Отечественные художники-иллюстраторы детской книги XX–XXI вв.. Монография

эпохи в его произведениях преображался в сугубо индивидуальное, авторское. Главное для Билибина, по его признанию, было «уловить ритм и гармонию» исторической эпохи, будь то Древняя Русь или сред­невековая Европа. А дальше – творческая интерпретация художника, мастерски переплавляющая исторический материал в удивительные, живые и яркие образы.

Рисунки Билибина не спутаешь ни с какими другими. Неповторимые особенности стиля художника – это виртуозная стилизация, использование фольклорных мотивов и образцов на­родного творчества, древнерусского искусства, богатая графическая фантазия. Так, художник использовал традиции русского лубка конца 17 – начала 18 вв., размещая вокруг основной иллюстрации живопис­ные клейма. Сюжет в этих картинках, обрамляющих центральный рисунок, напрямую не связан с конкретным эпизодом сказки, а пе­редаёт сказочно-таинственную ауру повествования. В этом Билибин, безусловно, новатор.

кроваво-красными угольями глаз в ночной тьме, жуки, ползущие по сухой ветке, тонконогие поганки, зло и упрямо поднимающиеся из земли, застывают в упорядоченном, мерном ритме орнамента».1

22

24

уверенные вороны, щеголеватые петухи, исполненные достоинства коты – у каждого свой неповторимый облик и характер… А сколько по­колений выросло на иллюстрациях к «Трём медведям» Л.Н. Толстого! Наверное, в каждой семье где-нибудь на антресолях хранится вот та­кой, васнецовский, плюшевый мишка, коричневый, с проплешинами от старости, стеклянными пуговками-глазками и философски-за­думчивой мордочкой. И насколько он роднее и живее китайских рыночных уродцев с их дурацкими улыбками!

В статье «О сказке» В.Конашевич отмечает, что в иллюстрациях Ю.Васнецова проявился истинно народный русский дух: «Его искус­ство – первоисточник, а не копия. Он не подделывается под народный дух. Народное ощущение образа, непосредственность и наивность у него в натуре. Совершенно непостижимо, как он, окончив Академию художеств и живя в городе, где есть Эрмитаж и Русский музей, со­хранил в искусстве психологию тех мастеров, которые в старину расписывали дуги и прялки».

не хотела, чтобы её путали с ленинградским художником Владимиром Лебедевым, который уже был известным книжным графиком). Или эта мистификация с возрастом. Она родилась в 1900-м, но в анкетах всегда писала: 1902. Хоть на два года, а моложе!

26

Однажды в начале войны Т.Маврина ехала на автобусе по Москве, и взгляд её случайно упал на церковь 17 века. И вдруг художница остро почувствовала хрупкость и обречённость московской старины и поняла, что один из способов спасти уникальную старинную архитек­туру – это зарисовать её. Она подолгу бродила по городу с блокнотом и быстро – сказалась школа объединения «13»! – зарисовывала храмы и старинные особнячки. Приходилось делать это незаметно, прятать­ся в подъездах – в условиях военного времени её могли принять за шпионку. Прибегала домой и торопливо восстанавливала по памя­ти. Художница признавалась, что так натренировала память, что она стала фотографической! «А самой войны в этих рисунках вроде бы и нет, – с удивлением отмечали искусствоведы. – В них есть «праздник жизни» Татьяны Мавриной – радостные краски, свет, воздух, сказоч­ная красота древних храмов».

Признанием любви к Москве стала книга Т.Мавриной «Москва. Сорок сороков». В ней собраны воспоминания художницы и москов­ские пейзажи. Эта, как сказано в аннотации к книге, «живописная летопись города», представляет московскую архитектуру и москви­чей «в неразрывном единстве современности и старины». Всю жизнь Маврина много и с удовольствием путешествовала по старым рус­ским городам: Вологда, Суздаль, Ростов, Углич, Переславль-Залесский, Александров, Ярославль, Кострома, Городец, Павловская слобода… Впечатления от увиденного отразились в прекрасных альбомах «Пути­дороги», «Загорск». Они с мужем, художником Николаем Кузьминым много ездили по сёлам и небольшим городам, собрали уникальную коллекцию старинных икон, которую незадолго до смерти худож­ница передала в дар Русскому музею. Любовь к русскому народному искусству оказала огромное влияние на формирование собственного художественного почерка Мавриной. Увидев однажды городецкую ро­спись, она, по её собственному признанию, «была очарована совсем другой, не ведомой мне техникой, совсем другим способом «краше­ния», дающим большой звук».2 А вскоре и её собственные работы зазвучали во всю мощь красок. Сказочность всё больше вторгается в реальность пейзажей, придавая работам Мавриной фантастическое, дерзкое звучание. И при этом, как отмечали искусствоведы, «экспрес­сивное видение художницы воспиталось на пристальном созерцании реальности и никогда от реальности не отрывается… Ни малейше-

го «примитивизма» в её цветовых построениях нет – они сложны и утончённы»».

28

О своей семье, о художниках – друзьях и учениках отца, о многих интересных людях, встреченных в жизни, Май Митурич оставил по­трясающие воспоминания, полные сдержанной самоиронии, теплоты и любви к людям и окружающему миру. Читаешь их – и глубже по­нимаешь творчество художника. Лаконичные, выразительные детали словесной картины его судьбы зримо передают жизнь Москвы тех лет. А детали – яркие и врезающиеся в память. Вот дружная и весё­лая семья Хлебниковых-Митуричей, окружённая влюблёнными в Учителями учениками. Вот празднование Нового года по Велимиру Хлебникову – Кальпы – 24 декабря (31 декабря в их семье не призна­вали), когда каждый гость должен был предоставить на суд товарищей всё, что нарисовал за год. А Пётр Митурич был главным арбитром. Вот счастливое лето в Судаке. Вот сам юный Май со своими многочислен­ными четвероногими любимцами: белой крысой, зайчонком, ручным утёнком, воронятами. Недаром десятилетия спустя критики напишут о нём: «К особенностям дарования художника следует отнести его способность проникать в душу зверей и как бы очеловечивать их».

30