Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Третье отделение при Николае I. Сыщики и провокаторы
.pdf
словные, совершенно бездоказательные обвинения,
вероятно, дошли до доносителя через толки и слухи,
выдуманные от праздности, и не заслуживают внимания, тем более что особы, до коих относятся обвинения, лично известны Государю Императору».
Уже в самом конце этого панегирика казенному благополучию идут ответы Дубельта на обвинения, предъявленные ему лично. Дубельт знал, что Николаю известно многое из того, о чем сообщал Шервуд, знал, что
император может простить все, кроме политического
вольномыслия; знал, наконец, что он любит при случае
щегольнуть солдатской прямотой и встретить у подчиненного открытый взор. Поэтому, отрицая все обвинения в стяжательстве, протекционизме и проч., он с честным и откровенным видом заявлял:
«Дубельт, служа тогда дежурным штаб-офицером
при генерале Раевском, в течение 9-ти лет был окружен
и находился в беспрерывных сношениях с Орловым,
князем Трубецким, князем Волконским, двумя братьями Муравьевыми, Пестелем, Бестужевым и другими,
и когда все эти лица почти беспрерывно находились
в Киеве и замышляли заговор против правительства,
несмотря на то он не принадлежал к их обществу, не
принадлежал потому, что они не делали ему подобного
предложения; а не делали ему оного весьма естественно
потому, что, конечно, не находили его к тому способным. В преданности же Дубельта к Орлову нет ничего
удивительного. Дубельт был его подчиненным и теперь
не отпирается, что любил и был предан своему начальнику, хотя никогда не разделял политических его мнений, а, напротив, часто оспаривал и порочил их».
Разумеется, все эти невинные прегрешения с избытком покрывались беспорочной службой в III Отделении, и не Шервуду было свалить эту крепкую и устойчи-
261
вую репутацию. Участь Шервуда была решена, статья
найдена — 875-я Свода Законов тома 15-го по изданию
1842 года: «За лживые доносы определяется доносителю то наказание, какому подлежал бы обвиняемый, если бы учиненный на него донос оказался справедливым»; соответствующая резолюция не замедлила воспоследовать. 5 января 1844 года фельдъегерского корпуса
подпоручику Седову дано было секретное предписание
отправиться в Смоленск и, явившись к гражданскому губернатору, с дозволения его превосходительства немедленно арестовать жительствующего там отставного подполковника Шервуда-Верного, одновременно опечатав
его бумаги; а 12 января, в 6 часов пополудни, за Шервудом захлопнулись ворота Шлиссельбургской крепости.
VI. ЗАКАТ ШЕРВУДА
Магнит показывает на север и на юг, — от человека зависит избрать хороший или дурной
путь жизни.
Козьма Прутков
Весь остаток жизни Шервуда уже не представляет ни
исторического интереса, ни интереса занимательного;
но, проведя нашего героя через пять глав повествования и взяв от него все, что он мог дать, мы чувствуем
некую обязанность сообщить читателю и о последовавших его трудах и днях, уже не блещущих былой энергией и изобретательностью.
Присоединив свое имя к числу шлиссельбургских узников, Шервуд ни по мотивам своего заключения, ни по
характеру своей прошлой деятельности не может претендовать на включение в ее славную «галерею». Да
и жилось ему там не так скверно. Уже через несколько
месяцев после ареста он получил разрешение переписываться с семьей, правда через благосклонную цензуру III Отделения и, как практиковалось тогда, без указания места своего пребывания. Родные кроме писем посылали ему и деньги, и, в общем, он чувствовал себя не
очень плохо. «Здоровье мое, сознаюсь тебе, сверх всякого ожидания поправилось почти совершенно», — писал
он сестре Елизавете 25 мая 1848 года. Кроме беспокойства о будущности детей, он никаких забот не испытывает: «Постарайся, мой друг, чтобы сыновья поступили
263
в университет; Константин изберет себе занятия сообразно с его расстроенным здоровьем, а Николай должен
непременно поступить в военную службу по окончании
курса в университете».
С крепостным начальством у него, по-видимому, также складывались добрые отношения. Вероятно, он умел
занять своими красочными рассказами коменданта Заборинского (а должность эта скорее располагала к мрачности, чем к веселью) и разжалобить его. По крайней
мере, в июле того же 1848 года Заборинский, уже ранее
устно ходатайствовавший перед Дубельтом о смягчении
участи Шервуда, снова обратился к нему «из христианского человеколюбия и внимания к домашним обстоятельствам» своего пленника. «Арестант сей, — писал
он, — пятый год безропотно несет крепостное заключение, с полной надеждой на монаршее милосердие и всепрощение. Видя шестерых детей, оставшихся без отцовских и материнских попечений и забот, он, как сердобольный отец, тем с большими слезами повергает себя
пред священнейшим троном Его Величества, умоляя
Монарха о помиловании. Я смею уверить себя, что Ваше
Превосходительство не оставит просьбы моей без внимания и, по свойственному Вам человеколюбию, изволит оказать зависящее от Вас содействие к исходатайствованию сему арестанту Всемилостивейшего прощения милосердного Монарха, ради бедствующей великой
семьи сего несчастного отца».
Шервуду было разрешено подать просьбу, но прощения он еще на этот раз не получил. В ноябре того же года Заборинский снова, и опять безрезультатно, ходатайствовал о его прощении. Уже в 1851 году новый комендант Шлиссельбурга, А. Троцкий, испросил Шервуду
разрешение подать просьбу шефу жандармов, попутно
сообщив, что арестанты Миллер и Олейничук «день ото
дня приходят в совершенное расстройство рассудка».
264
Шервуду такая судьба не угрожала, хотя и у него «ревматизм в груди дошел до такой степени развития, что
все медицинские пособия сделались недействительными». На этот раз Николай смягчил свою резолюцию, положенную на предыдущее прошение, — «он преопасный
человек и нигде не будет жить спокойно», — и Шервуду
было разрешено «провести остаток дней в кругу своего
семейства».
12 апреля 1851 года Шервуд вышел из Шлиссельбургской крепости, просидев в ней с лишком семь лет,
и был отправлен с жандармским офицером в свое смоленское имение, где ему надлежало безвыездно проживать под надзором полиции. Не уверенное в его дальнейших действиях и в том, что семь лет заключения
достаточно охладили его кипучий нрав, начальство сделало ему строгое внушение, чтобы он «ни во что, под
каким бы то предлогом ни было», не вмешивался.
Для Шервуда начались долгие годы вынужденного
бездействия, жалкого существования, без друзей, без
денег, без упоительного азарта интриг и авантюр, которым он привык себя взвинчивать в прошлом. Первоначально он еще, может быть, и лелеял какие-нибудь планы, но ни смиренный образ его жизни, ни полная показываемая им благонамеренность не могли смягчить
правительство. В конце августа 1851 года, спустя несколько месяцев после прибытия его в Смоленск, жандармский генерал-майор Романус донес по начальству,
что «подполковник Шервуд-Верный живет без выезда
в имении детей его, в Смоленском уезде, в селе Бобыри,
где занимается распоряжением по хозяйству и чтением
дозволенных книг. С прибытия Шервуда-Верного в село Бобыри некоторые из соседей, знавшие его до отправления в Шлиссельбургскую крепость, посетили
его, но как он не заплатил им за визит, то и те более уже
у него не бывают. В образе мыслей Шервуда-Верного
265
заметно раскаяние, а за освобождение его из крепости
благодарность к Вашему Сиятельству: он жалуется, что
у него водяная в груди, и, как говорят, то тяготят его
долги, которые будто бы простираются до 170 тысяч
рублей серебром».
Все было напрасно. Когда, вслед за этим отзывом
своего надзирателя, Шервуд обратился к Дубельту
с просьбой о полном помиловании, ходатайство это
было отклонено, несмотря на якобы благожелательное
отношение Дубельта к своему врагу. На прошении Шервуда мы находим пометку: «Граф об этом и докладывать не смеет: одно время даст ему на это право».
Между тем Шервуд освятил законным браком свою
связь со Струтинской, тоже находившейся в весьма неприглядном положении. Несмотря на заключение мировой с ее бывшим мужем, она никак не могла добиться ввода во владение, и процессы ее все еще не приближались к долгожданному концу. Так как имение ее
находилось в Оршанском уезде Могилевской губернии,
то Шервуду по случаю брака было сделано послабление — он получил разрешение ездить по Смоленскому
и Оршанскому уездам, да и то каждый раз с особого
разрешения местного начальства и под неусыпным полицейским наблюдением.
Все просьбы его о помиловании и о денежном вспомоществовании натыкались на один и тот же ответ —
«рано». Тщетно жандармские власти уверяли, что «в его
поведении, жизни и образе мысли» ничего предосудительного не замечается. Наконец 1854 год принес Шервуду некоторую надежду. Началась Крымская война,
и как будто появился повод напомнить о себе. Патриотические чувства Шервуда, как оказалось, не ослабли,
и снова III Отделение получает от него письмо.
Перечислив все постигшие его невзгоды, Шервуд
вместе с тем «не мог скрыть» от графа Орлова, к которо-
266
му он непосредственно обращался, что «каждая капля
пролитой русской крови отзывается в его сердце самым
сильным страданием, самым сильным оскорблением.
Чувствую в себе еще довольно и сил, и способностей
в настоящее время быть полезным отечеству...»
«Ваше Сиятельство, — пишет далее Шервуд, — прошло уже одиннадцать лет, как я под тяжким наказанием
за свои ошибки. Умоляю, Ваше Сиятельство, довершить
Ваше благодеяние исходатайствованием мне перед Государем Императором помилования; что же касается до
роду службы, которую я желал бы избрать, назначив меня состоять по кавалерии, позвольте, Ваше Сиятельство,
мне обратиться тогда к Вам, я вполне уверен, что Ваше
Сиятельство, по свойственным Вам благородным и возвышенным чувствам, не захотите лишить меня в настоящее время быть истинно полезным Отечеству, и прошу
Ваше Сиятельство верить, в чем призываю и Бога в свидетели, что, несмотря на крайность, до которой я доведен, вовсе не личные выгоды заставили меня утруждать
Ваше Сиятельство принять уверение моего глубокого
к Вам уважения и совершенной преданности, с чем останусь навсегда
Вашего Сиятельства, милостивого государя, покорнейший слуга
Иван Шервуд-Верный
25 июля 1854 г.
Гор. Орша».
Но и эта попытка оказалась тщетной. Из переписки
на полях прошения между Дубельтом и Орловым видно,
что последний, не без влияния своего помощника, счел
«неудобным входить в доклад о сем». И только когда отшумела канонада у севастопольских фортов и официальная Россия с горестью проводила в усыпальницу Петропавловского собора того, кто в течение тридцати лет дер-
267
жал ее за узду своей крепкой солдатской перчаткой,
только тогда для Шервуда пришел час облегчения. Новое царствование началось освобождением декабристов — не могло оно забыть и их предателя. Кстати,
и долголетний враг Шервуда — Дубельт оказался вынужденным расстаться со своим местом. После коронации
Шервуду разрешено было жить, где он пожелает.
О том бедственном положении, в котором находились Шервуд и его жена, мы знаем от Маркса, встречавшегося с ними в Смоленске в 1857 году. Правда, Шервуд умел скрывать перед лицом провинциального общества свои материальные затруднения благодаря
свойственной ему гордой повадке и высокомерному обращению. Скромно маскируя свои последние неудачи,
он умел выставлять на передний план былые высокие
заслуги. «...Положение и самого его, и его супруги было
очень стесненное: финансы их были плохи, доходы
с деревушки ничтожны, пенсия из капитула тоже, а спасительного в таких случаях кредита у них не заводилось; несмотря на то что вся смоленская знать и даже,
что еще важнее, все капиталисты, и сам даже услужливейший и благодетельнейший Ицка Закошанский*, относились к нему с подобострастным почетом. Что ни
говорите, — а Верный!»
Можно думать, что при всей выдержке его характера стойкость, с которой Шервуд противостоял судьбе,
была в значительной степени напускной. Обитание
в номерах «Hotel de la Stolarikka» вряд ли отвечало его
желаниям и удовлетворяло требованиям, которые он
предъявлял к жизни. И весной 1858 года он оказался
в Петербурге, снова пытаясь напомнить о себе.
На этот раз он решился обратиться к брату императора, великому князю Константину Николаевичу, мо-
* Известный смоленский богач того времени.
268
жет быть по аналогии с его предшественником, бывшим
покровителем Шервуда, великим князем Михаилом
Павловичем. Рассказав о своих невзгодах и мимоходом
обеляя себя упоминаниями, что «в деле Баташева... нисколько не был виновен, но по интригам так хотели Государю Императору доложить», что «записку о нравственном состоянии России», столь много ему повредившую, он представил «по желанию блаженной памяти...
великого князя Михаила Павловича», он тут же приводит обычное объяснение своих злоключений: «Ваше
Императорское Высочество, с Вашим проницательным
взглядом, легко поймете, что оно почти не могло быть со
мной иначе, я человек бедный и без всякой протекции,
слишком много оставалось родных у декабристов
1825 года, а интриги, Ваше Высочество, чего не делают».
Переходя далее к изложению в самых жалостливых
тонах своего бедственного положения («не имею дневного пропитания»), Шервуд просил о назначении ему
единовременного вспомоществования, «ибо в продолжении многих лет живет только тем, что может занять», но тут же со своим обычным достойным видом
прибавлял, что «чувствует себя в силах еще быть истинно полезным царю и отечеству, и если Государю Императору неугодно будет по каким-либо причинам, чтобы я поступил в военном чине на службу здесь, в С.-Петербурге, то умоляю Ваше Императорское Высочество
исходатайствовать мне, по чину моему, казачий полк
в Грузии...». Как видим, некоторые идеи и планы оказались у Шервуда довольно устойчивыми.
Гоголевский министр, как известно, уверял капитана
Копейкина, что в России, некоторым образом, никакая
служба не остается без вознаграждения. «Спасителю
отечества» было пожаловано... 200 рублей серебром.
Конечно, не о такой сумме думал Шервуд, когда пода-
269
вал свою просьбу. В службе ему было отказано, и немудрено, что через несколько месяцев жена его подала
на высочайшее имя следующую, не лишенную литературной выразительности и пафоса (если не считать последней, крайне обыденной фразы) петицию:
«3 ноября 1858 года
Ваше Императорское Величество!
Государь надежа!
Преклони ухо Твое и услыши глас рабы Твоей в день
скорби ее вопиющей к Тебе; нет человека, Государь, без
греха, но тот, кто спас отечество от безначалия, тот, который предохранил Александра благословенного от посягательства на жизнь его (чему служит доказательством
высочайший герб, ему выданный), тот, — говорю я, —
раба Твоя, через гонение и месть семь лет страдал как
преступник, в четырех стенах в заточении, тот не имеет
теперь ни хлеба, ни службы 60-ти лет.
Этот человек есть муж мой Шервуд-Верный, а потому, повергаясь пред престолом Твоим, прошу устроить
его: или пенсию, или службой по милосердию Вашему.
Крайность до того велика, что на квартире, где жили, все
вещи удержаны и вынуждены переехать в нумер.
Вашего Императорского Величества,
Всемилостивейший Государь,
верноподданная Фридерика,
жена Шервуда-Верного».
Ни пенсии, ни службы Шервуд не получил, но 200 руб-
лей ему снова бросили. Очевидно, он был уязвлен отношением правительства и, демонстрируя обиду и гордость
(он ведь любил дать почувствовать в себе англичанина), перестал обращаться с просьбами, предоставив это
дело жене. Таким образом, она получила в мае 1859 года еще 200 рублей, а в августе — 150. Но, конечно, все эти
270
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]