Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Становление советской политической системы. 1917-1941 годы
.pdf
— 131 —
освещения интересующих нас вопросов, но и при сопоставительном
анализе малоизвестных документов проливает новый свет как на проблему альтернатив сталинской «революции сверху», так и на запутанные в современной историографии страницы истории взаимоотношений
власти и оппозиции на почве модернизации советской деревни.
Как уже отмечалось, в рядах большевистской партии сталинской
ставке на «революцию сверху» в качестве более безболезненного варианта решения проблемы «социалистической модернизации» деревни
противостояли взгляды правых уклонистов, которые в современной
литературе именуются «бухаринской альтернативой». После своей
реабилитации в 1988 г. Н. И. Бухарин предстал перед отечественным
читателем как один из последовательных проводников ленинских взглядов на кооперацию, через которую мелкие частные хозяйства, в том
числе и зажиточные, кулацкие, по его образному выражению, должны
«врастать в социализм».
Вместе с тем появились и мнения о том, что он будто бы «разра-
ботал свой план кооперативного развития деревни», во многом перекликающийся со статьей В. И. Ленина «О кооперации» (1923) и книгой
А. В. Чаянова «Основные идеи и формы организации сельскохозяйственной кооперации» (1919).
Воспроизведенное суждение отнюдь не бесспорно. Сам факт, что
бухаринские взгляды на сельскохозяйственную кооперацию как на столбовую дорогу крестьян к социализму в чем-то корреспондировались
с кооперативной теорией А. В. Чаянова и даже базировались на этой теории, а в еще большей степени с поздними высказываниями В. И. Ленина
по данному вопросу, еще не означает, что между воззрениями первого
и второго, с одной стороны, и третьего — с другой, можно ставить
знак равенства. Если считавшие себя последовательными марксистами
вождь большевиков Ленин и «любимец» их партии Бухарин в основном одинаково смотрели на роль кооперации в деле «социалистической реконструкции» деревни, то принципиально по-другому подходил
к решению вопроса о судьбах трудового крестьянского хозяйства на
путях своеобразной самоколлективизации автор антибольшевистской
повести-памфлета «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» А. В. Чаянов.
Вот почему нельзя не согласиться с В. В. Кабановым, который пола-
гает, что находить одно лишь сходство во взглядах Чаянова и Бухарина
(а, от себя заметим, равно и Ленина) — занятие весьма рискованное,
поскольку за обнаруженными элементами совпадения есть опасность
не увидеть коренных различий. А именно: такого рода некорректность
— 132 —
допускает В. П. Данилов в своей статье о «бухаринской альтернативе», заявивший, «что в целом процесс кооперирования крестьянских
хозяйств, как он характеризуется в произведениях Бухарина, вобрал
в себя основные положения концепции “кооперативной коллективизации”, разработанной А. В. Чаяновым».
Чтобы лучше понять существо имеющей здесь место ошибки, достаточно задуматься над тем, а что такое «основные положения» чаяновской
концепции модернизации деревни на путях «кооперативной коллективизации». Назовём те из них, по которым у Чаянова и Бухарина (как,
впрочем, и у Ленина) были диаметрально противоположные суждения.
Во-первых, Чаянов считал естественным и в то же время едва ли не
первостепенным условием нормального функционирования кооперации
наличие рынка, товарно-денежных отношений, тогда как Бухариным
(вслед за Лениным) рынок рассматривался в качестве временного явления, допускаемого только на протяжении переходного от капитализма
к социализму периода. А во-вторых (и это особенно важно учитывать),
Ленин и Бухарин мыслили социалистическое кооперирование деревни
исключительно в условиях диктатуры пролетариата. Что же касается
Чаянова, то он, а также Н. Д. Кондратьев и другие наши выдающиеся
экономисты-аграрники, причастные к делу о так называемой «Трудовой
крестьянской партии», подлинные успехи кооперирования отечественной
деревни напрямую связывали с демократическими правопорядками, которые должны прийти на смену диктаторскому режиму большевиков.
Коммунистические адепты от науки обвиняли А. В. Чаянова и его
сторонников в неонароднической идеализации индивидуального крестьянского хозяйства, в стремлении увековечить его. Отводя эти и им
подобные наветы, ученый в своей работе «Оптимальные размеры
сельскохозяйственных предприятий» писал: «По нашему глубокому
убеждению, идеальным аппаратом сельскохозяйственного производства
является совсем не крупная латифундия и не индивидуальное крестьянское хозяйство, а новый тип хозяйственной организации, в которой
организационный план расщеплен на ряд звеньев, каждое из которых
организовано в тех размерах, которые являются оптимальными для него. Говоря иначе, идеальным нами мыслится крестьянское семейное
хозяйство, которое выделило из своего организационного плана все те
его звенья, в которых крупная форма производства имеет несомненное
преимущество над мелкой и организовало их на разные ступени крупности в кооперативы». Конечным результатом такого кооперирования
была бы организация всех отраслей, работ и функций крестьянского
хозяйства «в той степени крупности и на тех социальных основах,
— 133 —
которые к нему подходили». Таким образом, рядом с крестьянским
хозяйством возникали и отчасти заменяли его «крупные коллективные
предприятия кооперативного типа», благодаря чему оно обретало возможность использования преимущества крупного производства там,
где такие преимущества действительно существовали. Одновременно
с повышением производительности труда и поднятием агрикультурного уровня деревни решались бы и сложные социальные проблемы
последней, поскольку кооперирование должно было охватить и всесторонне укрепить все слои крестьянства. Такая «кооперативная коллективизация» мыслилась А. В. Чаяновым и его единомышленниками по
организационно-производственной школе аграрной науки (А. Н. Челинцев, Н. П. Макаров, А. Н. Минин, А. А. Рыбников и другие) как
проводимая в жизнь исключительно на самодеятельной, добровольной
и сугубо хозяйственной основе. Это, по выражению Александра Васильевича, изначально должно было обеспечить ей свойства подлинной
«самоколлективизации».
По сравнению со сталинской насильственной ломкой самостоятель-
ного крестьянского хозяйства, обернувшейся трагедией для нескольких
сотен тысяч семей раскулаченных и гибелью еще большего количества
населения от голода 1932–1933 гг., а также заметным падением производительных сил деревни реализация чаяновского варианта модернизации
села означала бы безболезненную, эволюционного характера перестройку аграрного сектора страны на реформистских началах.
Однако крупномасштабной перекачки материальных и трудовых
ресурсов из деревни в город в целях форсированного индустриального
рывка, который страна должна была совершить в 1930-е гг., этот путь
не мог гарантировать. Более того, при существующем политическом
режиме чаяновская модель модернизации сельского хозяйства была
попросту неосуществима. И сам Александр Васильевич, и другие не
менее выдающиеся ученые-экономисты, являвшиеся, если можно так
выразиться, своеобразным ядром оппозиции сталинскому режиму, хорошо сознавали это.
Не случайно все надежды их и практические действия были нацеле-
ны на то, чтобы, используя свое положение «спецов» в соответствующих
наркоматах и иных советских учреждениях, попытаться реализовать
тактику «обволакивания» большевистской власти, которую столь удачно осуществляла кадетско-прогрессистская оппозиция по отношению
к царскому самодержавию, прежде чем свалить его в феврале 1917 г.
Контуры подобного рода линии поведения оппозиционно настро-
енных по отношению к большевикам ученых и других представителей
— 134 —
отечественной интеллигенции начали вырисовываться еще в условиях
гражданской войны и интервенции. С соответствующими предложениями, выдержанными в духе тактики «обволакивания» органов Советской
власти, А. В. Чаянов выступал в кругу своих коллег по кооперативной
работе, как видно из протоколов объединённой сельскохозяйственной
кооперации, еще в начале 1919 г. Он считал, что наряду с рекомендациями большевистским правителям пересмотреть пагубный для
производительных сил деревни военно-коммунистический курс
аграрно-крестьянской политики следует приложить максимум усилий
к обеспечению представительства своих сторонников «во всех хозяйственных органах Советской власти и оказывать всюду однообразное
программное давление». Материалы «Красной книги ВЧК» показывают, что идентичные установки разделяли тогда многие представители
столичной интеллигенции. «Общая тенденция была — найти равнодействующую между старым и новым строем, — отмечал в своих показаниях следователям Лубянки проф. С. А. Котляревский. — В общем
господствовал взгляд, что большевизм должен внутренне переродиться
и уступить место другим течениям».
Разумеется, даже в кругах московской общественности, где восходила звезда лидера организационно-производственного направления отечественной аграрно-экономической мысли, отнюдь не все видные деятели
науки и той же кооперации были склонны поддерживать тактику, которая
вскоре получит название «российского термидора». Судя опять-таки по
протоколам Совета объединённой сельскохозяйственной кооперации,
более решительно были настроены Н. Д. Кондратьев, Н. П. Макаров,
М. Н. Вонзблейн и некоторые другие известные кооператоры. «Полумеры... — подчеркивал первый из названных активистов кооперативного движения, — недопустимы. Для устранения господствующего
анархического состояния необходимо восстановить торговый аппарат
(напомним, что запрещение свободы торговли и как следствие — ликвидация частного торгового аппарата были едва ли не главной заповедью
военно-коммунистического курса большевиков. — Э.Щ.), но последний
не появится, если не будет гарантировано свободное состояние страны».
Исходя из этого, Н. Д. Кондратьев ратовал за необходимость, «во-первых,
создания системы комбинированных сил, во-вторых, взаимоотношения
этих сил на началах свободного соглашения... Необходимо признать, что
всякие заготовки должны быть свободными: принудительность в этом
отношении должна быть полностью устранена».
Тем не менее, к концу гражданской войны Николай Дмитриевич, как
и иные прежде радикально настроенные кооператоры, вынужден был
— 135 —
самой логикой политического противоборства существенно пересмотреть былой арсенал средств и методов конфронтации с большевистской
властью, видоизменив их в соответствии с условиями «гражданского
мира», формально признанного вчерашними заклятыми врагами.
Нэповский «экономический Брест большевизма», как окрестил ре-
формистскую линию советского руководства теоретик сменовеховства
проф. Н. В. Устрялов, придал А. В. Чаянову и его коллегам, в том числе и тем, которые еще недавно придерживались принципа — «кто не
с нами, тот против нас», еще большую уверенность в том, что тактика
«обволакивания» большевистских властных структур гораздо рациональнее и эффективнее, нежели открытая конфронтация оппозиционно
мыслящих слоев интеллигенции с коммунистическим режимом.
Существо своих политических раздумий Александр Васильевич,
обычно открыто не высказывавший своей неприязни к послеоктябрьским порядкам (повесть-памфлет «Путешествие моего брата Алексея
в страну крестьянской утопии», содержавшая резкую критику политики «военного коммунизма» большевиков, недаром была издана
под псевдонимом «Иван Кремнев», который даже за границей ученый в доверительной переписке с родными и близкими советовал «не
очень раскрывать»), изложил Е. Д. Кусковой, своей родственнице по
второй жене — Ольге Эммануиловне Гуревич, и видной деятельнице
российского политического масонства в письме, написанном во время служебной — по линии Наркомзема — командировки за границу в 1922–1923 гг. и сохранившемся в Пражской коллекции ГАРФа
почему-то без первых двух страниц.
К концессиям Запада для их получателей автор письма советовал
добиваться политических гарантий, которые по его словам, могли заключаться в том, что «один по одному в состав сов[етской] власти будут
входить несоветские люди, но работающие с советами». «Как все это
практически осуществить? — спрашивал Александр Васильевич и тут
же отвечал. — Надо договориться самим, то есть всем тем, кто понимает, что делается в России, кто способен принять новую Россию.
Надо частное воздействие на зап[адно]-евр[опейских] политических
деятелей — необходим с ними сговор и некий общий фронт».
Тактику «обволакивания» большевистского режима ученый, как
явствует из этого буквально уникального документа, в котором автор
поскольку ему за границей не грозила опасность быть уличенным чекистскими цензорами, демонстрирует подлинную свободу суждений
по острейшим проблемам пореволюционной России, был склонен
сопрягать с интервенцией, но не военной, а экономической. «Мне
— 136 —
представляется неизбежным и в будущем проникновение в Р[оссию]
иностранного капитала, — разъяснял он свой взгляд на данный вопрос
адресату. — Сами мы не выползем. Эта интервенция, как я упомянул
выше, идет и теперь в наиболее разорительных для России формах.
Эта интервенция усилится, так как при денежном хозяйстве в России
давление Запада будет всегда более реальным. Ведь, если будет на Западе котироваться червонец (заметим, что письмо писалось тогда, когда
в советских правительственных кругах дискутировался вопрос о выпуске новых советских денежных знаков — червонцев. — Э.Щ.), то
любой солидный банк может получить концессию — стоит пригрозить
и напугать. Это куда страшнее Врангеля и всяких военных походов!»
Так нельзя ли нам также использовать эти экономические возможности, открывающиеся перед Западом? Нельзя ли к экономическим
концессиям Запада присоединить наши политические концессии?
Я понимаю и не отрицаю, что выгодные концессии легче получить
от сов[етской] власти. Но я почти уверен в том, что эксплуатировать концессии (28–30 лет!) спокойнее и выгоднее при гражданском
правопорядке».
Читая эти строки, поражаешься прозорливости суждений нашего
выдающегося соотечественника относительно возможностей, которые
открывал НЭП для изживания эволюционным путем «красной смуты»
после неудачных попыток преодолеть ее силой оружия в гражданской
войне, сопряжённой с интервенцией.
Воспроизведённые чаяновские мысли интересны еще и тем, что
они в значительной степени предвосхитили основные программные
и тактические установки так называемой «Трудовой крестьянской
партии (ТКП)», которые изложили на следствии по делу Центрального
Комитета этой партии, тянувшемся более полутора лет (с июня 1930 г.
до января 1932 г.), как сам Александр Васильевич, Н. Д. Кондратьев,
так и большинство других арестованных по данному делу ученыхаграрников и экономистов.
Как известно, показания арестованных были использованы следствием, а затем и высшим партийно-государственным руководством
страны как подтверждение факта существования и контрреволюционной деятельности подпольной антибольшевистской организации и обоснования начала политической расправы над ними.
Сопоставление ставших доступными для исследователей материалов некоторых допросов Кондратьева, Чаянова, Макарова. Садырина
и других узников с документами вроде цитированного письма Александра Васильевича позволяет заключить, что показания допраши-
— 137 —
ваемых не были сплошь самооговорами и представляют собой вполне
добротный источник, степень достоверности которого определить не
так уж сложно. Не менее перспективным в плане объективного (без
налёта нынешней политической конъюнктуры, чем больна не только
современная публицистика, но и историография) освещения противоборства большевистской власти и политической оппозиции, является
изучение материала допросов в сопоставлении с перепиской Сталина
с В. М. Молотовым, в которой проблеме следствия по делу ТКП уделялось серьёзное внимание.
Буквально в тезисном порядке скажем о наших наблюдениях
по самому существу интересующего нас вопроса. Получив первые
протоколы допросов с признаниями арестованных в причастности
их к деятельности ТКП, Сталин, даже не зная той же переписки
А. А. Чаянова с Е. Д. Кусковой (поскольку она попала в наши архивы
только после Второй мировой войны), по достоинству оценил опасность политических воззрений Кондратьева, Чаянова и их коллег для
большевистского режима.
При этом его заинтересовала не столько суть политической платфор-
мы ТКП, сводившаяся, по словам А. В. Чаянова, к ставке «на органический ход политической эволюции» (короче говоря, к термидорианскому
перерождению большевистского режима — Э. Щ.), сколько тактика
данной организации, допускавшая блокирование «с правым крылом
ВКП(б) при переходе к нему власти, так как этот блок рассматривался, — рассказывал следователю ОГПУ Н. Д. Кондратьев, — как этап
к осуществлению демократического принципа».
Через несколько дней после того, как Н. Д. Кондратьев сделал это
признание, Сталин напишет Молотову: «Не сомневаюсь, что вскроется
прямая связь (через Сокольникова и Теодоровича) между этими господами и правыми (Бух[арин], Рыков, Томский). Кондратьева, Громана
и пару — другую мерзавцев нужно обязательно расстрелять». В том же
пункте данного письма «вождь народов» обращал внимание своего заместителя на важность того дела и необходимость отнестись к ведению
следствия без спешки, основательно. «Я думаю, что следствие по делу
Кондратьева — Громана — Садырина, — подчеркивал он, — нужно
вести со всей основательностью, не торопясь. Это дело важное. Все
документы по этому делу нужно раздать членам ЦК и ЦКК». Тот факт,
что Сталин называет интересующее нас следствие по делу ЦК ТКП
делом Кондратьева — Громана — Садырина, включив в «дуэт» членов
ЦК ТКП (Н. Д. Кондратьева и П. А. Садырина) бывшего меньшевика
В. Г. Громана, который позднее проходил по делу так называемого «Со-
— 138 —
юзного бюро меньшевиков», можно объяснить тем, что на начальной
стадии дознания Сталин и его окружение склонялись к мысли соединить
в одно дело с ТКП и меньшевистскую группу Суханова — Громана.
Выполняя волю Генсека, ОГПУ оперативно собрало и издало типографским способом брошюру «Материалы по делу контрреволюционной
Трудовой крестьянской партии и группировки Суханова — Громана
(сентябрь 1930 г.)». В ней были напечатаны протоколы допросов Кондратьева. Юровского, Макарова, Садырина, Громана и других (всего 18
человек) — допросов, проводившихся с 20 апреля по 4 сентября 1930 г.
Брошюру по поручению Молотова помощник секретаря ЦК А. Поскребышев разослал членам ЦК и ЦКК и наркомам со сроком пользования
2 недели. Несколько позже в «верхах» было признано целесообразным
развести эту связку: по Союзному бюро меньшевиков с 1 по 9 марта
1931 г. прошел открытый судебный процесс, на котором свидетелем
выступил председатель ЦК ТКП Кондратьев (Процесс контрреволюционной организации меньшевиков (1 марта — 9 марта 1931 г.). Стенограмма судебного процесса. Обвинительное заключение, приговор.
М., 1931). На уровне закрытого судебного разбирательства коллегией
ОГПУ было «разукрупнено» и дело ЦК ТКП: основная группа арестованных осуждена коллегией ОГПУ в конце января 1932 г., другая во
главе с П. А. Садыриным — несколько раньше.
Однако в дальнейшем ходе следствия Н. Д. Кондратьев и другие арестованные прямую организационную связь с лидерами правого уклона
в ВКП(б) отрицали, хотя, вероятно, в неоформленном виде на уровне
индивидуальных контактов она, как показывают протоколы допросов,
существовала. Недаром один из депортированных большевиками за
границу экономистов, Б. Д. Бруцкус в письме Е. Д. Кусковой, вместе
с которой в 1930–1932 гг. он организовывал кампанию протеста западной интеллигенции в защиту Кондратьева, Чаянова и их товарищей,
выражал уверенность, что «нашим узникам худшее не грозит, и что воззвание явится к тому дополнительной гарантией. Я думаю, что правая
оппозиция скоро победит Сталина, и их тогда освободят».
Кстати, аналогичную уверенность в скором падении Сталина и приходе к власти в стране «мягких» большевиков — Бухарина, Рыкова,
Томского — еще раньше высказывал в письме тому же адресату и один
из теоретиков республиканско-демократического лагеря российского
зарубежья тех лет, бывший посол Временного правительства в США
Б. А. Бахметев. «Этот год или будущий должен быть отмечен падением
Сталина, которое, по всей вероятности, сыграет в истории России такую
же роль, как значение падения Робеспьера, — читаем в этом его письме,
— 139 —
написанном 29 марта 1929 г. — Вы помните, мы обсуждали, произошел
ли Термидор в русской революции? Я говорил, что нет. Теперь для меня
падение Сталина будет Термидором».
«У правых уже нет вождей, — отмечал он далее с сожалением, но
в то же время подчёркивал, — чего и не требуется: нужно лишь, чтобы
история покончила со Сталиным, как с последним оплотом твердокаменности; тогда власть останется в руках мягких максималистов — Рыкова,
Калинина и Ко, которые подобно термидорианцам будут пытаться нести
дальше большевистское знамя, но фактически будут игрушкой жизненной стихии, уступая и колеблясь под давлением жизни и партийных
низов, требующих приспособления и примирения. Послесталинский период власти слабых большевиков, мне представляется, будет периодом,
когда жизнь действовать начнет в положительном смысле, а не только
как отрицательная стихийная сила, как она действовала до сих пор,
и когда опять-таки под номинальной крышкой слабой большевистской
власти внутри русского тела будут нарастать и откристаллизовываться
те группировки и бытовые отношения, которые в известный момент
властно потребуют перемены правящей верхушки и создадут исторические силы и исторические личности, которым суждено будет внешне
положить конец большевистскому периоду и открыть следующий».
Воспроизведённые наблюдения и выводы автора письма характе-
ризуют его как трезвомыслящего политика, базирующего свое видение конкретной исторической ситуации, в которой находилась наша
страна в конце 20-х — начале 30-х гг. XX в., при всестороннем учете
действия объективных законов общественного развития. Будучи маститым исследователем в области гидравлики, гидроэнергетики, теоретической и прикладной механики, Б. А. Бахметев предстает перед
нами как энциклопедически эрудированный мыслитель, великолепно
разбирающийся не только в отечественной и всемирной истории, но
и в смежных общественных науках, таких, как социология, социальная
психология, футурология.
Сравнивая политическую обстановку в России накануне так называ-
емого «великого перелома» с тем, что было в 1921 г., когда, по его меткому выражению, «Ленин вводил НЭП», понимая последний «только как
известную временную тактическую меру», Бахметев правильно заявлял:
«Сейчас положение другое. Для всякого настоящего коммуниста, — развивал он свою мысль, — сделалось ясным, куда по-настоящему ведет
НЭП; потому НЭП надо приостановить, как это фактически и сделал
Сталин в прошлом году. Новый полномерный коммунизм — единственный оставшийся для правоверного коммуниста путь. Отойти от него,
— 140 —
делать то, что желает правый уклон, — верно квалифицировал Борис
Александрович, — это значит признать, что коммунистическая карта
бита. Это значит вступить на путь ликвидации революции как таковой.
Вы скажете, — обращался он к адресату, — правоуклонисты этого не
ощущают. Я скажу: вероятно, нет. Пути человеческой массовой психологии, как она развертывается в исторических событиях, в большинстве
случаев развертываются в областях неосознанных и недодуманных до
конца. Термидорианцы, которые положили конец терроризму, всего
меньше думали покончить с господствующими якобинцами: наоборот,
им казалось, что их путь единственный, которым можно спасти положение правящей партии...».
Обращает на себя внимание меткая оценка Б. А. Бахметевым сторонников правого уклона в ВКП(б) как термидорианцев российской
революции с «неосознанными и недодуманными до конца» политическими позициями по судьбоносным проблемам общественного развития
страны того времени.
Как уже отмечалось, их лидеры — Бухарин, Рыков, Томский — вслед
за Кондратьевым, Чаяновым и другими отстаивали эволюционный путь
развития крестьянского хозяйства с постепенным охватом последнего
всеми видами кооперации. Но в отличие от первых и даже наперекор
им правоуклонисты не мыслили такого эволюционного развития без
коммунистической монополии на власть, полагая, что при диктатуре
пролетариата могут иметь место и две и три партии, «но только при
одном условии: одна партия будет у власти, а остальные в тюрьме».
Да и внутри монопольно правящей партии их лидеры были не прочь
насадить столь же жесткие порядки. Вот что, к примеру, говорил с трибуны XV съезда ВКП(б), отвечая на критическое выступление Л. Б. Каменева, А. И. Рыков: «Тов. Каменев... должен был бы не жаловаться на
то, что несколько человек при острейшей открытой борьбе оппозиции
против партии посажены в тюрьму, а признать, что по “обстановке”,
которую оппозиция пыталась создать, сидят очень мало. Я думаю, —
заключил он, — что нельзя ручаться за то, что население тюрем не
придётся в ближайшее время несколько увеличить».
А в вопросах аграрно-крестьянской политики правые уклонисты
в пику Н. Д. Кондратьеву. А. В. Чаянову и другим высказывались за
усиление так называемого «классового подхода». Их лидер Бухарин едва
ли не первым среди членов Политбюро ЦК ВКП(б) почти за полтора
месяца до XV партийного съезда выдвинул лозунги «усилить нажим
на капиталистические элементы... перейти к форсированному наступлению на капиталистические элементы деревни».
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]