Добавил:

ivanov666 Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.

Вуз:

Башкирский Государственный Аграрный Университет

Предмет:

[НЕСОРТИРОВАННОЕ]

Файл:

Становление советской политической системы. 1917-1941 годы

.pdf

Скачиваний:

Добавлен:

07.09.2026

Размер:

1 Мб

Скачать

☆

<<< < Предыдущая 12 / 202 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 > Следующая >>>

— 11 —

фактически породили восстание большевиков, ибо именно в период корниловщины солдаты петроградского и московского гарнизонов почувствовали свою силу при разрешении конфликтов политической борьбы. Кто призывал генералов, тот вызвал солдат — пусть же не отказывается от своей доли ответственности за происшедшее». Явное стремление переложить значительную часть вины за поражение в борьбе за власть на правый лагерь не помешало Никитину увидеть, что именно корниловщина послужила началом перелома настроений среди солдат столичных гарнизонов, которым умело воспользовались большевики.

Одновременно автор эссе отдавал должное и факту дискредита-

ции тогда же в глазах определённой части трудящихся самой идеи коалиционной власти, активным приверженцем которой он продолжал оставаться. «Конспиративная деятельность большевиков (по подготовке вооруженного восстания — Э.Щ.) не увенчалась бы успехом, если бы постепенно не разложились основы коалиции и не была подорвана идея всеклассового правительства, — подчёркивал он. — Тогда создалась почва для попытки создать классовое правительство «трудящихся», по крайней мере, в сознании части городского пролетариата». И хотя никакого объяснения тому, почему это произошло, автор очерков не дал, сама констатация подобного рода перемен в настроениях рабочих не только Петрограда, но и Москвы лишний раз свидетельствует о непредвзятости его некоторых наблюдений и выводов.

Следующую важную причину успеха борьбы большевиков за

власть Никитин связывал с нежеланием лидеров революционной демократии выступить на защиту Временного правительства. Показательна в данном случае затея самого Никитина и его коллег по кабинету министров собрать в Зимнем дворце 25 октября членов сеньорен-конвента Предпарламента, лидеров политических партий, составивших последнюю правительственную коалицию, а также центральных исполнительных комитетов Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов с тем, «чтобы большевики имели перед собой не только Временное правительство, но и всю демократию в лице представителей своих организаций».

Попытка продемонстрировать, таким образом единство рядов

российской демократии оказалась явно несостоятельной. «На наше предложение, — должен был признать Никитин, — откликнулся лишь В. Д. Набоков, который некоторое время провёл с нами в Зимнем дворце. Все наши просьбы, а затем самые резкие заявления другим организациям и партиям ни к чему не привели». Вместо организации отпора большевикам вожди революционной демократии (партии

— 12 —

социалистов-революционеров, меньшевиков и трудовой народносоциалистической) заседали на открывшемся вечером того же дня II Всероссийском съезде Советов и, как, не скрывая злобы, иронизировал автор эссе, «все старались усовестить большевиков, которые между тем продолжали осаду дворца».

Не менее показательным оказался и финал обращений по телефону самого Никитина к руководству столичных городских самоуправлений в лице Г. И. Шнейдера и В. В. Руднева. На призыв организовать помощь осаждённым в Зимнем дворце членам правительства петроградский городской голова от имени городской управы заявил, что «у них нет сил и что они не считают возможным поддержать Временное правительство, а лишь порядок в городе, для чего и был образован комитет безопасности». А в итоге разговора с городским головой Москвы — В. В. Рудневым выяснилось, что тот тоже считает невозможным организовать что-либо на основании лозунга «защиты Временного правительства», ибо «за этим лозунгом никто не пойдёт и что необходимо выдвинуть лозунг охраны порядка и безопасности против большевиков».

Явное фиаско, если верить Никитину, потерпел и морской министр Д. Н. Вердеревский, который попытался взывать о помощи к Центрофло ту. Хотя этот верхушечный орган военных моряков и был на стороне правительства, он, по выражению очеркиста, «оказался в таком же блестящем одиночестве, как и мы, так как часть матросов оказалась нейтральной, часть активно выступала против нас, осаждая дворец».

Но даже после таких неудач состояние пустоты вокруг Временного правительства, а, следовательно, и обреченность последнего, не сразу были осознаны как самим Никитиным, так и многими его коллегами по кабинету министров. Вот почему в их среде не случайно возникает предложение о нанесении по осаждающим дворец матросско-солдатским и красногвардейским отрядам внезапного удара с тыла силами боевиков эсеровской и других социалистических партий умеренной ориентации. Сам Никитин, являясь ярым сторонником этого предложения, обосновывал необходимость нанесения деблокирующего удара следующими обстоятельствами: «Мы знали силы осаждающих, — с уверенностью в успехе подобной акции утверждал он. — Если у нас было около 800 штыков, то у нападающих — не более 1000, причём они состояли из сброда красногвардейцев, солдат различных полков и матросов. Они разбегались от каждой опасности, и достаточно было одной — двух сотен, чтобы они разбежались совсем».

Шапкозакидательское отношение к силам и возможностям противника, лежавшее в основе этого суждения, плюс излишняя самоуверен-

— 13 —

ность, которой в данной обстановке вместе с Керенским грешил сей государственный муж, сослужили ему и Временному правительству в целом скверную службу. Но, в то же время, сведения Никитина о численном соотношении сил как осаждающих Зимний дворец, так и осаждённых, заставляют исследователей задуматься над вопросом: а был ли столь значительным перевес сил участников большевистского выступления над защитниками Временного правительства, и были ли, следовательно, предопределены победа первых и поражение вторых, как это выдавалось за аксиому во всей отечественной историографии советского времени?

Проблемой осуществления внезапного удара в тыл большевист-

ских отрядов, оцепивших Зимний, занимался более других членов правительства сам Никитин вместе с другим министром, возглавлявшим ведомство земледелия, эсером С. Л. Масловым — инициатором разработки законопроекта о передаче земли до решения этого вопроса Учредительным собранием в ведение земельных комитетов. «Я и С. Л. Маслов, — читаем в эссе Никитина, — все время по телефону говорили нашим социалистическим организациям, чтобы они собрали одну — две сотни своих приверженцев и пошли в тыл нападающим, которые немедленно разбежались бы». Но и эти увещевания оказались безрезультатными, поскольку, по словам автора цитируемых записок, руководители умеренно-социалистических партий «боялись вызвать своих членов из полков и организовать отряды…, боялись защищать правительство, ими самими же созданное, боялись потерять свою популярность».

Хотя негодование Никитина и других министров-социалистов на

своих однопартийцев за то, что последние оставили правительство на произвол судьбы, достигло к исходу дня своего апогея, показателем чему является убийственная тирада Никитина в беседе с одним из своих друзей по телефону и конечная фраза переговоров Маслова с официальным представителем партии эсеров в Петроградской городской думе, выражающая «презрение и проклятие той демократии, которая сумела нас послать (в правительство — Э. Щ.), но которая не сумела нас защитить». Обречённые властители, как утопающие, продолжали цепляться за соломинку и не отказывались от своего замысла добиться нанесения большевикам решающего удара с тыла. Буквально за час с минутами до захвата дворца большевиками, Ливеровский зафиксировал в своем дневнике факт еще одного разговора (упомянув, что вел его, кажется, Никитин), теперь уже с дежурным генералом Верховного главнокомандующего Левицким «о сформировании каких-либо частей для ударов

— 14 —

в тыл осаждающим». Судя по всему, и эту последнюю просьбу постигла участь «гласа, вопиющего в пустыне».

Столь подробный пересказ содержания переговоров, которые вели члены Временного правительства со всеми, на чью поддержку они рассчитывали, показывает, что последняя команда Керенского, будучи в последний день своего существования брошенной своим министромпредседателем и осаждённой в Зимнем дворце, лишенной реальной помощи извне, отнюдь не являла собой состояние полнейшей прострации, как это чаще всего изображалось в исторической литературе советского времени. Эссе Никитина воспроизводит пусть не беспристрастную, но в целом достоверную зарисовку действий Временного правительства и его отдельных представителей в критические дни 24–25 октября 1917 г., действий, хотя и малоэффективных, но все же имеющих мало общего с состоянием полной растерянности, в чем упрекал команду Керенского И. И. Минц, весьма тенденциозно прокомментировавший дневник Ливеровского, а также американский современный исследователь А. Рабинович.

Еще одно обстоятельство, помешавшее Временному правительству одолеть большевиков в схватке за власть, А. М. Никитин усматривал в бездеятельности командующего войсками Петроградского военного округа полковника Полковникова и в его едва ли не преступной самоуверенности в способности подчинённых ему частей дать достойный отпор выступлению «политических авантюристов» большевиков, если последние рискнут начать его.

Каждая из названных Никитиным причин в той или иной мере способствовала большевистским руководителям в реализации своих планов. Не хватало верному стороннику Керенского разве что должной объективности и тем более самокритичности признать ошибки, допущенные Временным правительством и особенно Керенским, с одной стороны, и свои собственные — с другой. Если верить Никитину, не столько виной, сколько бедой правительства являлась наивная вера большинства его членов в то, что сторонники Ленина не рискнут дать бой, который, по словам Никитина, был явным безумием. Подготовка Учредительного собрания, считал он, шла полным ходом и «была уверенность в его своевременном созыве: с 25-го октября до дня выборов оставалось только три недели — и безумием казалось, чтобы большевики решились на свою преступную авантюру, ибо она была бы нападением не на правительство, а на народ, готовившийся в это время свободно выявить свою верховную, обязательную для всех волю», — говорилось в цитируемом очерке.

— 15 —

Кстати, в такой своей убежденности Никитин был не одинок. «На-

дежда, что безумный шаг не будет сделан. Незнание, что делать, если он все же будет. Оглядка на Зимний дворец и Керенского и ожидание директив» — вот что ощутил и записал в своих заметках, рассказывая о настроениях, царивших и в командных верхах штаба Петроградского военного округа 24–25 октября, П. И. Пальчинский, которому довелось фактически возглавить оборону Зимнего дворца.

Помимо отмеченных обстоятельств успеху большевиков со взятием

власти в свои руки «помогли» как Временное правительство, так и глава последнего — Керенский. В благостной надежде, подпитываемой уверениями командования Главного штаба и штаба округа, что сил для подавления большевистского мятежа в городе вполне достаточно, они слишком поздно осознали необходимость вызвать с фронта подкрепление, к тому же, по оценке Никитина, весьма незначительное.

Только далеко за полночь с 24 по 25 октября, когда силы восставших

методично овладевали опорными пунктами столицы, генерал Левицкий передал Ставке приказы Главкому Северного фронта генералу Черемисову направить полки двух казачьих дивизий с артиллерией, а также Донской казачий полк в распоряжение командующим Петроградским округом полковника Полковникова. Кроме явного запоздания с отдачей этого приказа, срыву его выполнения способствовала загадочная история с его временной отменой в решающий момент открытого противоборства, когда чаша весов окончательно склонилась в сторону большевиков, по одной версии Главковерхом Керенским, по другой — генералом Черемисовым.

Инициирование этой акции оба деятеля пытались, как это еще

раньше случилось между генералом Корниловым и тем же Керенским, свалить друг на друга. Показательно, что в данной тяжбе сторону Главковерха принял его шурин, генерал-квартирмейстер Северного фронта Барановский, который в качестве платы за услугу рассчитывал получить от родственника — Главковерха место Черемисова, но не получил, поскольку против выступили начальник штаба ставки генерал Духонин и его помощник Вырубов, полагавшие, что такое назначение «безусловно и определённо только подорвёт последнее доверие к назначающему».

Главным же основанием для отмены приказа о переброске в столицу

фронтовых частей послужило принятие Временным правительством на его последнем заседании (без участия Керенского) решения о назначении особоуполномоченным по наведению порядка в городе кадета Н. Кишкина, вследствие чего посылка войск в Петроград признавалась

— 16 —

«бесцельной и даже вредной, так как очевидно войска на сторону Кишкина не станут».

Но и для большевиков борьба за власть при общем ее успехе оказалась сопряжена с немалыми ошибками и издержками. Во-первых, руководители восстания упустили реальную возможность уже в ночь с 24-го на 25-е октября без каких-либо осложнений овладеть Зимним дворцом и Главным штабом, поскольку эти здания, где Керенский с Коноваловым вели переговоры с командованием казачьих частей, по существу никем не охранялись.

Их можно было захватить, по словам Н. Н. Суханова, буквально «голыми руками». За такое упущение нескольким участникам осады Зимнего через сутки пришлось поплатиться жизнью, а еще большему их числу — ранениями. Порождено оно было, вернее всего, тактическими просчётами большевистского руководства, чем неготовностью в тот момент вооружённых сил революции решить данную задачу, как считает Ричард Пайпс. Объяснение тому простое: первоочередной захват Зимнего и Главного штаба противоречил возобладавшему тогда в большевистском ЦК стремлению действовать предельно осторожно и даже скрытно, под предлогом обороны, а не наступления.

Прямое свидетельство тому — выступление И. Сталина перед большевистской фракцией делегатов II съезда Советов, заседавшей днем 24-го октября. «В рамках ВРК имеются 2 течения: 1) немедленное восстание; 2) сосредоточить сначала силы. ЦК РСДРП(б), — подчёркивал он, — присоединился ко второму». Особенно активно отстаивал такую тактику Л. Троцкий. «Наша задача, обороняясь, но постепенно расширяя сферу нашего влияния, подготовить твёрдую почву для открывающегося завтра съезда Советов, — говорил он на том же собрании. — Было бы ошибкой командировать хотя бы те же броневики, которые охраняют Зимний дворец, для ареста правительства… Это оборона, товарищи, это оборона».

Заслуживают особого внимания и другие сюжеты повествования Никитина, проливающие иной свет на те стороны событий 25–26 октября, которые особенно тенденциозно освещались в советской историографии. Если верить ей, то получается, что взяв утром 25 октября центральную телефонную станцию города, восставшие разом лишили Временное правительство и штаб Петроградского военного округа связи как с городом, так и страной в целом.

Стереотипное утверждение, будто в результате овладения ротой солдат Кексгольмского полка телефонной станцией «тотчас все телефоны штаба и Зимнего дворца были выключены», перекочёвывало из

— 17 —

одних книг по истории «Красного Октября» в другие. Конкретный фактический материал никитинского эссе, впрочем как и некоторые другие мемуары членов Временного правительства, убедительно опровергают такое утверждение. Сам факт, что как министр внутренних дел, так и другие члены правительства регулярно вели переговоры с людьми, прежде всего должностными лицами органов местного самоуправления Петрограда и Москвы, неопровержимо свидетельствуют о другом: никакого отключения телефонов ни Главного штаба, ни штаба Петроградского округа, ни Зимнего дворца взятие большевиками телефонной станции не означало, и связь со своими сторонниками осаждённые утратили только тогда, когда были арестованы. Уместно заметить, что достоверность информации Никитина подкреплена сведениями из дневника Ливеровского, газетной заметки Е. Д. Кусковой, стенографических отчётов Петроградской городской думы и воспоминаний Малянтовича.

Небезынтересно историко-сравнительное наблюдение, которое

Никитин предпослал сюжетной части своего весьма обширного повествования. Если в перевороте «27–28 февраля достаточно было занять телеграф и телефон, чтобы служащие на них немедленно прервали все сообщения правительственных мест, то занятие телеграфа и телефона 24–25 октября не привело к перерыву сообщений Временного правительства, ибо служащие на телефоне не выключали правительственных телефонов, а телеграф продолжал передавать телеграммы правительства, в то же время задерживая по моему распоряжению телеграммы большевиков, — писал он. — И лишь 2 ноября, когда телеграфисты увидели, что они бессильны против насилия большевиков, введших к этому времени на станцию матросов, телеграфисты заняли «нейтральную позицию, передавая телеграммы обеих борющихся сторон».

О таковой трактовке проблемы связи осаждённого Зимнего дворца

с внешним миром коллега Никитина по последнему составу Временного правительства государственный контролёр С. А. Смирнов очевидно не знал, когда, находясь в эмиграции, публиковал свою статью «Конец Временного правительства» в двух номерах берлинской газеты русского зарубежья «Руль» за 10 и 20 ноября 1923 г.

Сей деятель выдвинул свою, иную, чем никитинская, версию

относительно телеграфной и телефонной связи осаждённого Зимнего с городом, Ставкой верховного главнокомандующего и страной в целом. Свидетельствуя о том, что «правительство до последнего момента могло сноситься по телефону с внешним миром, он ссылался на слух, будто бы произошло это потому, что во дворце было несколько

— 18 —

телефонных аппаратов, номера которых не значились в телефонной книге. Поэтому, — утверждал бывший государственный контролёр, — большевики и не могли выключить их в первое время после захвата телефонной станции».

Думается, что все это выглядело гораздо прозаичнее, о чем не только поведал А. М. Никитин, но подтверждали звонки в Зимний частных лиц, таких как супруги проф. Прокоповича, издательницы газеты «Власть народа» Е. Д. Кусковой, одного из знакомых Никитина А. А. Тюшевского и других. Кстати, та же ситуация наблюдалась и в Москве в дни так называемой «кровавой недели».

Заканчивая краткий обзор интересных сведений, содержащихся в статье С. А. Смирнова, обратим внимание на факт вполне достоверного характера. Речь идет об одном из разговоров, состоявшихся у автора статьи с Никитиным накануне восстания. «Когда я, прочитав в “Речи” сообщение об образовании Революционного Комитета (Петроградского ВРК — Э.Щ.), обратился к тогдашнему министру внутренних дел Никитину (социал-демократу) с вопросом, что он думает по поводу указанного сообщения, то Никитин флегматично ответил мне: “Я не придаю значения образованию этого революционного комитета. Будет лишь одним комитетом больше, только и всего”».

При явном стремлении Никитина переложить всю ответственность за неподготовленность должного отпора большевикам на военное начальство (бывшего министра А. И. Верховского и командующего Петроградским округом Полковникова), а также в известной степени на весь состав правительства, у читателя его эссе возникает подозрение, что подобный грех водился и за последним министром внутренних дел и что самокритичностью он не мог похвастаться.

Не менее интересны и иные факты, отмеченные в записках Никитина. Из пересказа телефонного разговора автора с А. И. Коноваловым утром 25 октября узнаем, что Керенский принял решение поехать навстречу будто бы подходящим с фронта войскам «по совету Коновалова». Это обстоятельство свидетельствует о сомнительности утверждения В. И. Старцева, будто такое решение премьер принял по собственной инициативе, «не доверяя никому и интуитивно испытывая чувство страха за собственную жизнь».

По вопросу о причинах некоторой задержки бегства Керенского из Петрограда, то они в прежней литературе обычно связывались с трудностями достать автомашину и выдвигалась надуманная версия о том, что ее пришлось взять в американском посольстве. Никитин же в беседе с корреспондентом «Рабочей газеты» поведал о том, что настоящая при-

— 19 —

чина была еще более парадоксальна. Оказывается, на базе правительства и штаба округа не оказалось ни капли бензина и масла, чтобы заправить автомашину. И то и другое пришлось доставать Никитину в подведомственном ему министерстве почт и телеграфов.

Любопытные детали есть в эссе Никитина и о том, как вели себя

и что чувствовали сам автор, и его товарищи по кабинету министров после ареста. Общение их в течение нескольких часов с момента взятия дворца и до переселения арестованных в количестве 18-ти человек в одиночные казематы Петропавловской крепости, с красногвардейцами, матросами, солдатами, разговоры на злободневные темы свидетельствовали о том, что свергнутые властители страны не сразу осознали возможные последствия своего положения. По сути такую же информацию содержат и мемуары П. Н. Малянтовича. Читатель без особого труда может убедиться в добросовестности той и другой информации, сопоставив ее со сведениями, которые привёл, правда, в несколько иной аранжировке, в своих воспоминаниях по этому вопросу, член Петроградского ВРК В. Антонов-Овсеенко.

Относительно обращения новой власти с арестованными Никитин

в том же интервью говорил о том, что оно «было вполне удовлетворительным». «Нам — рассказывал он корреспонденту своей партийной газеты, — разрешили писать записки, получать обеды, белье, газеты, сидели мы в одиночках». Иной отзыв дал по тому же вопросу С. Л. Маслов, который поведал корреспонденту своей партийной газеты («Дело народа» от 29 октября 1917 г.), что утром 27 октября арестованным достался лишь «кипяток и кусок хлеба и в полдень дали похлебать какое-то пойло. Весь день ничего не давали есть и только в 9 часов по две котлеты и немного картофеля».

Кто из бывших министров был ближе к истине, судить трудно, но,

зная, что за условиями содержания узников в крепости следила созданная городской думой специальная комиссия, можно сказать, что творить открытый произвол над свергнутыми министрами победители не могли. Иначе и быть не могло, поскольку всего лишь через день после ареста 9 министров-социалистов были освобождены, дав подписку «явиться во всякое время по требованию революционного суда». Небольшая заминка произошла с освобождением Никитина, поскольку до коменданта крепости поручика Родионова дошёл слух, будто министр внутренних дел еще накануне восстания был исключен из меньшевистской партии. Но стоило другому узнику, члену ЦК этой партии К. Гвоздеву письменно подтвердить заявление Никитина о том, что такого решения ЦК меньшевиков не принимал, и он вместе с другими министрами-социалистами

— 20 —

оказался на свободе. Несколько позже обрели свободу и остальные члены Временного правительства.

В эссе Никитина есть немало и иных заслуживающих внимание исследователей сведений и суждений, отмеченных мной в настоящем очерке, а также в комментариях к публикации полного текста эссе и рассказа корреспонденту «Рабочей газеты». Этого вполне достаточно, чтобы в завершение сопоставления мобилизованных в них сведений с другими материалами оценить последние в качестве одних из самых содержательных и достаточно достоверных исторических источников при изучении Октябрьского большевистского восстания в Петрограде 1917 г.

Теперь настал черед проанализировать тот новый фактический материал, который содержится в забытых историками исторических источниках так называемой московской «кровавой недели», то есть событии с 25 октября по 2 ноября, которые, по справедливому мнению С. П. Мельгунова, в совокупности с петроградскими событиями, рассмотренными выше, предрешили «победу Октябрьского восстания по всей России».

К числу именно таких источников следует отнести документ, который принадлежит перу самого С. П. Мельгунова, являвшегося очевидцем и активным участником событий в Москве, происходивших в течение упомянутой недели. Речь идет о записи доклада Е. П. Филатьева, народного социалиста, однопартийца Мельгунова и товарища (то есть заместителя) председателя Московской городской думы (последним являлся видный правый эсер В. В. Руднев), доклада, который имел название: «В Московской думе в октябрьские дни». Этот документ опубликовала после смерти мужа супруга Сергея Петровича — П. Е. Степанова-Мельгунова в Париже в составе книги, где были собраны сохранившиеся в семье воспоминания и дневники этого видного политического деятеля и профессионала-историка.

Полный текст этого краткого по объёму, но в информативном отношении довольно богатого исторического источника (ведь его составлял с голоса докладчика, выступающего на заседании Московского городского комитета трудовой народно-социалистической партии, квалифицированный историк и весьма опытный политик и журналист) позволяет несколько иначе, чем это имело место раньше, взглянуть на обстоятельства, предопределившие более затяжной и более кровавый характер борьбы за власть, которая развернулась на многих улицах и площадях города, особенно его центральной части, в течение недели.

<<< < Предыдущая 12 / 202 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 > Следующая >>>

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]