Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Современная словесность актуальные тенденции в русской литературе и журналистике. Монография
.pdf
альтернативным типажам, попытки в новой исторической реальности
художественно воплотить идеи сострадания и жертвенности, нестяжательства и
служения ближнему. Лучше всего данная тенденция сформулирована
писателем и филологом-древником Е.Г. Водолазкиным: «Я хотел рассказать о
человеке, способном на жертву. Не какую-то великую однократную жертву, для
которой достаточно минуты экстаза, а ежедневную, ежечасную жизнь-жертву.
Культу успеха, господствующему в современном обществе, хотелось
противопоставить нечто иное59».
Современная русская проза – становящийся феномен, основные черты и
свойства которого будут более полно проанализированы будущей
филологической наукой. Однако уже сейчас можно выделить ряд
произведений, связанных, при всей их тематической и стилистической разнице,
общей установкой на создание особого типа героя, объединяющего в себе и
евангельские идеалы, и нетривиальные поведенческие характеристики, и
подчеркнуто неканоническое представление о праведности и формах ее
проявления в современной действительности. Во многом современной прозой
востребован опыт отечественной потаенной литературы с ее специфическими
интеллигентами-«праведниками» и их идеями «жизни как жертвы» (ср.
программное заявление философа Н. Веденяпина, воспитателя Юрия Живаго, в
романе Б.Л. Пастернака: «…любовь к ближнему, этот высший
вид живой
энергии, переполняющей сердце человека и требующей выхода и расточения, и
затем это главные составные части современного человека, без которых он
60
немыслим, а именно идея свободной личности и идея жизни как жертвы»
).
Так, своего рода травестированным, но верным «наследником по прямой»
доктора Живаго можно назвать героя постперестроечного романа А.В. Иванова
«Географ глобус пропил» (1995 г., опубликован в 2003 году). На первый взгляд,
персонаж-неудачник с издевательским в таком контексте именем
знаковой фамилией
59
«Лавр непросто открывался» // Российская газета, 11.01.2013. [Электронный ресурс] – URL:
http://www.rg.ru/2013/01/11/vodolazkin.html (дата обращения: 18.07.2014).
60
Пастернак Б.Л. Доктор Живаго // Он же. Избранные произведения. М., 1991. С. 126.
61
Служкин
крайне далек от традиций святости: он много
Виктор
и
выпивает, вольно общается со знакомыми женщинами, провоцирует роман
между своей женой и лучшим другом; устроившись в школу преподавателем
географии, непедагогично ведет себя с учениками, увлекается собственной
ученицей и ухаживает за ней в школьном походе. Неслучайно одна из его
несостоявшихся любовниц обвиняет героя в «непомерной гордыне» и
61
сознательной подлости
. Но для самого Служкина, в самых сложных
эмоциональных ситуациях сохраняющего верность жене и определенную
честность, его поведение вписывается в совсем иную парадигму: «…не все
святые были монахами. Я и имею в виду такого святого. Так сказать,
современного, в миру… Я для себя так определяю святость: это когда ты
никому не
являешься залогом счастья и когда тебе никто не является залогом
счастья, но чтобы ты любил людей и люди тебя любили тоже. Совершенная
62
любовь, понимаешь? Совершенная любовь изгоняет страх. Библия»
. Обратим
внимание, что Служкин в середине «лихих» 1990-х не только совершенно
сознательно апеллирует к текстам Нового завета (Первое соборное послание
апостола Иоанна Богослова, 4:18; Первое послание к Коринфянам апостола
Павла 13:4-7), но и свою повседневную жизнь пытается строить в соответствии
с апостольской логикой.
В этом отношении важно и то, что он – учитель,
но учитель очень
своеобразный: всех своих учеников, и самого себя он ставит в ситуацию
нравственного выбора, когда ребятам в походе приходится учиться отвечать
самим за себя, не рассчитывая на чужую помощь, а ему – отказаться от своей
любви к школьнице Маше. Его учительство основано не на морализаторстве, но
на готовности пройти вместе
с ребятами весь путь взросления, дать им
представление о дурном и правильном – хотя бы собственным отрицательным
примером. Он не боится оказаться смешным: ни перед учениками, ни перед
своими друзьями. Подчеркнуто не собирается «побеждать», поскольку его
этика любви и добра предполагает не внешний успех, но внутреннее сознание
61
Иванов А.В. Географ глобус пропил. СПб., 2012. С. 250.
62
Иванов А.В. Географ глобус пропил. СПб., 2012. С. 254.
62
своей правоты. В частности, преодолев свое стремление к Маше, называемое
им по-библейски похотью, герой признается самому себе: «А настоящее добро
– бесплатное. И теперь у меня есть этот козырь, этот факт, этот поступок.
Чтобы я ни делал, как бы мне ни было худо, чтобы про меня ни сказали – и
алкаш,
опереться
и дурак, и неудачник, – у меня всегда будет возможность на тот факт
63
». Отметим, что А. Иванов намеренно смешивает в романе формы
повествования от третьего и первого лица, чтобы более объемно показать
фигуру Служкина: и объективно, «от автора», и субъективно – в его
собственном рассказе. Подобное нарушение единства изложения способствует
созданию более психологически достоверного героя, что значимо в контексте
правдоподобности изображения современного «святого».
Позиция
Служкина в современной реальности напоминает вывернутую
наизнанку логику юродивого (в частности, он сам способствует сближению
жены и друга вместо того, чтобы разлучить их), но весь сюжет романа
доказывает – именно такая стратегия Служкина парадоксальным образом
оказывается наиболее продуктивной: жена расстается с любовником, ученики
самостоятельно проходят сложный речной порог, двоечники сдают экзамены, а
история с Машей заканчивается без трагедий для девушки. Потеряв в финале и
работу, и Машу, герой, тем не менее, вполне близок к своему пониманию
святости: он, совсем по Веденяпину, оказался способным жертвовать своими
интересами для счастья других, его внешне пассивное отношение к
разворачивающимся событиям, роднящее его с Живаго, позволило
окружающим
измениться в лучшую сторону, ненасильственно направило их и
преподало им жизненный урок. Не оценивая своего героя напрямую, автор
оставляет за читателем право согласиться или же поспорить с философией
Служкина. Но для общекультурной ситуации важно то, что и на уровне идеи, и
на уровне сюжета тип «праведника» и вопрос о существовании святости
был
актуализирован в современном тексте, неявно отсылающем к «святым и
юродивым повседневности» русской литературы ХХ века.
63
Иванов А.В. Географ глобус пропил. СПб., 2012. С. 361.
63
Тему «святости» в контексте поисков героя времени символически
продолжает роман Л.Е. Улицкой «Даниэль Штайн, переводчик» (2006 г).
Критика, очень прохладно встретившая роман, тем не менее, специально
подчеркивала, что перед Улицкой стояла сложная не только семантически, но и
творчески задача изображения «положительного героя»: «…мир построен
вокруг фигуры, интересной на любом уровне подробности. Вокруг героя,
действительно абсолютно хорошего и именно этой абсолютностью своей
хорошести отличного … от героев сегодняшних книг64». Центральной в романе
о польском еврее, служившим до разоблачения переводчиком в белорусском
гестапо, а после скрывавшемся в католическом монастыре, где он и принял
христианство, является идея перевода как толерантности и принятия другого,
его права быть самим собой. Исследователь современной литературы О.Ю.
Осьмухина выделяет следующие принципиальные для современной культуры
темы романа
: «Книга Улицкой, конечно, не апология святого, однако ее
проблематика, разрешением которой занимается главный герой, актуальна для
современности – возможность диалога, взаимопонимания культур и религий»
65
Показательно, что для художественной рецепции проблемы межкультурного
диалога Улицкая выбирает фигуру уникальную в своем роде – еврей, ставший
католическим пастором, что, казалось бы, отдаляет произведение от
современных читателей, чей опыт принципиально не сопоставим с жизненным
опытом отца Даниэля. Но как раз обращение к типу «праведника» как некоего
литературными средствами воссоздаваемого «идеала»
поведения и
мировосприятия и вписывает роман в отечественную литературную традицию,
и объясняет его популярность, поскольку сама по себе история «хорошего
человека» для отечественного менталитета не так значима, как история
нетривиального «святого» и мученика.
64
Наринская А. Роман о хорошем человеке // Коммерсантъ, 05.12.2007 [Электронный ресурс]. URL:
http://www.kommersant.ru/doc/832404 (дата обращения 18.07.2014).
65
Осьмухина О.Ю. Специфика рецепции христианства в прозе Л. Улицкой 2000-х гг. // Эстетико-
художественное пространство мировой литературы. М., Ярославль. С. 218.
64
.
Хотя роман написан в эпистолярной форме с привлечением
сымитированных Улицкой газетных статей и диктофонных записей, в нем
можно проследить адаптированную житийную схему: информация о родителях
и детстве героя, указывающая на его неординарность, выпавшие на долю героя
испытания, пережитые чудеса (спасение от облавы СС, эпифания в монастыре),
благие деяния – служба в гестапо
неоднократно позволяла герою уберечь от
расправы и белорусов, и евреев, да и впоследствии он стремится всячески
облегчить жизнь своих прихожан, самопожертвование – предупреждение
евреев в гетто о готовящемся расстреле, которое оборачивается ожидаемым
разоблачением Штайна. Даже гибель Штайна от рук религиозного фанатика на
фоне ожидаемого пастором запрета во служении воспринимается как
мученичество
за идеалы и соотносится, например, и с судьбой знаменитого
мятежного протопопа Савелия Туберозова из романа Н.С. Лескова «Соборяне»,
классического отечественного литературного «праведника», пошедшего против
общества и церковного начальства, и с судьбой самого Христа.
В соответствии с общими социокультурными тенденциями, Улицкая
рассуждает о своем герое в терминах победы/поражения: «Даниэль был
праведником. По человеческому счету он потерпел поражение – после его
смерти приход распался… Но, в некотором смысле, и Иисус потерпел
66
поражение…»
, но дальше автор продолжает: «…я поняла, что он ушел
непобежденным. <…> Что-то я знаю о победе и поражении, чего прежде не
67
знала. Об их относительности, временности, переменчивости»
. Обратим
внимание, что в сходных же категориях победы-проигрыша осмыслял свою
жизнь и Виктор Служкин, отдавая при этом предпочтение внутренним
достижениям и урокам. Тем самым, «праведность» оказывается в современной
литературе не просто альтернативой насаждаемой философии успеха, но и
формой непрагматической активности, находящейся в тесной связи с
отечественной духовной традицией.
66
Улицкая Л.Е. Даниэль Штайн, переводчик. М., 2007. С. 499.
67
Улицкая Л.Е. Даниэль Штайн, переводчик. М., 2007. С. 515.
65
На данный момент наиболее полно тип «праведника» во всей его
художественной и семантической многогранности представлен в романе
«Лавр» (2012) писателя и филолога-древника Е.Г. Водолазкина. Будучи
специалистом по историографии средневековой Руси, Водолазкин сознательно
воспроизводит в своем повествовании о средневековом враче, а затем
юродивом, паломнике в Иерусалим и монахе-схимнике Арсении
черты
различных жанров древнерусской словесности, и, конечно, жанра жития.
Интересно, что критика на сей раз встречает роман и его достаточно
непривычного для современности героя с удивительным одобрением: «Роман
Водолазкина относится к жанру, заведомо обреченному у нас на успех, –
житию праведника. <…> У «Лавра» есть все признаки хита – понятный язык,
простой стиль и
супергерой, чьи сверхспособности определяются прежде всего
его «русскостью» – свойством, которое при всей своей трудноопределяемости
68
одинаково востребовано и справа, и слева, и массами, и элитой»
. Очевидно,
что к началу 2010-х годов потребность в возрождении типа «праведника» была
осознана обществом и даже вписана в контекст поиска национальной идеи и
популярных «духовных скреп».
Но роман Водолазкина очень далек от расхожих массовых схем. В
первую очередь, писатель прекрасно понимает, что путь к святости – это череда
трагических испытаний, ошибок
и поисков. Арсений, считающий себе
виновным в смерти любимой женщины, всею своею жизнью, каждым
поступком стремится заслужить для нее Божью милость, прощение. При этом
семантическое наполнение сюжета оказывается много шире. Оно синонимично
общечеловеческой истории спасения: от грехопадения (Арсения и Устины)
через смерть (ее физическую смерть и его самоотречение и принятие на
себя
подвига юродства, а затем и схимничества) – к будущей новой жизни и новому
естеству. Сам Водолазкин так поясняет свой замысел: «Проблема описания
«положительно прекрасного человека» чрезвычайно сложна. На современном
68
Биргер Л. Отечественный производитель святости // Газета.ru, 21.01.2013 [Электронный ресурс] URL:
http://www.gazeta.ru/culture/2013/01/21/a_4934437.shtml (дата обращения 18.07.2014).
66
материале решать ее почти невозможно, а если и возможно, то для этого нужно
быть автором князя Мышкина. Я понимал, что, взятый с нынешней улицы,
такой герой будет попросту фальшив»69. Тем самым, герой Водолазкина
вписывается в очень широкий литературный контекст: от древнерусской прозы
до современных дискуссий о «герое времени».
С одной стороны, Водолазкин как будто отказывает современности в
праве на «праведность», не рискуя применять традиционные художественные
приемы изображения святости к современной действительности. Но, с другой,
его роман написан как вневременной,
он связан с современностью и
стилистической концепцией ахронизмов, сочетающей в себе приметы
древнерусской речи и современного канцелярита, и идеей отсутствия времени
как линейной протяженности (неслучайно несколько эпизодов романа
происходят во Пскове советского времени как будто вне основного сюжета), и
экзистенциальными и эсхатологическими мотивами ожидания конца времен и
персональной ответственности за происходящее
в мире и каждого встреченного
человека. И в этом отношении следует специально отметить, что как раз
Арсению-Лавру, древнерусскому схимнику, удается выйти победителем из
схватки с грехом. Герою романа по ходу повествования выпадает вновь
пережить события своей юности, но с совершенно иным результатом: вместо
грехопадения он спасает от смерти и
от людского суда молодую роженицу и
символически отдает свою жизнь (как всегда мечтал) ради нее и младенца. Да и
саму смерть, как и положено истинному святому, он, вероятнее всего,
преодолевает: «…тело его после смерти не имело следов тления. Лежа много
дней под открытым небом, оно сохраняло прежний вид. А потом исчезло
70
его обладатель устал лежать. Встал и ушел»
. Отметим, что подобный исход
, будто
вряд ли был бы возможен в классической реалистической литературе XIX века
(сравним с описанием «тлетворного духа» в «Братьях Карамазовых»), но в
современной литературе с ее тенденцией к расширению категорий реального и
69
«Лавр непросто открывался» // Российская газета, 11.01.2013. [Электронный ресурс] – URL:
http://www.rg.ru/2013/01/11/vodolazkin.html (дата обращения: 18.07.2014).
70
Водолазкин Е.Г. Лавр. М., 2013. С. 6.
67
допустимого именно такая концовка свидетельствует о жизнеспособности
житийного канона и, одновременно, о продуктивности литературного типа
«праведника» для современного литературного сознания.
Тип героя-«праведника», уходящий корнями еще в древнерусскую
словесность, оказался необходим и в современной литературной
действительности: с его помощью литература участвует в социокультурной
дискуссии о «герое времени», о нравственных ценностях,
о путях дальнейшего
развития общества. Показательно, что современная проза одинаково успешно
использует как традиции XIX века и древнерусской литературы, так и опыт
потаенной прозы советского периода. Важнейшим вопросом для
рассмотренных произведений является проблема существования праведности и
праведника в повседневной жизни с ее апологией прагматизма. И хотя черты
современного «праведника» не всегда носят
канонический характер, ему
знакома и борьба с искушениями, и вкус неудач, но в целом современная проза
стремится доказать востребованность и значимость «праведника» в
современном мире.
§ 3. Современная женская проза о Великой Отечественной войне: «женский
взгляд»
Современная женская проза – популярный, активно развивающийся
художественный феномен, который иллюстрирует ряд общих закономерностей
литературного процесса. Прежде всего, повсеместное распространение
«женской прозы» свидетельствует об особом интересе читающей публики к так
называемой «литературе мейнстрима», выделяющейся как на фоне массовой
детективно-любовно-приключенческой продукции (часть которой также
создана писателями-женщинами), так и в
контексте постмодернистских,
неомодернистских и других сложных эстетических поисков в «элитарной
прозе». Очевидно, добротные сюжетно-стилевые свойства таких произведений,
их семейно-бытовая проблематика позволяет адресовать «женскую прозу»
68
максимально широкому кругу лиц, еще не утративших потребности в чтении
художественной литературы.
С другой стороны, «женская проза» играет заметную роль в
переосмыслении традиционных жанрово-стилистических форм и ключевых
литературных мотивов и тем, свойственных отечественной словесности.
Семейно-бытовой роман, семейная хроника, любовно-психологический роман в
различных своих вариациях составляют основу жанрового репертуара
«женской прозы», но, в соответствии с актуальными процессами жанровой
динамики, «женская проза» тяготеет к жанровым смещениям, к расширению
жанрово-тематического спектра. «Женская проза» начинает стремиться к
обобщающей эпической проблематике, к историко-философским
размышлениям, наблюдениям и выводам, что, с одной стороны, существенно
меняет ее семантико-эстетическое наполнение, ее литературный контекст, но
, с
другой, показывает и качественные отличия современной «женской прозы» от
социально-исторических романов XIX-XX веков.
Появление в «женской прозе» военной темы, рецепции Великой
Отечественной войны является наглядным подтверждением усложнения
семантики этой прозы, указывающей на свойственную «женской прозе»
тенденцию соотносить события личного и семейного сюжета с глобальными
историческими событиями и потрясениями. Обратимся
к опыту Е.А.
Катишонок, русскоязычной писательницы, родившейся в Риге и живущей в
Бостоне, автора нескольких романов о досоветской и советской Риге («Жилибыли старик со старухой» (2006), «Против течения времени» (2009), «Когда
уходит человек» (2011), «Свет в окне» (2014)), на основе общего места и
времени действия объединенных автором в своеобразную «тетралогию»
71
Наиболее сильным в художественном плане нам представляется первый роман,
который вошел в шорт-лист «Русского букера» (2009) и получил премию
71
Катишонок Елена – Сэм Ружанский: «Место действия – Город» // Время читать хорошие книги! (Живой
журнал издательства «Время») [Электронный ресурс] URL: http://books-vremya.livejournal.com/222838.html
(дата обращения 05.05.2015).
69
.
«Ясная поляна» в номинации «Современная классика» (2011). Книжной
новинкой 2014 года стал роман «Свет в окне», продолжающий сюжетные
линии первых трех романов, объединяющий ряд значимых проблем и мотивов.
Этот текст также был удостоен литературной премии «Ясная поляна».
Хотя сама автор всячески подчеркивает «эпическую составляющую»
названия и те образно-сюжетные связи, которые отсылают
к тексту
пушкинской сказки, на деле «Жили-были старик со старухой» – семейная
хроника рода казаков-старообрядцев Ивановых, в начале ХХ века переехавших
в Ригу и переживших в ней и царский, и гитлеровский, и советский периоды.
Несмотря на обилие персонажей (разветвленная система детей, их жен и мужей,
внуков, правнуков), главными героями «саги
» (по определению Дины
Рубиной), становятся сами старик и старуха: Григорий и Матрена Ивановы.
Повествование, при достаточно широком хронотопе (более полувека, действие
перемещается и в донской Ростов, и в Кемерово), замыкается на двух этих
персонажах, их счастливой жизни, ссоры и медленной смерти, что достаточно
типично для «женской прозы». Искусно вплетенные в
историю Ивановых
мотивы шолоховского «Тихого Дона» только подчеркивают разницу в
художественном мышлении и масштабе текстов. Оговоримся, что наше
сравнение не имеет своей целью упрекнуть Катишонок, скорее, наоборот,
доказать то, как близко связана современная «женская проза» с традицией в
лучших своих образцах, как тактично и органично использует те достижения и
открытия предшественников
, которые не будут противоречить «семейнобытовому» дискурсу, не будут неуместны и даже смешны. Тем более, что
Катишонок работает тонкими мазками и полунамеками. (В скобках отметим,
что в структуре художественного мира романов Катишонок лейтмотивные
отсылки являются продуктивным приемом: в частности, для романа «Свет в
окне» характерны аллюзивные связи с эпическим многотомником «
Сага о
Форсайтах» Дж. Голсуорси).
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]