Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Третье отделение при Николае I. Сыщики и провокаторы
.pdf
шпионаж и провокация. Нужно, впрочем, отметить, что
агентами на первых порах часто являлись доносители
добровольные, и только постепенно собирался кадр
профессиональных шпионов и провокаторов. «Со времени войны с французами, — заносил 7 апреля 1807 года в свой дневник С. П. Жихарев*, — появился в Москве особый разряд людей под названием „нувелистов“,
которых все занятие состоит в том, чтоб собирать разные новости, развозить их по городу и рассуждать о делах политических». Опыт французской полиции говорил, что подобные люди, благодаря своим широким
общественным связям и повсеместной принятости, могут оказывать в агентурной службе чрезвычайно важные услуги — преемник Фуше, Савари, характеризуя
в своих мемуарах эту общественную разновидность, называет ее для полиции «драгоценной». По этим двум
путям и направились устремления Министерства полиции, вскоре окончательно реорганизованного, по
словам графа В. П. Кочубея, в министерство шпионства. В записке на высочайшее имя, поданной Кочубеем в 1819 году, когда он принимал полицейское ведомство обратно в лоно Министерства внутренних дел, система Балашова описывается следующим образом:
«Город закипел шпионами всякого рода: тут были
и иностранные, и русские шпионы, состоявшие на жалованьи, шпионы добровольные; практиковалось постоянное переодевание полицейских офицеров; уверяют даже, что сам министр прибегал к переодеванию.
Эти агенты не ограничивались тем, что собирали известия и доставляли правительству возможность предупреждения преступления, они старались возбуждать
преступления и подозрения. Они входили в доверенность к лицам разных слоев общества, выражали не-
* Жихарев С. П. Записки современника. С. 381.
171
удовольствие на Ваше Величество, порицая правительственные мероприятия, прибегали к выдумкам, чтобы
вызвать откровенность со стороны этих лиц или услышать от них жалобы. Всему этому давалось потом направление сообразно видам лиц, руководивших этим
делом. Мелкому люду, напуганному такими доносами,
приходилось входить в сделки со второстепенными агентами Министерства полиции, как напр., с Сангленом
и проч. ...»*
Затянув паучьей сетью шпионажа страну, Балашов
создал себе независимое и выгодное положение в первом ряду бюрократического строя. Но стремление
вверх и любовь к интриге оборвали его расцветавшую
карьеру. Честолюбие министра полиции не могло помириться с первенствующим положением Сперанского,
и он совместно с графом Армфельдтом, тоже любопытным типом «изящного и оплачиваемого изменника»,
повел сложную интригу против пошатнувшегося в доверии императора новоявленного законодателя. Балашов не отдавал себе отчета в том, что значение Сперанского, застилая, правда, его самого, вместе с тем служит
своеобразным громоотводом от монарших подозрений
и гнева. После падения Сперанского они в первую очередь обратились на министра, растущая роль и опасные
связи которого намечали самые рискованные перспективы. «Мне Пален не нужен, — пришел наконец к выводу император, — он хочет завладеть всем и всеми, это
мне нравиться не может»**. С началом войны 1812 года
Балашов, впрочем, сохраняя титул министра до самого
закрытия министерства, фактически получает отставку
и отправляется в армию, где, по-видимому, принимал
участие в организации военной полиции.
* Корф М. А. Деятели и участники падения Сперанского // Рус-
ская старина. 1902. Т. CIX. С. 487–488, примеч.
** Цит. по: Пресняков А. Е. Александр I. Пг., 1924. С. 184.
172
Роль Министерства полиции в то время ясно характеризуется тем, что временным председателем Совета Министров был назначен заместитель Балашова,
С. К. Вязьмитинов. Но при нем, несомненно, деятельность министерства падает; были ли тому причиной
преклонный возраст его, лишивший его возможности
лично принимать, подобно Балашову, участие в полицейских авантюрах и, конечно, отражавшийся на размахе его энергии, или просто неумение и неприспособленность нового министра, но значение ведомства
уменьшается, так что после смерти Вязьмитинова ему
и не подыскивали преемников, превратив министерство снова в особое отделение Министерства внутренних дел, где граф Кочубей, не желавший марать свою
аристократическую репутацию постыдным промыслом
шпиона и, по словам Вигеля, «как бы гнушавшийся
этою частью», предоставил полиции значительно более
скромное положение.
Неудачные попытки полицейской организации привели к новому разделению сыскных органов, поставленных под взаимный контроль. Вместо одного «искусника
Фуше» появилось несколько. Так, столичная полиция,
бывшая, как можно видеть из цитированных выше замечаний Кочубея, одним из основных интересов упраздненного министерства, выделилась в особенную
часть под началом с.-петербургского военного генералгубернатора Милорадовича*. Столь деликатное дело
было, однако, не совсем по плечу этому лихому «отцукомандиру», и, несмотря на несомненную его преданность, наряду с его полицией имелись и другие тайные
организации. «В Петербурге, — пишет А. И. Михайловский-Данилевский, — была тройная полиция: одна
* Ср. у Вигеля: «Незадолго перед тем граф Милорадович, сам
собою, из самого себя сочинил нечто в виде министра тайной полиции». — См.: Русский вестник. 1865. Т. 8. С. 597.
173
в Министерстве внутренних дел, другая у военного генерал-губернатора, а третья у графа Аракчеева; тогда даже
называли по именам тех из шпионов, которые были
приметны в обществах, как-то: Новосильцова, князя
Мещерского и других». Специальная полиция создавалась в армии — с 1815 года стали формироваться жандармские полки. «В армиях было шпионство также
очень велико: говорят, что примечали за нами, генералами, что знали, чем мы занимаемся, играем ли в карты
и тому подобный вздор»*. Специальные поручения получали и отдельные лица, как граф Витт, организовавший тайное наблюдение в южных губерниях.
Разношерстность и спутанность надзора доходили
до такой бессмыслицы, что сам без лести преданный
императору граф Аракчеев находился под бдительным
наблюдением агентов своего коллеги и до некоторой
степени конкурента Милорадовича. «Квартальные следили за каждым шагом всемогущего графа, — вспоминал декабрист Батеньков. — Полицмейстер Чихачев
обыкновенно угодничал и изменял обеим сторонам.
Мне самому граф указал на одного из квартальных, который, будучи переодетым в партикулярное платье,
спрятался торопливо в мелочную лавочку, когда увидел
нас на набережной Фонтанки». Города кишели шпионами, зорко следившими за каждым происшествием, из
которого можно было создать «дело» и состряпать донос. Получая скудное жалованье, они ложились на
обывателя тяжелым дополнительным налогом. Особенно трудно приходилось тем, у кого не было достаточно твердой руки, чтобы в нужную минуту опереться
на нее в борьбе с аппетитами полицейских ищеек. Знакомый нам по первой главе иностранец Май, несомнен-
* Михайловский-Данилевский А. И. Записки о вступлении на
престол императора Николая I // Русская старина. 1890. Т. LXVIII.
С. 512–513.
174
но имевший неприятную необходимость познакомиться с нравами петербургской полиции, несколько раз
в своих записках останавливается на характеристике ее
нравов. С горечью обиженного человека он безжалостно рисует портрет полицейского агента, беззастенчиво
наглого в своих вымогательствах и почтительно-униженного, лишь только его ушей коснется звон серебра.
Правда, одновременно автору приходится сознаться,
что иностранцы не только терпят от полиции, но зачастую и сами приходят к ней на помощь и тогда своими
повадками мало чем отличаются от туземных агентов.
В этих ролях подвизаются и немцы, и итальянцы, и даже французы, — по словам Мая, он краснел, когда писал эти строки.
Что общая оценка верна, что здесь мы не имеем
злостного поклепа со стороны пострадавшего от преследований русской полиции иностранца, можно убедиться
на основании полицейских же донесений о «толках
и настроениях умов в России» того времени. Так, о столичной секретной полиции говорили, что она «большею частью поручена была Фогелю... который расстроил до основания сие учреждение. Известность Фогеля,
его развратность превращают сию полицию в коварное
ябедничество, в притязательное отягощение публики,
особенно иностранцев, и наносят вред полицейским
распоряжениям всего правительства, кои, при настоящем времени, лишь облагородствованием своим могут
приносить существенную пользу»*.
Хотя правительство и держалось довольно высокого
мнений о своей системе («Наша внешняя полиция не
оставляет желать ничего лучшего», — писал императору
министр внутренних дел граф Кочубей), на самом деле
она приносила не очень богатые плоды. Сбивчивость
* Русская старина. 1881. Т. XXXII. С. 671.
175
и неуверенность правительственных распоряжений толкали полицейские органы в самые различные стороны,
а персональный их состав не обладал достаточной квалификацией для самостоятельных действий. Добровольные шпионы, вербовавшиеся из более высоких общественных слоев, нагромождали в своих донесениях
небылицы и нелепицы, что хотя и вызывалось их усерднейшим рачительством, но ставило правительство в затруднительное положение. Что же касается до профессионалов, то именно о них писал Батеньков: «Разнородные полиции были крайне деятельны, но агенты их
вовсе не понимали, что надо разуметь под словами карбонарии и либералы и не могли понимать разговора
людей образованных. Они занимались преимущественно только сплетнями, собирали и тащили всякую дрянь,
разорванные и замаранные бумажки, и доносы обрабатывали, как приходило в голову. Никому не были они
страшны...»*.
Дело кончилось грандиозным скандалом. О существовании охватившего всю страну заговора начальника
столичной полиции графа Милорадовича осведомила
только пуля Каховского. Начавшееся в грохоте декабрьских пушек царствование прежде всего озаботилось реорганизацией полицейского наблюдения. Так возникло III Отделение.
«Император Николай стремился к искоренению
злоупотреблений, вкравшихся во многие части управления, и убедился из внезапно открытого заговора,
обагрившего кровью первые минуты нового царствования, в необходимости повсеместного более бдительного надзора, который окончательно стекался бы в одно
* Русские пропилеи. Т. II. М., 1916. С. 106–107.
176
средоточие; государь избрал меня для образования
высшей полиции, которая бы покровительствовала
утесненным и наблюдала за злоумышлениями и людьми, к ним склонными».
Так объяснял граф Бенкендорф в своих записках, составлявшихся в назидание потомству, причины учреждения III Отделения. Если отбросить стереотипную лицемерную фразеологию, то из этой напыщенной тирады можно извлечь некое зерно истины. Действительно,
непосредственным поводом образования нового полицейского ведомства было восстание декабристов.
Еще в тот морозный вечер, когда на Петровской площади шло мытье да катанье и свежим снегом затиралась
только что пролитая кровь, а в ближайших улицах караульные пикеты вылавливали из дворов мятежных солдат, в Зимнем дворце были установлены основные приемы следовательской работы. Сыском и следствием начиналась новая полоса русской жизни, и с первых же
дней встал вопрос, как превратить этот сыск в постоянно действующую силу для охраны официально незыблемых, а по существу довольно шатких устоев русского
самодержавия.
На помощь правительству пришел своеобразный общественный подъем, подъем реакционных сил. Все те,
чье благополучие зиждилось на твердости крепостнического строя, стремились сплотиться вокруг царского знамени, прийти на помощь новому монарху, поражающему гидру революции, и уверить его в своей преданности.
На это толкали и общеклассовые интересы, и заманчивые возможности личного возвышения. Ушаты холопского красноречия полились на Николая в письмах его
верноподданных. «Младый законный царь России, приемля бразды правления твердою, сильною рукою, должен пленять сердца не только мужеством и благостию,
но предприятиями великими, необыкновенными», —
177
писали ему канцелярские чиновники и «простые российские дворяне»*.
Итак, поддержка консервативных групп была обеспечена. Как же и с кем вести борьбу? Бенкендорф, говоря о людях, «склонных к злоумышлениям», указывает и корень зла: «Число последних выросло до ужасающей степени с тех пор, как множество французских
искателей приключений, овладев у нас воспитанием
юношества, занесли в Россию революционные начала
своего отечества, и еще более со времени последней
войны, через сближение наших молодых офицеров
с либералами тех стран Европы, куда заводили нас наши победы»**.
Для Бенкендорфа все дело сводилось к злокозненному действию французской революционной бациллы
и к ставшему уже тогда трафаретным объяснению декабристского движения наполеоновскими походами.
Французская болезнь — это, как мы знаем, был и диагноз Милорадовича — Фогеля, ревностно искоренявших
якобинскую заразу. Но отзыв шефа жандармов — это
уже testimonium paup eritatis***, потому что его собственные подчиненные гораздо вернее и острее оценивали
и причины декабрьского восстания, и последующие настроения различных классовых групп.
В ежегодных отчетах III Отделения можно найти
отзывы и характеристики, показывающие, что фактические его руководители довольно ясно отдавали себе
отчет в опасностях как крестьянского, так и рабочего
вопроса; не закрывали они глаз и на недостатки правительственного механизма и вместе с тем определяли
довольно точно ту среду, из которой надо ждать нового
* Шильдер Н. К. Император Николай I. Т. I. С. 664–666.
** Там же. С. 465–466.
*** Буквально: свидетельство о бедности (лат.) — недомыслие,
скудоумие.
178
протеста, — интеллигентную дворянскую молодежь, не
перестававшую бурлить и после разгрома декабристов.
Вражеские ряды были раздроблены и не организованы, и, пока к ним не присоединились новые слои интеллигенции разночинной, николаевское правительство действовало довольно успешно. Но для того, чтобы бороться с крамолой, нужно было укрепить связи
власти с дворянством и новым нарождающимся слоем, — союз, давший в последние годы александровского
царствования заметные трещины. В протесте декабристов было много черт общедворянского недовольства,
и Николай не оставил без внимания советы своих «друзей 14-го декабря» («mes amis du guatorze» — так называл он их впоследствии), повелев даже составить специальный «свод» их показаний с критикой государственного устройства России.
Так под шум пушек и заупокойные молебны над пятью повешенными зачиналась новая глава в истории
русского полицейского режима, глава, в которой кризис всего общественного строя тесно переплетался с нежеланием представить себе этот кризис во всей его глубине и стремлением во что бы то ни стало, даже ценой
некоторых уступок, сохранить существующий порядок.
«Стремление влить новое вино в старые мехи, притом
в такой умеренной дозе, чтобы мехи не пострадали,
и укрепить устарелые формы от напора нового содержания всеми силами власти — характерная черта николаевской политики»*.
Превыше всего ставивший дисциплину и из всех общественных организаций симпатизировавший только
военной, Николай сам относился к своим государственным обязанностям с добросовестностью исполнительного ротмистра. Он стремился принимать личное уча-
* Пресняков А. Е. Апогей самодержавия. Л., 1925. С. 41.
179
стие в разрешении всякого дела, независимо от его масштабов и значения. Не доверяя бюрократической
системе управления, особенно широко развернувшейся
со времени административных реформ его брата, он
пытался превратить всю несметную чиновническую
массу, от министров до коллежских регистраторов,
в покорных исполнителей царской, и только царской,
воли. Не имея возможности одеть в цветной мундир все
приказное сословие, он удовлетворился тем, что создал
свою собственную военную «опричнину» в виде жандармского корпуса и центральным нервом всего правительственного аппарата сделал свою личную канцелярию, в которой особенное значение получило знаменитое ее III Отделение.
«События 14-го декабря и страшный заговор, подготовлявший уже более 10 лет эти события, вполне доказывают ничтожество нашей полиции и необходимость
организовать полицейскую власть по обдуманному плану, приведенному как можно быстрее в исполнение...»
Так писал будущий граф и главноуправляющий
III Отделением А. X. Бенкендорф в записке, поданной
им зимою 1826 года, вскоре после начала следствия по
делу декабристов. Констатируя совершенно очевидный
факт неудовлетворительной постановки дела полицейского наблюдения, он тут же предлагал план его преобразования, одновременно делая очень прозрачные намеки личного свойства: «Для того чтобы полиция была
хороша и обнимала все пункты Империи, необходимо,
чтобы она подчинялась системе строгой централизации, чтобы ее боялись и уважали и чтобы уважение это
было внушено нравственными качествами ее главного
начальника...»*
* Записка эта приведена Шильдером в сочинении «Николай I»,
а также в «Русской старине» (1900. Т. CIV. С. 615–616).
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]