Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Становление советской политической системы. 1917-1941 годы
.pdf
— 141 —
Но, несмотря на это, в дальнейшем по мере нарастания накала борь-
бы за власть в большевистских верхах Кондратьев, Чаянов и их коллеги
становятся генераторами идей правой оппозиции, источником фактических систематизированных и проанализированных данных, которые
служили аргументацией для таких идей. Н. Д. Кондратьев, думается, не
преувеличивал, когда на допросе 4 октября 1930 г. отмечал, что идеологическое воздействие на лидеров правых он и его коллеги оказывали
посредством личных бесед, выступлений на заседаниях, написания по
просьбе того или иного партийного работника специальных докладных
записок, справок и т.п. «Таковы, например, мои записки и доклады,
записки и доклады проф. Юровского и других, — конкретизировал
ученый. — В результате всего этого ряд идей экономической политики,
таких, как идея положительной оценки рыночных методов воздействия
на с[ельское] хозяйство, значения развития с[ельского] хозяйства и,
в частности, индивидуального с[ельского] хозяйства для роста всего
народного хозяйства и для экспорта, идея ослабления материального
бремени, лежащего на с[ельском] хозяйстве, идея равновесия народного хозяйства и умеренности, реальности темпов индустриализации,
мобильности капитальных вложений и т.д., постепенно стали общими
как для правого крыла ВКП(б), так и для ТКП». Тем не менее и здесь он
счел «необходимым оговорить, что указанные взаимоотношения между
ТКП и правым уклоном ВКП(б) были все же лишены организационной
оформленности, совершались в порядке личных связей и для правых
коммунистов существование ТКП оставалось неизвестным».
Весьма близки к идейно-политическим позициям Кондратьева, Чая-
нова и их коллег были воззрения теоретика сменовеховского течения,
весьма популярного среди как интеллигенции российского зарубежья,
так и той, что жила и работала в СССР, профессора Н. В. Устрялова.
Будучи после возвращения на родину арестованным, в ходе следствия
на вопрос о том, как он мыслил развитие нашей страны в условиях
НЭПа, Николай Васильевич отвечал: «Я представлял себе дело таким
образом, что на основе НЭПа создается государство крепкого мужика
с элементами государственного капитализма и политической формой
Советской власти. Если впоследствии коммунистическая партия будет
чинить препятствия развитию этого государства, история заставит ее
подчиниться или уйти, уступив место другой власти, столь же крепкой
и централизованной, но лишенной воли к социализму. Впрочем, я думал, что этого не случится, так как найдутся коммунисты, способные
проявить надлежащую историческую «гибкость». 1927–1929 гг. наметили конкретную группу таких коммунистов — группу Бухарина — Рыко-
— 142 —
ва. В 1929 г. развернулось социалистическое наступление и шли острые
разногласия в партии. В моей статье «Здесь Родос» имеется известная
фраза: «Пока Бухарин говорит, мы можем молчать!». Я не верил в успех
наступления и считал, что возвращение к НЭПу — неоНЭП — является
единственным выходом из трудностей».
Показательно и то, что Н. В. Устрялов признал, что 1928–1929 гг.
были временем расцвета его термидорианских взглядов на внутреннее
развитие СССР.
Организационная разобщенность оппонентов была на руку Сталину
и его окружению. Используя ее, они не только расправлялись с ними
порознь, но нередко прибегали к дискредитации одних политических
оппозиционеров устами других. Не случайно, что кампанию идейного
преследования выдающихся отечественных экономистов-аграрников
начал на исходе 1927 г. один из вождей «новой оппозиции» Г. Е. Зиновьев, назвавший их сменовеховцами и внутренними устряловцами.
А в следующем году вскоре после апрельского Пленума ЦК и ЦКК
ВКП(б) Кондратьева и его сторонников громил лидер правого уклона
Н. И. Бухарин, усмотревший в рекомендациях ученых относительно
сбалансированного развития промышленности и сельского хозяйства
страны совершенно откровенную кулацкую программу, «решительный
сдвиг от индустриализации в сторону окулачивания страны».
При подобного рода выпадах со стороны лидеров антисталинских
внутриболыпевистских группировок надеждам Кондратьева, Чаянова,
и их единомышленников на то, что «правые группы партии в известный
исторический момент (через 4–6 лет) в борьбе с левыми группами для
своего усиления будут стремиться расширить свою социальную базу
и в той или иной степени блокироваться с ТКП как с наиболее советской
из непролетарских общественных группировок СССР», сбыться было
более чем проблематично. Но даже в этих условиях, как признавал на
следствии Н. Д. Кондратьев, поскольку создавались точки пересечения
между идеологией правых коммунистов и членов ТКП, последние, естественно, «поддерживали правых коммунистов в текущей работе с максимальной энергией и служили таким образом базой для укрепления
правого крыла ВКП(б) уже как бы организационно».
Общеполитическая ситуация в стране на рубеже 1920-х и 1930-х гг.
складывалась так, что ни у оригинальных, базирующихся на глубоком
и разностороннем обобщении опыта эволюции крестьянского хозяйства,
а также места и роли в этой эволюции самодеятельной хозяйственной
организации мелких товаропроизводителей — кооперации идей Чаянова, Кондратьева и других отечественных ученых, ни тем более у эклек-
— 143 —
тических суждений Бухарина и его сторонников достаточно весомых
шансов на осуществление не оказалось.
Поражение Бухарина и его группы было предопределено не только
контролем Сталина над мощным партийно-государственным аппаратом,
но и большой заманчивостью его установок «форсированного скачка»
для партийных низов, части рабочих, а также бедных и некоторой части средних крестьян, для формирующейся в те годы новой советской
интеллигенции, которой старые «спецы» представлялись помехой в их
карьере. Идея «подхлестнуть клячу истории» находила отклик у многих
истинных патриотов, увидевших в ней путь превращения России, пусть
и большевистской, в великую мировую державу.
Из опубликованного нами письма М. Рафаила И. В. Сталину можно
заключить, что взгляды лидеров правого уклона поддерживали некоторые партийные и иные функционеры среднего звена. Но сталинская
правящая верхушка, как видно из ответа самого Генсека на это письмо, зорко следила за политическими настроениями во всех звеньях
партийно-государственного аппарата и решительно пресекала любые
проявления политического инакомыслия.
Думается, прав был руководитель Республиканско-демо кра ти чес-
кого объединения российских эмигрантов П. Н. Милюков, когда, сравнивая политическую ситуацию в СССР конца 1920-х — начала 1930-х гг.
с той, которая существовала после гражданской войны, подчёркивал,
что «теперь картина иная. Власть усилилась чрезвычайно. Она имеет
силу там, где даже царская власть не имела: становые и урядники не
держали деревню так цепко, как держат ее советские эмиссары».
Немаловажным фактом, который влиял на ход и исход идейно-
политической борьбы в верхах правящей партии, были личные качества
лидеров противоборствующих группировок. Показательно, что даже
предрекавший Сталину скорое падение Б. А. Бахметев вынужден был
признать его явное превосходство не только над своими соратниками, но
и над теми, кто возглавлял так называемый «правый уклон в ВКП(б)».
В цитированном выше письме Е. Д. Кусковой он писал: «Вопреки всему, что слышу, я лично думаю, что Сталин искренний коммунист. Он
далеко не так глуп, как о нем пишут... его речи и заявления, кстати,
становящиеся все более и более резкими, на десять голов выше по
логике и аргументации, чем все, что исходит от других его коллег. Я понимаю, что он мало образован, и убежден, что он не столь глубокий
коммунист в смысле теоретико-философском, но я остаюсь при мнении,
что по темпераменту и по настроениям и по традициям он определенный и неисправимый большевик, его способности к практической
— 144 —
политике и приспособлению несомненны, однако он не может перейти
и не перейдёт известных пределов, где он будет чувствовать и знать,
что коммунизму кладется фактический конец».
Касаясь дальше того, что большинству людей, участвующих в исторических событиях, не дано осознать их до конца, он возвращается к характеристике Сталина и утверждает: «Только отдельным, более чутко
мыслящим и видящим вождям дано видеть глубже и лучше, и я не могу
отказать Сталину в той способности предвидения и анализа, которой не
замечаю ни у Рыкова, ни у других подобных более мягких коммунистов.
Вот почему мне кажется, что Сталин лично не уступит, зная отлично,
что сохранить власть уступками не удастся».
Думается, что у Бахметева не было нужды льстить кремлёвскому
диктатору, и с его характеристикой Сталина как политика, данной к тому
же в сугубо доверительной переписке, не предназначавшейся огласке,
нельзя не согласиться. Безусловно, отмеченные качества их лидера
помогли сподвижникам искреннего коммуниста (как назвал Сталина
Бахметев) получить верх в борьбе с правыми уклонистами. Во многом
тому же способствовала и сталинская непримиримость к идейным колебаниям среди своих сторонников.
А в конце 1920 гг. такие колебания допускали М. И. Калинин,
К. Е. Ворошилов и некоторые другие деятели партии и Советского государства. На примере М. И. Калинина, чья политическая непоследовательность стала одним из предметов переписки Сталина с Молотовым,
можно убедиться в том, что Генеральный секретарь ЦК не только был
основательно информирован относительно «грехов» всесоюзного старосты, но и своевременным вмешательством лишил оппозицию возможности усилить свои ряды перебежчиком из противоположного стана.
Что касается идей и политических планов Чаянова, Кондратьева
и их сторонников, то сфера их реального общественно-политического
воздействия на те или иные слои населения страны была еще более
ограниченной, чем у бухаринской и других антисталинских группировок внутри большевистской партии. Организационно-политические
возможности этих выдающихся ученых и их сподвижников были, судя
по всему, не намного шире, чем у почти сплошь меньшевистской по
составу «Лиги объективных наблюдателей», о существовании и платформе которой впервые поведал Н. В. Валентинов (Вольский), лиги,
которая явилась своеобразной предтечей знакомой нам группы Суханова — Громана.
Благодаря игре воображения обер-чекиста Я. С. Агранова (Сорензона) и его подручных, а также их неуемному желанию угодить
— 145 —
«вождю народов», который, судя по его переписке с В. М. Молотовым,
придавал делу ЦК ИКП «очень важное» значение, нелегальное сообщество единомышленников-ученых, практиков-кооператоров, агрономов
и сотрудников земельных и иных органов хозяйственного управления
численностью, как показывал Н. Д. Кондратьев, примерно в тысячу
человек превратилось в якобы массовую политическую крестьянскую
партию, насчитывающую едва ли не 200 тыс. членов. Чтобы придать
подобным сведениям видимость реальных, в Политбюро ЦК ВКП(б)
была представлена справка, если верить которой, ТКП вобрала в свой
состав всех крестьян-опытников, обслуживаемых сельскохозяйственными опытными станциями страны, хотя, как тогда же выяснилось,
максимальный контингент деревенских активистов-производственников
исчислялся в 10–15 тыс. человек.
Однако сводить эти несообразности к мистификациям, выдавае-
мым Г. Ягодой, Я. Аграновым и другими заплечных дел мастерами
на потребу злой воле Сталина и его окружения, было бы явным упрощением. Верхушка ОГПУ имела в ту пору немало оснований для
подлинной тревоги: с мест к ней стекались сведения о политической
консолидации оппозиционных сил на уровне отдельных регионов страны и, более того, о перерастании оппозиционных настроений в антиправительственные действия. «Историкам еще предстоит детально
разобраться во всех случаях выступлений против политики партии,
отделить реальность от чекистских «преувеличений», — справедливо
пишут авторы книги «Оппозиция и власть», приводя соответствующие
свидетельства, отложившиеся в фондах секретных архивов. — Но то,
что выступления, достаточно массовые, чтобы назвать это время прелюдией к несостоявшейся гражданской войне, действительно имели
место, сомнений не вызывает».
При своей относительной малочисленности и организационной нео-
формленности ТКП как политическое объединение части отечественной
интеллигенции основные надежды на реализацию своих идей связывала
с возможностью «победы во внутрипартийной борьбе правого уклона,
развития политической организации страны на базе замены диктатуры
пролетариата системой политического строя, опирающегося на два
класса — рабочих и крестьян и радикальной интеллигенции».
Поражение правой оппозиции лишало его этих надежд. Не случайно
лидеры и теоретики объединения — Н. Д. Кондратьев, А. В. Чаянов,
Л. Н. Литошенко — после того, как бухаринско-рыковская группировка лишилась былого влияния в партии и государстве, если верить
их признаниям на следствии, утрачивают уверенность в достижении
— 146 —
поставленной цели и первый из них зондирует возможность нелегальной эмиграции из СССР, а Чаянов и Литошенко пересматривают свои
взгляды и отходят от Трудовой крестьянской партии.
Все вышеизложенное свидетельствует о том, что, во-первых, реальных
шансов на осуществление ни бухаринская, ни чая новско-кондратьевская
альтернативы форсированной коллективизации в конкретных условиях
СССР конца 1920 — 1930 гг. не имели. Отечественная деревня оказалась
исторически обречённой на сталинскую «революцию сверху» — одну из
величайших трагедий нашего народа. А во-вторых, исход борьбы за выбор пути, по которому должно пойти советское крестьянство, приобрёл
поистине судьбоносное для народов СССР значение. Колхозный строй,
ускоренно созданный в течение 1930 гг. безмерно дорогой, но не напрасной ценой, не только обеспечил форсированную перекачку средств
и существенную долю рабочей силы из сельского хозяйства в промышленность, сделав возможным совершенный в преддверии Второй
мировой войны индустриальный рывок страны, но и сам стал важной
составной частью сформировавшейся в ней модели предельно централизованной экономики мобилизационного типа, той частью, которая внесла
самостоятельный и довольно весомый вклад во всемирно-историческую
победу Советского Союза в Великой Отечественной войне.
Критическое переосмысление советского прошлого сначала в отечественной публицистике периода перестройки, а затем и в историографии повлекло за собой выдвижение в качестве одной из первостепенных
исследовательских проблем вопроса о путях развития нашей страны,
альтернативных реализованным на том или ином этапе истории. При
этом наблюдается такая взаимосвязь и взаимозависимость: чем масштабнее и сложнее были произошедшие перемены в развитии общества,
чем выше оказывалась цена, заплаченная народом за них, тем с большими политизированностью и убежденностью в значении для теории
и практики постсоветского переустройства России разворачиваются
среди историков и прочих профессионалов обществознания споры не
о том, что в реальности произошло, а о том, чего не было, но могло
бы быть, если бы...
— 147 —
В истории советского общества едва ли не самые крупные и судьбо-
носные перемены приходятся на конец 1920-х — 1930-е гг. минувшего
века, когда была в основном осуществлена не только коренная модернизация народного хозяйства, но и произошли адекватные ей перемены
в социально-политической, культурной и других областях жизни народов Советского Союза. Объективные условия внешне- и внутриполитического характера, в которых решались все эти проблемы, были далеко
не так просты и безоблачны, как это повелось считать в современной
российской и зарубежной исторической литературе.
Цель предлагаемого вниманию слушателей модульного курса —
попытаться разобраться в той части внутриполитической ситуации,
которая была связана с противостоянием власти и оппозиционных ей
сил на начальной стадии модернизационного процесса в СССР, датируемого концом 1920 — началом 1930-х гг. XX столетия, а конкретнее —
временем первой советской пятилетки. При этом основное внимание
будет сосредоточено на выяснении степени идейной сплоченности и,
что особенно важно, партийно-политической организованности тех элементов отечественной общественности, которые противостояли режиму
формирующейся личной власти Сталина и его окружения в качестве не
столько легальной внутрипартийной, сколько нелегальной, но действующей в недрах советских органов государственного, административного
и общественно-хозяйственного управления оппозиции.
Такой акцент вызван прежде всего тем, что в былой советской и со-
временной отечественной историографии освещению борьбы внутри
правящей большевистской партии придавалось и придаётся поныне
большее значение, а противостояние общественных сил вне рамок
этой борьбы исследуется явно недостаточно. Кроме того, крайне отрицательно влияла и продолжает влиять на решение интересующей
нас проблемы ограниченность доступа исследователей к материалам
судебно-следственных процессов по делам так называемых «антисоветских контрреволюционных организаций и группировок», именуемых
Промпартией, Трудовой крестьянской партией, Союзным бюро меньшевиков, кооператорами и т.п. Вот почему дискуссии о том, были ли
в реальности такие организации и группы, идут и поныне.
На материалах главным образом следствия по делу ЦК Трудовой
крестьянской партии и некоторых документов сопутствующего плана
пишущему эти строки уже приходилось высказывать свое мнение на сей
счет. Но вышедший вскоре двухтомный сборник документов, выборочно
отражающий следственное дело Союзного бюро меньшевиков, где составитель и автор вводной статьи А. Л. Литвин однозначно заявляет,
— 148 —
что «все приводимые обвинительные данные и утверждения в протоколах допросов либо фальсифицированы следователями, либо являются
плодом их целенаправленного воображения», вынуждает нас вновь,
правда теперь уже в основном применительно к делу так называемого
«Союзного бюро меньшевиков», рассмотреть соотношение мифологии
и действительности в вопросе противостояния власти и оппозиции
в СССР конца 1920-х — начала 1930-х гг.
Проведённое ранее сопоставление ставших доступными для исследователей извлечений из следственных дел Н. Д. Кондратьева, А. В.
и С. К. Чаяновых, Л. Н. Литошенко и других обвиняемых с документами, объективность информации в которых несомненна, позволило заключить, что показания допрашиваемых не являлись от начала до конца
вынужденными самооговорами, а представляют собой хотя и весьма
противоречивый, но в то же время и необходимый исторический источник, чью степень достоверности определить вполне возможно.
Не менее перспективным в том же плане является изучение материалов следствия в сопоставлении с письмами Сталина В. М. Молотову, в которых проблемам следствия по делу «контрреволюционной
трудовой крестьянской партии и группировок Суханова — Громана»,
позднее разграниченного как минимум на три взаимосвязанных судебных процесса, уделялось серьёзное внимание. Оно показывает,
что Сталин зорко следил за ходом следствия по протоколам допросов
и в определённой степени направлял его. Однако с легкой руки публикаторов писем в советской литературе стало расхожим мнение о том,
что именно он разрабатывал сценарий процессов, писал их «ноты»,
не только был идеологом процессов 1930–1932 гг., но и оперативно
руководил ими, а также придумывал «показания», которые следовало
получить у арестованных. Нынешнее состояние источниковой базы,
доступной для беспристрастного (а не заданного) освещения, не позволяет определить, чего в цитированных оценках роли «вождя народов»
больше — исследовательской объективности или дани сиюминутной
политической конъюнктуре.
По вопросу же о том, существовали ли в эти годы оппозиционные по
отношению к тогдашнему режиму политические организации в стране,
положение с источниками несколько лучшее. Помимо следственных
материалов ОГПУ весьма существенную информацию содержат органически вошедшие в научный оборот труды так называемых «невозвращенцев», в особенности хорошо известные современному читателю
работы Н. Валентинова (Вольского) «Новая экономическая политика
и кризис партии после смерти Ленина» и «Наследники Ленина».
— 149 —
Более того, фонды русского исторического архива в Праге, создан-
ного отечественными эмигрантами первой постреволюционной волны,
сохранили для нас поистине уникальные материалы частной переписки,
в которых они обменивались информацией о событиях на родине, получаемой по разным каналам, обсуждали самые злободневные вопросы как внутриполитического, так и внешнеполитического положения
СССР, в том числе репрессии ОГПУ против интеллигенции, «показательные» судебные процессы над ее отдельными группами. Некоторые
из эмигрантов (Б. Д. Бруцкус, Е. Д. Кускова, П. А. Сорокин) активно
участвовали в организации протеста выдающихся западных ученых
и деятелей культуры против большевистского произвола в отношении
своих российских коллег.
Из работ Н. Валентинова отечественные историки впервые узнали
о существовании в Москве с конца 1922 г. по середину 1927 г. интеллигентского нелегального кружка меньшевиков, нареченного ими самими
«Лигой объективных наблюдателей». Для ранненэповской Москвы такой
кружок не являлся чем-то из ряда вон выходящим. «Были ли еще другие
кружки, подобные нашему?» — спрашивал Н. Валентинов и отвечал:
«Кажется, были — один эсдековский, другой — кадетский». Нечто подобное констатировал и побывавший летом 1925 г. в Москве Н. В. Устрялов. Рассказывая о своих московских впечатлениях, он подчёркивал,
что «общественное сознание ушло в маленькие домашние кружки,
где за чаем ведутся долгие беседы о сегодняшнем дне, о завтрашнем,
о будущей России, о русской культуре, о Европе, американизме и т.д.
И за этими беседами услышишь и вдумчивые анализы, и полёты изящной фантазии и философии пережитого, и зачатки каких-то грядущих
идеологий». Не только по срокам существования, но по персональному
составу его наиболее активных участников (В. Г. Громан, Н. Н. Суханов)
и, что особенно важно, по идейным установкам, изложенным в коллективно разработанном меморандуме «Судьба основных идей октябрьской революции», «Лигу объективных наблюдателей» можно считать
(разумеется, с известной долей условности) своеобразной предтечей
другого подпольного сообщества интеллигентов-меньшевиков, которое
по следственному делу спецслужб того времени сначала значилось
группировкой Суханова — Громана, а в конечном счете на судебном
процессе, состоявшемся весной 1931 г., фигурировало как дело по так
называемому «Союзному бюро меньшевиков».
Никаких упоминаний преемственности между Лигой наблюдателей
и меньшевистскими объединениями последующих лет в публикациях
Н. Валентинова нет. Не названы им и те участники Лиги, которые к мо-
— 150 —
менту издания работ могли быть еще живы. Последнее автор объяснял
страхом повредить им. Думается, что по той же причине он воздержался
указывать и на генетическую связь Лиги наблюдателей с группировкой
Суханова — Громана.
Более доверительно высказывался по этим вопросам Н. Валентинов
после того, как он стал в 1930 г. невозвращенцем, в письмах своей
старой знакомой, видной публицистке-эмигрантке, представительнице
русского политического масонства Е. Д. Кусковой, в чьем семейном
фонде Русского исторического архива в Праге (ныне так называемой
«Пражской коллекции» ГАРФ), фонде ее и мужа, профессора С. Н. Прокоповича, сохранились чрезвычайно интересные документы. Первые
сведения на сей счет содержит письмо, написанное 2 июля (без указания года, но, судя по тексту, не ранее 1931 г.). «То, что произошло
с Громаном и другими, до сих пор не дает мне покоя, — вспоминал
Валентинов. — Во время этого процесса я абсолютно спать не мог —
дошёл до такой точки, что прямо хоть отправляйте в психиатрическую
больницу. Ведь до моего отъезда за границу — в самом конце декабря
1928 г. — все эти «заседания» происходили у меня! Ведь всех этих
людей я постоянно видел, знал, что они думают, и вдруг... Покаяние
с таким унижением... Ужас в том, что очень большое количество лиц
вело себя на допросах более чем скверно, но ужаснее то, что вся среда
будущих арестованных уже с начала 1927 г. кишела тайными сотрудниками ГПУ. Только здесь, например, я узнал, что один очень милый
профессор, который часто приходил ко мне в редакцию и с которым
я, не стесняясь, болтал, как и другие, просто «сексот» — секретный
сотрудник... Среди моих знакомых абсолютно нет ни одного, кто не
был бы арестован: от Букшпана до Кафенгауза — все».
В цитированном отрывке обращают на себя внимание два момента. Во-первых, из контекста письма можно заключить, что хотя в нем
в качестве подвергшихся репрессиям упоминаются исключительно
участники бывшей «Лиги наблюдателей» (В. Г. Громан, Л. Б. Кафенгауз, Я. М. Букшпан, Э. Л. Гуревич (Смирнов), П. Н. Малянтович),
но коль скоро речь идет о «всех этих заседаниях», которые до самого
конца 1928 г. происходили у Валентинова, имеются в виду не встречи
участников Лиги, прекратившиеся еще в 1927 г., а «всех тех людей», что
оказались на скамье подсудимых в открытом процессе по делу более
поздней «Контрреволюционной организации меньшевиков». К этой организации до своего отъезда за рубеж имел касательство и сам автор
письма, хотя его в числе лиц, причастных к ней, на процессе не фигурировало. Одинаково уничижительно характеризуя не только в письмах, но
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]