Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Становление советской политической системы. 1917-1941 годы
.pdf
— 81 —
На возможность взаимодействия повстанческого движения и белого
фронта рассчитывало и разведотделение штаба Донской армии. В августе 1918 г. сотрудник разведки, есаул А. П. Падалкин был командирован
в Борисоглебск для связи с местным Союзом унтер-офицеров и подготовки антисоветского восстания. Спустя год, летом 1919 г. Падалкин,
будучи уже сотрудником особой части Отдела пропаганды, получил задание от штаба 4-го Донского корпуса генерала К. К. Мамонтова и лично от полковника Хартулари установить контакт с «зеленоармейцами»
для их перехода в ряды Белой армии. Оформив подложные документы
в ростовской милиции, Падалкин удачно перешёл фронт, однако, вскоре
был задержан как «перебежчик». Затем ему удалось бежать и вернуться
в Ростов, проведя в советском тылу около четырех месяцев.
Неплохие перспективы сотрудничества с повстанцами отметил и сам
генерал Мамонтов в своем выступлении на Донском Круге в сентябре
1919 г. И хотя отдельных повстанческих подразделений в составе корпуса ему создать не удалось, местным крестьянам было роздано немало
оружия, захваченного на складах советского Южного фронта.
После арестов руководящего состава московского антисоветского
подполья осенью 1919 г. его активность существенно снизилась. Ставка
Главкома уже не могла рассчитывать на получение необходимой развединформации, а составление проектов политических и экономических
программ теряло смысл. Следует отметить, что ни Леонтьев ни Щепкин
не раскрыли большей части контактов подполья. Щепкин ограничился
общими высказываниями о своем отношении к Советской власти и обоснованием неправомерности его ареста.
Таким образом, для деятельности антисоветского подполья в кон-
це 1918–1919 гг. характерно стремление выполнять определенные,
конкретные задачи, связанные с разведкой. В последующий период
(1920–1922 гг.) подполье перейдёт к более активному сотрудничеству
с разворачивающимся повстанческим движением в Советской России.
Наряду с этим, антисоветская агентура будет стремится к «внедрению»
в органы советского и, даже, партийного аппарата, ради их внутреннего
«перерождения», эволюции в сторону «нормального буржуазного развития», связанного с проведением НЭПа. Не случайно именно в эти
и последующие годы в среде части русской эмиграции стали популярны
не только идеи «сменовеховства» и «возвращения на Родину», но также
идеи так называемого «термидора» — политического перерождения советской системы.
В марте 1921 г. русская эмиграция получила сведения о начав-
шемся восстании в Кронштадте. Кронштадское восстание, связанное
— 82 —
с забастовками рабочих на ряде заводов Петрограда (в частности,
с так называемыми «волынками» на Путиловском и Балтийском судостроительном заводах) доказывало тезис о фактически самостоятельной
деятельности антибольшевистской оппозиции в РСФСР, для которой
наличие эмигрантских структур Белого движения отнюдь не означало
необходимости обязательного сотрудничества с ними. Программные заявления, принятые восставшими (1 марта на собрании команд 1-й и 2-й
бригад линейных кораблей) подтверждали, что кронштадтцы выражали
позиции, прежде всего, антибольшевистского движения, и лишь отчасти
Белого дела: «Немедленно отстранить коммунистическую партию от
правления государственного руля России; Всеобщее народное тайное избирательное право в Советы; упразднить особые отделы, чрезвычайные
комиссии, особые тройки…; заводы и фабрики передать их владельцам;
на заводах и фабриках учредить рабочий государственный контроль…;
свобода торговли…; из фонда государственной земли дать безземельным
и малоземельным крестьянам земли постольку они могут обрабатывать
их без эксплуатации чужих сил». Состав руководящих органов восставшего Кронштадта также не давал возможности утверждать о некоем
«белогвардейском заговоре». Временный революционный комитет состоял из членов партий левых эсеров, РСДРП (меньшевиков) и энесов
и возглавлялся левым эсером С. М. Петриченко. И только Полевой
штаб восставших во главе с «командиром крепости» (бывшим начальником артиллерии Кронштадта, военспецом РККА) генерал-майором
А. Н. Козловским и несколькими морскими офицерами мог показаться
действительно «белогвардейским». По весьма критичной оценке бывшего члена Правительства Юга России Н. В. Савича восстание «рабочематросской среды» хотя и «расшатывало твердыню большевизма», но
отражало «резко антисоциалистическую, антисемитскую и реакционную психологию обезумевшей толпы». Бунт «матросской вольницы»
«не показывает их просветление, скорее, там видны признаки самой
буйной Разинщины, смешанной с Керенщиной чистой воды. Керенщина
развратила активные силы низов, хуже большевизма, и борьба за Учредилку в этих слоях имеет в виду борьбу за Керенщину».
Несмотря на очевидное отсутствие в идеологии восставших стремления следовать программным установкам Белого дела, эмигрантские
группировки незамедлительно приступили к работе по созданию вокруг Кронштадтского восстания нового центра по «борьбе с большевизмом». После его подавления (17–18 марта) и отступления остатков
восставшего гарнизона и корабельных команд в Финляндию стремление
к руководству бывшими повстанцами выразили военная эмиграция
— 83 —
и политические структуры, преемственно связанные с Белым делом (Совещание послов, командование Русской армии и другие). Показательно
обращение Врангеля к своему представителю в Финляндии, члену ЦК
кадетской партии и редактору газеты «Новая Русская жизнь», бывшему
ректору Петроградского университета профессору Д. Д. Гримму. В письме от 31 марта 1921 г., отправленном из Константинополя, Главком просил его выяснить «доминирующие настроения» среди кронштадтцев,
определить возможность их использования в качестве «сплочённой
войсковой единицы».
Готовность сотрудничать с «военной реакцией», а не с недавними
«социалистическими союзниками» (эсерами и меньшевиками) выражали и сами, оказавшиеся в Финляндии, руководители восстания. За
подписью генерала Козловского, Петриченко, а также секретаря Ревкома, бывшего штурмана Э. Кильгаста, начальника штаба крепости,
бывшего капитана Е. Н. Соловьянова и начальника оперативного отдела
крепости, бывшего подполковника Б. А. Арканникова было составлено
два обращения к Коменданту Карельского Военного сектора с просьбой
предоставить им статус «интернированных со всеми правами, присвоенными лицам этой категории по законам Финляндской Республики».
Аналогичное обращение было также отправлено к Гримму. От имени
Петриченко, командира бригады лагеря форта Ино Иванова, командира
560-го крепостного пехотного полка П. Краснекова, бывшего командира
линкора «Петропавловск» С. Христофорова и командира морского было
сделано заявление о готовности «объединиться со всеми противобольшевистскими группами» для «скорейшего свержения коммунистов».
Непременными условиями подобного объединения выдвигались три
пункта: «закрепление земли» за крестьянами в собственность, «свобода
профсоюзов для рабочих», «признание самостоятельности окраинных
государств». В тактическом отношении признавался и «опыт трехлетней
борьбы с коммунистами» и «опыт кронштадтского восстания», подтвердивший эффективность «популярного» лозунга «Власть Советам, а не
партиям!» — в качестве «удобного политического маневра, вызвавшего
раскол в среде коммунистов». «Кронштадтские повстанцы» были готовы
«принимать указания» и «пользоваться информацией» от белоэмигрантских структур, но при этом требовали «свободы действий — в смысле
активного выступления в Петрограде или другом месте». Отдельным
пунктом в тактике борьбы признавался отказ от «наплечных погон»,
ставших признаком «исконных врагов» в понимании «несознательной
массы». Эти пункты отражали эволюцию политической программы
антибольшевистского движения после кронштадтских событий. Можно
— 84 —
отметить, что принципиально важный лозунг «Власть Советам, а не
партиям!» увязывался с формулой: «Впредь, до победы над коммунистами». Данные тезисы были обозначены также в письме к Врангелю
(31 мая 1921 г.), те же «авторы» (Петриченко, Иванов, Краснеков, Христофоров, Курвоизье) заявляли, что «восстание единственно стремилось
к свержению коммунистической партии, не будучи ограничено никакими партийными программами или связью с противобольшевистскими
организациями», и «не имело в виду навязывать остальному населению
России какой-либо формы государственного управления, считая, что
по свержении коммунистов русский народ сам свободно решит вопрос
о том или ином способе управления государством». Развивалось положение и о тактической оправданности лозунга «Власть Советам, а не
партиям!», обусловленного «целями объединения всех противобольшевистских партий и народных масс». Этот лозунг, по мнению авторов
письма, «вырывал из рук коммунистов оружие, которым они ловко прикрываются для проведения коммунистических идей в якобы «народных
советах»», обеспечивал «уход части рядовых коммунистов из партии»
и получал «широкий отклик среди рабочих и крестьянского населения».
В подтверждение своей готовности «продолжать активную борьбу для
свержения коммунистического и чекистского ига» Петриченко и его соратники особенно подчёркивали, что среди кронштадтского гарнизона
большинство составляли «давнишние противники большевиков, ранее
служившие в добровольческих армиях…, у Деникина». Авторы письма
заявляли, что в борьбе с Советской властью допустимы «всякие возможные способы»: «интервенция, приход русских добровольческих армий
или восстание внутри России». В соответствии с планами организации
повстанческого движения, кронштадтцы предполагали возможность
формирования в Финляндии «надёжной воинской части» (из числа
интернированных), могущей «составить ядро для успешного развития
борьбы с большевиками».
Врангель позитивно оценил обращение к нему «кронштадтцев» —
настолько, насколько это совпадало с его планами организации «сопротивления» в Советской России в условиях отсутствия «белых фронтов».
Свое отношение к лозунгу «Власть Советам, а не партиям!» Врангель
высказывал в духе «непредрешения»: «Ни одна политическая группа,
даже сколь бы значительна и сильна она ни была, не может предопределять форм государственного устройства России… Таковая форма
может выявиться лишь путем свободного волеизъявления народа, по
освобождении его от красного ига…; лозунг этот приемлем и как приём
борьбы, если он сможет найти себе отклик в массе населения».
— 85 —
Подчеркнув отсутствие принципиальных разногласий с заявле-
ниями кронштадтцев, Врангель наметил дальнейшие пути практического взаимодействия с ними. Предлагалось создание разветвленной
подпольной структуры, которая заменила бы собой разгромленные
чекистами летом — осенью 1919 г. отделения Национального Центра
в Петрограде, и сплотила еще «имевшиеся в Петрограде активистские
организации». «Схема» образования нового «Центра» имела специфические, вызванные обстановкой 1920–1921 гг., особенности в процессе
создания подпольных структур. Гельсингфорсская группа профессора
Гримма, взяла на себя роль координатора связи между Константинополем, где размещался Русский Совет Врангеля, и красным Петроградом.
В письмах Главкому от 27 июня и 4 октября 1921 г., подводивших итоги
попыток организации белого подполья, Гримм отмечал, что «работу
предполагалось вести в двояком направлении»: «отправка в Петроград
нескольких матросов, особо рекомендованных Петриченко» с целью
установления местных контактов в рабочей и матросской среде и «организация ячеек для активных выступлений» (не менее 8 групп), а также
формирование «из оставшихся в лагере (в Финляндии — В.Ц.) надежных элементов… боевой группы» в составе пехотного полка и морского
батальона. Общую координацию «Петроградской боевой организации»
(как стала называться новая подпольная структура) осуществлял коллега Гримма по Петроградскому университету профессор географии
В. Н. Таганцев. В 1919 г. он участвовал в работе Национального Центра
(в «академической группе») и сохранил достаточно широкие связи среди
городской интеллигенции и военных. В организации контактов с группами рабочих и матросов должны были участвовать также офицеры
армии и флота (полковник В. Г. Шведов, подполковник П. П. Иванов,
лейтенант П. В. Лебедев). Предполагалось также использовать «самые
дружеские отношения с местными финскими чинами и заведующими делами разведки» в Финляндии. Был налажен пропуск курьеров
подполья через границу. Контакты с финской разведкой вел бывший
офицер Северо-Западной армии Ю. П. Герман. Использовались контакты с разведслужбами бывшей Северо-Западной армии, в частности
с генерал-лейтенантом А. В. Владимировым (Новогребельским). Началось формирование трех «отделов», отчасти характерных для подпольных «центров» периода 1918 –1919 гг: «офицерского» (кадры для
будущего руководства повстанческими группами) во главе с подполковником П. П. Ивановым; «академического» (разработка политических
и экономических законопроектов) во главе с ректором Петроградского
университета, профессором права Н. И. Лазаревским и профессором хи-
— 86 —
мии М. М. Тихвинским; «матросского» (связь с экипажами Балтийского
флота, рабочими Петрограда и бывшими кронштадтскими «повстанцами»), при участии еще одного участника петроградского Национального Центра В И. Орловского. Финансирование предполагалось за счет
средств, имевшихся у Гучкова и Гримма, а также Всероссийского Союза
торговли и промышленности в Константинополе, князя Д. И. Шаховского и, очевидно, за счет разведотдела финского Генштаба.
Нужно учитывать, что петроградское белое подполье оказалось
серьёзно ослабленным еще летом 1919 г. и, после массовых репрессий со стороны Петроградского ЧК, значительная часть потенциально
возможных участников антисоветской деятельности отошла от нее,
и требовалось немало усилий по их вовлечению в подпольную работу.
В 1921 г. планы по созданию «линий», «связей» и «групп» провалились.
Бывшие повстанцы-матросы согласились сотрудничать с Петроградской
ЧК, и все планы, а также значительная часть членов создававшейся
«Боевой организации» оказались раскрыты. 31 августа 1921 г. в Известиях ВЦИК от имени ВЧК, ПетроЧК и Особого Отдела Петроградского военного округа было опубликовано сообщение «О раскрытом
в Петрограде заговоре против Советской власти». Данное сообщение,
по оценке Гримма, «несмотря на ряд погрешностей…, свидетельствует
о том, что некоторые из участников заговора дали весьма полные показания и раскрыли многие подробности». В отличие от «дела Национального Центра» (август — сентябрь 1919 г.), «дело Таганцева» оказалось
гораздо более «раскрытым», что свидетельствовало как о возросшем
профессионализме сотрудников ЧК, так и о слабости в организации
Белого подполья, о явных ошибках в вербовке сотрудников и налаживании контактов. Согласно данным, опубликованным ВЧК первоначально
«задачей организации становилось образование конспиративных ячеек
для противодействия коммунистическим коллективам». После кронштадтского восстания открылась «неожиданная перспектива массового движения», потребовавшая «быстрой организации распылённых до
этого времени сил». Стремясь к расширению сети ячеек руководство
организации рассчитывало и на перспективу крестьянских восстаний.
Показательно, что Таганцев был арестован в своем бывшем имении
в Тверской губернии «за антисоветскую агитацию», которую он вел
среди крестьян.
Но планы создания организации-преемника Национального Центра
не осуществились. Как отмечал Гримм, главной причиной провала стала
«провокационная деятельность первых матросов-предателей» М. А. Комарова (руководителя «Объединенной организации кронштадтских
— 87 —
моряков», установившего также контроль над «матросской» группой
в Петрограде) и Паськова. При их содействии ПетроЧК удалось раскрыть контакты по линии «офицерской организации» и практически
полностью ликвидировать зарождающиеся структуры Петроградской боевой организации. 61 человека, из общего числа обвиняемых
в организации белого подполья (более 200) приговорили к расстрелу.
Среди них были известный поэт Н. С. Гумилев, обвиненный в «активном содействии составлению прокламации контрреволюционного
содержания», профессора Лазаревский и Тихвинский, скульптор князь
С. А. Ухтомский, князь Д. И. Шаховской, а также «верхушка» «офицерской» и «матросской» групп (Шведов, Лебедев, Орловский). Не удалась
и работа по созданию в финских лагерях «повстанческой армии» из
интернированных кронштадтцев. В итоге, как признавал Гримм, «использовать при сложившихся обстоятельствах матросов для подготовительной работы — разведывательной и активистской, где требуются
определённые индивидуальные свойства и прежде всего доверие к человеку — оказалось немыслимо». В свою очередь, в эмигрантской среде
с лета 1921 г. распространяется убеждение в неизбежности «внутренней
контрреволюции» в Советской России, формирование которой начнется,
в первую очередь, среди комсостава РККА. Многие в эмиграции были
уверены в том, что НЭП обусловлен влиянием «соглашательской» позиции, свойственной «группе Ленина — Красина» (якобы «франкофилы»),
тогда как «Троцкий и военное его окружение», не говоря уже о группе
«Дзержинский и ЧК» (якобы «германофилы») выступают «против всяких уступок, против концессий иностранцам и «нового курса».
В условиях тяжелого сельскохозяйственного кризиса, страшного
голода, охватившего российские губернии летом 1921 г., начал свою
работу Всероссийский общественный Комитет помощи голодающим
(Всеропомгол). В его состав входили бывшие участники либерального движения, деятели кадетской партии, супруги С. Н. Прокопович,
Е. Д. Кускова и Н. М. Кишкин. Несмотря на подчеркнутую аполитичность, его члены не исключали существенной эволюции режима
в сторону «термидора», политического переворота, обеспечивающего
даже возвращение «буржуазного строя». Показательна оценка деятельности Помгола в переписке российских послов в САСШ и Франции —
Б. А. Бахметева с В. А. Маклаковым. В письме от 10 августа 1921 г.
Маклаков подчеркивал, что «в будущем вероятна его (Комитета) борьба
с властью», а это, в свою очередь, потребует создания разветвленной
сети местных организаций: «Комитет может вырасти в большое дело,
если сохранит независимость и создаст аппарат на местах. Желатель-
— 88 —
на поддержка Комитета из-за границы, требование и охрана его независимости». В отношении сотрудничества наиболее перспективным
становилась координация усилий в снабжении продовольствием РСФСР
American Relief Administration (ARA) во главе с Г. Гувером, организации,
которая, по мнению Бахметева, могла бы способствовать объединению
«неполитических и беспартийных русских организаций». Однако эти
планы не осществились. В конце августа 1921 г. бывшие кадетские
деятели, входившие в состав Помгола, были арестованы по обвинению
в «стремлении завязать связи с контрреволюцией» и в 1922 г. (Прокопович и Кускова) были высланы из РСФСР.
В период 1920–1922 гг. фактически произошел разрыв взаимодействия с военно-политическими центрами Белого дела, и переход
к самостоятельным действиям. Степень активности Белого подполья
снижалась. Довольно обширную характеристику этому процессу давала
записка «Антибольшевистские организации в Совдепии и их борьба», составленная в Берлине бывшим советским военспецом генерал-майором
М. А. Потаповым в марте 1921 г. Записка основывалась на информации,
полученной от так называемой «делегации» антибольшевистской организации «Возрождение России», нелегально приезжавшей в Польшу
и в Германию в конце 1920 — начале 1921 гг. Потапов указывал на
перспективу поддержки крестьянского повстанчества, ссылаясь при
этом на решения состоявшегося в январе 1920 г. «частного совещания
руководителей подпольных групп Москвы и Петрограда в Вышнем
Волочке, на котором было решено ликвидировать работу в Северной
и Центральной России и перенести деятельность на Юг, ближе к Добровольческой армии». Единичное упоминание о данном «совещании»
ставит под сомнение факт его проведения, так как летом — осенью
1919 г. ведущие подпольные структуры (Национальный Центр) в обоих
городах уже были разгромлены ВЧК. По словам генерала, с февраля
«начался исход активных работников на Юг и на Украину», чтобы «быть
ближе к генералу Врангелю» и «войти в возможное соглашение с различными крупными повстанческими отрядами». В начале мая 1920 г.
в Купянске прошел новый «съезд», в котором участвовало уже «84 человека, представлявших в общей сложности 116 подпольных организаций
и групп». Независимо от того, что врангелевское командование в это
время активно сотрудничало с целым рядом повстанческих «атаманов»
в Северной Таврии, подпольные группы стали налаживать собственные
контакты в среде повстанчества, переходить к «внутренней активной
борьбе», связи с местным населением. Слабая сторона также довольно точно отмечалась в записке: «Все это повстанчество не только не
— 89 —
имело каких-либо осязательных успехов в борьбе с большевиками, но
и, будучи дезорганизованным и несогласованным в совместных выступлениях, только в большинстве случаев развивало и усугубляло и без
того царившую анархию». Недостаток опыта, дисциплины и организованности призваны были восполнить представители белого подполья.
Кроме того, осознание необходимости «общего фронта» было характерно и для самих антибольшевистских ячеек, крайне раздробленных,
лишенных связи между собой. Поэтому «в ноябре 1920 г. были первые
попытки подпольных организаций связать все повстанчество в одно
целое, придать ему организованный характер и добиться, по возможности, согласованности действий в выступлениях». Среди наиболее
перспективных повстанческих структур подполье выделяло формирующееся в ряде уездов Тамбовской губернии «движение под руководством
А. С. Антонова». Если доверять сведениям Потапова, в декабре 1920 г.
состоялся очередной съезд, завершившийся созданием неких «Главной
палаты» (из 10 человек) и «Объединенной организации». Целью этих
структур было «не только объединение всех (подпольных структур), но
и усиление работы по превращению отрядов Антонова (60 тыс. вооруженных людей) в организованную и дисциплинированную армию».
В свою очередь «Антонов к весне постарается нанести удар в самое
сердце России — Москву».
Очевидно, эпизодические контакты с представителями Белых ар-
мий существовали у Антонова и до лета 1920 г. Но говорить о тесном
сотрудничестве не приходится. Известно, что штаб Русской армии
летом 1920 г. действительно был заинтересован в координации действий с крестьянами-повстанцами, но в первую очередь — на Украине
и в Новороссии. Что касается Центральной России, то информация
о росте здесь повстанчества получалась, главным образом, из советской
официозной прессы, перепечатки из которой публиковались в крымских
газетах. И только с конца 1920 г., можно говорить о контактах между
бывшими офицерами ВСЮР, членами уцелевших подпольных групп
и крестьянами-повстанцами.
В марте 1921 г. в Константинополе была опубликована брошюра
«Как тамбовские крестьяне борются за свободу». Не лишенные фактических неточностей, обе брошюры, в целом, объективно оценивали
ситуацию, сложившуюся среди восставших к началу весны 1921 г.,
содержали материалы о подготовке восстаний, политических требованиях повстанцев. Согласно этим сведениям, восстания в селах Каменке
и Хитрово в середине августа 1920 г. (это считается моментом начала
Тамбовского восстания) носили стихийный характер борьбы с продраз-
— 90 —
версткой. Милицейский отряд Антонова в этих условиях ориентировался на отдельные диверсии, самостоятельную деятельность.
Примечательно, что местные структуры эсеровской партии в это
время, следуя принципам «отказа от водружённой борьбы с большевиками», отстранялись от поддержки восставших», настаивали на создании
сети Союзов трудового крестьянства, опираясь на которые, они рассчитывали организовать только политическое противостояние Советской
власти и РКП(б). Военное противодействие не встречало поддержки
со стороны эсеров, и на районных, уездных крестьянских съездах выносились решения «против немедленного выступления», требования
«воздерживаться» от выступлений, «ввиду явной безнадежности открытой водружённой борьбы с большевиками при отсутствии достаточной
организованности крестьян в других районах и уездах». Вообще первый
период движения (август — ноябрь 1920 г.) отличался значительной стихийностью. После присоединения к восставшим отрядов сел Каменка,
Хитрово и других, отряда во главе с Антоновым (с сентября 1920 г.)
в движении наметился организационный перелом. Бывшему начальнику
уездной милиции удалось, сократив численность повстанцев и оставив
«в строю» только бойцов, водружённых огнестрельным оружием, добиться создания первых «полков», построенных по территориальному
признаку (характерный способ формирования милицейских отрядов)
и названных, согласно наименованиям восставших деревень и сел (Каменский, Низовский, Верхоценский, Нару-Тамбовский и т.п.). Согласно
сводке штаба Врангеля, «антоновские отряды — временные, можно сказать даже “кратковременные” образования. Немедленно же по выполнению порученной им операции они распадаются и исчезают в мужицком
море. От одного нападения до другого участники “антоновских” отрядов
ничем не выделяются из деревенской массы… Получив боевое задание, “антоновцы”… из мирных пахарей вновь превращаются в грозных
мстителей». По существу, с конца 1920 г. местные структуры Союза уже
не ждут указаний от эсеров, а переходят к самостоятельной борьбе. Так,
согласно «Инструкции по организации районных, волостных и сельских
комитетов Союза трудового крестьянства и их обязанностях» (утверждена Борисоглебским уездным съездом 26 декабря 1920 г.) при комитетах
«должны быть организованы вооружённые команды внутренней охраны: при районных — 10 человек, при волостных — 5 человек и при
сельских — 2 человека…, члены комитетов должны быть вооружены по
мере возможности». Комитеты обязывались «следить за передвижением
красных войск и шпионажем… мелкие неприятельские отряды, если
таковые под силу местной охране, пресекать в корне», а также «не
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]