Отечественные художники-иллюстраторы детской книги XX–XXI вв.. Монография

ные принцы с романтично-томным взором и деревенским румянцем. Все – излучающие бодрость, свежесть и энергию. И лица у всех – без­мятежные, беззаботные, добродушно-лукавые. Ни одного злобного или мрачного! Даже Серый Волк в «Трёх поросятах» и «Красной ша­почке» совсем нестрашный, глуповатый. А каков кот в сказке Ш.Перро! Хитровато-франтоватый и в то же время дружелюбный…

Годы, когда отечественное неофициальное искусство искало свои пути, – это время появления семиотики, науки о различных свойствах знаковых систем: разговорного языка, языка программирования, ма­тематических, химических, физических и других символов. Новый художественный язык, возникший в живописных работах русских нонконформистов, неожиданно оказался в русле общемировых тен­денций. Исследователи писали, что Булатов, например, исследует природу знаков. Сам он был далёк от семиотических изысканий, шёл своим путём: «Думал, что такое слово, как оно живет в пространстве,

как в нем внутреннее и внешнее соотносятся. Теперь от социальных проблем ушел к экзистенциальным».

В 1988 уехал в Америку Булатов, вслед за ним, в 1990, Васильев. Они не были эмигрантами в привычном смысле. Э.Булатов говорил: «Эмигрантского сознания я был лишён». Уже вовсю шла перестройка, «железный занавес» рухнул. Оба уехали работать, надо было кормить семью. Что же делать, если своей стране они были не нужны? Когда Булатов вывозил свои картины, на них стоял штамп: «Художественной ценности не представляет». За границей на них обрушилась слава. Первые в их жизни серьёзные выставки, заказы… Их работы вдруг в глазах мировой культурной общественности приобрели невероят­ную художественную ценность, которую проморгали доморощенные искусствоведы. В 1988 году по опросам ЮНЕСКО Булатов был назван художником года. На Венецианской биеннале 2003 года его картина экспонировалась на выставке звезд мировой живописи XX века…

Французское правительство пригласило Булатова поработать в Париже, выделило грант. Он поехал, да так там и остался. Затянула американская жизнь Васильева. Но и живя далеко от родины, он счи­тал себя русским художником. Так же, как и Булатов. «Общее наше дело (художников, живущих за рубежом – Н.Ю.), наша общая обязан- ность – утверждение русского искусства как равноправного в ряду европейских», – говорит Эрик Булатов. Созвучен ему Олег Васильев: «У Бунина есть стихотворение, которое кончается такими строками: «Есть Россия, есть место, куда листу упасть...» Это как-то живет со мной, такая мысль…»

82

Совершенно потрясающий диалог, проясняющий, что же такое концепт в искусстве, состоялся однажды на радиостанции «Свобода» между В.Шендеровичем и О.Васильевым. «Если я разломаю раму, холст, – говорит Шендерович, – каких-то дохлых жуков налеплю, алфавит разбросаю, приклею, а сам сяду голый в валенках внутри, на­зову это инсталляцией, то, черт его знает, может, и в Мюнхен поеду». «Немножко подумайте, чтобы это попало в какую-то зону, чтобы это попало в какую-то читаемую зону, принятую сейчас, – мягко замеча­ет ему О.Васильев. – И хорошего менеджера нужно иметь, чтобы этот менеджер сумел подать вас». «В концептуальном искусстве гораз­до больше возможностей для спекуляций», – справедливо замечает Шендерович и вопрошает: как же отличить настоящее от эпатажной дешёвки? И Олег Васильев говорит простую, как всё гениальное, вещь: работа тогда будет настоящей, когда она «живая, она излучает энер­гию, и эту энергию можно чувствовать». Именно такие – живые, порой пронзительно-печальные, порой светлые и тёплые работы самого Васильева и его друзей-шестидесятников.

84