Третье отделение при Николае I. Сыщики и провокаторы

архивную «справку» о данном обвиняемом или проси­теле. И если на него специального дела заведено не бы­ло, архив отвечал, что сведений нет. Только в 70-х го­дах был налажен справочный аппарат, использовавший не только обложки, но и содержание делопроизводства.

в 3000 рублей, чтобы иметь возможность следить за всем с большею деятельностью и с большим успехом».

10 августа Фок жалуется снова, на этот раз уже на слежку, установленную городской полицией за его соб­ственной агентурой: «Полиция отдала приказание сле­дить за моими действиями и за действиями органов надзора. Полицейские чиновники, переодетые во фра­ки, бродят около маленького домика, занимаемого мною, и наблюдают за теми, кто ко мне приходит... Ко всему этому следует прибавить, что Фогель и его спо­движники составляют и ежедневно представляют воен­ному губернатору рапортички о том, что делают и гово­рят некоторые из моих агентов».

В 1848 году «министр внутренних дел получил уве­домление о поведении Петрашевского. Он поселил од­ного шпиона, в качестве торговца табаком, в доме Пе­трашевского, чтобы войти в доверие его прислуги, а другого, по фамилии Антонелли, официально при­численного к Министерству иностранных дел, обязали сообщать министерству о заседаниях общества. Счаст­ливый своим открытием, Перовский докладывает о нем государю, но, может быть, вы думаете, что он шепнул об этом и своему коллеге по тайной полиции, графу Ор­лову? Боже сохрани! Он потерял бы тогда отличный случай доказать царю, что тайная полиция состоит из ничтожеств. Перовский хочет оставить себе одному честь спасения отечества. Поэтому граф Орлов в тече­ние шести месяцев не знает об этом большом деле; Пе­ровский потирает себе руки и ухмыляется. К сожале­нию, он не может велеть государю хранить тайну: в ми­нуту гнева государь, прежде чем его птицелов успел протянуть все силки, сказал графу Орлову, что у его ищеек нет нюха, что это — сопливые собаки. Оскорб­ленный в своем самолюбии, граф Орлов собирает све­дения и докладывает царю, что министр внутренних дел, чтобы возвысить себя, наговорил его величеству всякого вздора, что дело это совсем не так значительно, как его описывают, что не надо разукрашивать его осо­бенно в глазах иностранцев, и, приняв некоторые па­триархальные меры против главных вождей, можно прекратить дело без шума и скандала. Тогда Перовский, боясь, как бы столкновение мнений не выяснило прав­ду, как бы не нашли только зародыш заговора, далеко не достигшего приписываемых ему размеров, и опаса­ясь, что вследствие этого ему не будет дан в вознаграж­дение графский титул, упрашивает царя отсрочить арест виновных... Но у государя хватило терпения только на восемь месяцев; статья в „Za Semaine“, которая, обсу-

ждая венгерские дела, говорила, что скоро у царя будет много своих хлопот, была каплей, переполнившей ча­шу. Царь не внимал убеждениям Перовского и назна­чил набег в ночь на 23 апреля (5 мая) 1849 года. Взаим­ное недоверие между начальниками двух полиций бы­ло так сильно, что каждый послал своего помощника. Со стороны графа Орлова был генерал Дубельт, а со стороны Перовского — Липранди...

Как только первые подсудимые, в числе 48, были приведены утром в канцелярию графа Орлова, он имел удовольствие убедиться собственными глазами в том, что доклады Перовского были не вполне точны, по крайней мере в смысле личной значительности заговор­щиков. Среди обвиняемых, на которых падали самые тяжелые подозрения, был мальчик 14–15 лет, жандар­мы разбудили его рано утром, и он мирно доканчивал свой сон в зале канцелярии, пока его не разбудил вне­запно громкий голос графа Орлова: „Что заставило вас устроить заговор, а?.. Вас слишком хорошо кормили, су­кины сыны, вы с жиру беситесь!“ Этот взрыв гнева не был притворством знатного графа; он был искренен, по­тому что видел перед собой молодых людей, при помо­щи которых министр внутренних дел чуть было не под­ставил ему знатную подножку»*.

В лице Антонелли, действовавшего в кружке петра­шевцев, мы сталкиваемся с типичным провокатором. Не гнушалось провокации и III Отделение, но ему редко удавалось применить ее с пользой. Чтобы застращать Николая, жандармы частенько выдумывали «загово­ры», но при ближайшем рассмотрении все эти «государ­ственные преступления» оказывались блефом. Появи-

лись даже кустари провокации, на собственный риск и страх выдумывавшие «тайные общества». В этом смысле весьма поучительны истории Медокса и Шерву­да, которых мы коснемся в следующей главе.

Наш очерк структуры III Отделения был бы непо­лон, если бы мы умолчали о заграничной агентуре. Ди­пломатический шпионаж существовал издавна. Агенты его комплектовались преимущественно из иностранцев и давали сведения не только по вопросам международ­ной политики, но освещали и внутреннюю жизнь, и ре­волюционное движение европейских государств. Дело это, однако, было распылено по различным ведомствам и только с 30-х годов начинает объединяться в руках III Отделения.

налицо и боролся за власть с торговым, но последний по­ка был настолько силен, что не шел ни на одну явную уступку, стараясь закупить своего соперника тайными поблажками»*. Эта борьба промышленного и торгового капиталов и взаимное их друг к другу приспособление и определяют расстановку классовых сил эпохи.