Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Модернизация и культура
.pdf
В дискуссии на Родосе, где впервые за много лет встал вопрос о конце мультикультурализма, речь шла о том прежде всего, что мультикультурализм не состоялся в ЕЭС. Там не было политики мультикультурализма.
Там, с моей точки зрения, была политика фрагментации. Когда люди заведомо знают, что они люди второго сорта, они бегут только к источнику благ,
а не к культуре народов, среди которых они оказались. Политика мультикультурализма в чистом виде была бы катастрофой тоже, ибо она всегда
должна соединяться с политикой нациестроительства и общей судьбы.
Почему в ЕС не может быть мультикультурализма? Потому что ЕЭС –
это не страна. Если это организация, то организацию нельзя любить. Там
немцы и французы делят свое могущество в Европе.
ЕС – объединение формальное, в нем нет общности культуры, являющейся главным фактором, способным придать членам этой организации европейскую идентичность. Все помнят поведение ЕС во время экономического кризиса. Грязные свиньи Европы – это кто? Португальцы,
испанцы, итальянцы, греки (PIIGS)? Оказалось, что это союз, который
помогает господствовать Германии и Франции. Поэтому там не мультикультурализм, а фрагментация. Это использование иммиграции без возможностей интеграции.
Но для меня все-таки главное состоит в понимании связи мультикультурализма и модернизации. Точка зрения, что мультикультурализм
препятствует модернизации, не отвечает на вопрос: а что именно в нем
препятствует? А это – наличие разных индивидов. Считающие так исходят из либеральной модели XIX века. Но она была не для массового общества, а для автономного ответственного индивида, который разумно,
критически может воспринять события. Э. Геллнер, напомним, называл
его модульным человеком. Иначе, Запад сформировал человека как модульную мебель, которую можно заменять, переставлять. У него закон в
голове, он знает, что делать. Где теперь этот модульный человек? Где этот
автономный ответственный индивид?
Мы живем в массовом обществе, и прежняя модель не является действенной. Есть другие модели демократии. Например, модель республиканская, которая как раз требует создания либерального государства,
либеральной экономики, основанного на формировании единой нации.
Эта модель может действовать. Эта республиканская модель вместе с делиберативной моделью, привлекающей через публичную сферу население к дискуссии, могла бы эффективнее действовать.
И поэтому мне кажется, демократия – недостаточно исследованная
концепция в России, необсужденная, навязывается теми людьми, которые в 1990-е годы использовали ее в своих интересах и не рассматривают
другие модели демократии. Это идеологема, в которой отдельные группы
защищают свое господство. Но модернизация становится совершенно
абсолютной идеологемой, когда ее поставили выше демократии. Почему? А что мы хотим с помощью модернизации? «Лучше жить» – говорят нам. А что, нельзя лучше жить без модернизации? Можно, и можно
добиться того, другим путем. Чтобы понять это, достаточно привести
321
пример Сингапура. Это не демократическое, но высокоэффективное
государство, в котором людям хорошо жить. Модернизация, повторим,
устемляет общество не к совершенству, а к современности.
Типология регионов России и задачи модернизации
На мой взгляд, базовыми являются две точки зрения.
Одна из них представлена либералами или теми, кто называет себя
либералами, стоявшими в России 1990-х у власти, которые говорят и
пропагандируют, что существуют две России: одна – передовая, либеральная, другая – косная, традиционная. Вот эти две России сталкиваются между собой, и, пока власть ориентируется на эту отсталую косную
Россию, для передовых идей не хватает общественной поддержки.
И вторая точка зрения – это публикации Н. Зубаревич, выделяющей
четыре России.
Н. Зубаревич говорит, что есть первая Россия, в которой находится
примерно 30 % российского населения. Сюда включается Москва, Петербург, города-миллионники и города с 500-тысячным населением. Эта
Россия имеет претензии к власти, состоящие не в том, что они не удовлетворены своим экономическим положением, а в том, что этой России
присущ механизм морального отторжения существующей в этих городах коррумпированной практики, отчуждения, одиночества, отрицание
которых формирует некое культурное единство жителей этих городов, в
которых формируется значительная доля среднего класса и элементов
гражданского общества
1
.
Во многом это, видимо, так, но я очень сомневаюсь в отношении
городов 500-тысячников. Многие областные города с таким количеством населения парализованы кланово-корпоративными связями, не
дающими населению степеней свободы из-за малого количества квалифицированных рабочих мест, консолидации местной элиты на охране
своих привилегий и защите своих кланов. Например, в одном из таких
областных городов систематически публикуется справочник о городских элитах. В этот справочник входит только начальство. Ни одного
писателя, ни одного художника, ни одного профессора, ни одного актера – никого, хотя этот старинный областной, в прошлом губернский,
город имел и имеет большую культурную историю. Я предложила бы
эту группу городов, обозначенную Н. Зубаревич как первая, выделить
в особую группу – города-500 тысячники, как те, которым присущи
отмеченные мной выше особенности, так и те, которые каким-то образом лишены этой клановости из-за хороших ли губернаторов, активной ли элиты, честных ли СМИ, или других причин. Но и тогда я не
могу принять включение городов с 500-тысячным населением в общую
с Москвой группу. Скорее они составляют особый тип поселений, на-
1
Зубаревич Н.В. Социальная дифференциация регионов и городов России //
Pro et Contra. 2012. Том 16.
322
ходящихся между столицей и средними промышленными городами.
Они безусловно являются важными региональными центрами, инфраструктура которых развита, где есть номенклатура учреждений высшего
образования, культуры, административной службы, музеев, научных,
писательских и прочих сообществ, библиотек и других учреждений
культурно-просветительской деятельности, где есть культурная элита.
Но Москва и такого рода областные города – это глубоко различные регионы по характеру управления и степени свободы каждого человека.
Не страшно быть уволенным в Москве – работа найдется, но здесь – с
меньшей вероятностью и пр.
Вторая Россия, согласно Н. Зубаревич, – это страна средних промышленных городов, в основном еще имеющих хорошо работающую
советскую промышленность. Там живет 25 % населения. Эти города
выживают, они получают помощь и их, в отличие от первой России, а
теперь добавим и нашу, отличную от нее подгруппу, близкую к ней, страшит экономический кризис. Люди боятся потерять работу, идет борьба
за занятость.
В третью Россию Н. Зубаревич выделяет жителей села и малых городов – 20-тысячников, 50-тысячников, 100-тысячников и пр., которые
находятся вообще вне поля политических дискуссий, вне сферы дискуссий вообще. Эти города, по ее мнению, вообще как бы выпавшие.
И наконец, она называет четвертой Россией 6% населения, живущего на юге Сибири (например, Алтай, Тува), в Северокавказском регионе
(Махачкала, Дагестан), в целом как депрессивные регионы, в которых
позитивные изменения нивелируются ростом проблем, которые сложнее тех, чем стоят перед Россией третьего уровня.
Я с интересом и вниманием отношусь к этим классификациям, но
вместе с тем у меня есть другой опыт. Приведу пример. Редакция одного
из научных журналов впала в недоумение, когда два автора почти друг за
другом прислали им текст о стратегиях своих регионов одного уровня.
Авторы написали хорошо, но… написали они одинаково. Региональные
тексты документов о стратегии до 2025 года, которые они приводили,не
отличались друг от друга. В журнале посчитали, что авторы списали друг
у друга, что это плагиат и что надо понять, какой из вариантов первичен. Но плагиат оказался не там. В документах, относящихся к Стратегии российских регионов до 2025 года, изначально было одно и то же.
Все заканчивается постиндустриальным обществом: как в первой России, так и во второй, и в третьей, и в четвертой. И когда я и мой коллега В.А. Колпаков два года назад получили задание от дирекции нашего
института участвовать в конференции по проблемам развития одного из
депрессивных регионов, мы были потрясены сходством документов по
развитию большинства регионов, – все заканчивалось строительством
постиндустриального общества. Причина этого в том, что на местах
копировался общероссийский федеральный документ. Нам объяснили
в регионе: «Мы – единая страна, мы не можем достичь чего-то, если
каждый этого не достиг». Тут проявился своего рода антимультикульту-
323
рализм, какая-то заданная идеологема под видом модернизации, которая претендует на универсальность, на всеобщность, подобно тому как
под видом демократии в 1990-е выступала не менее ориентированная на
универсальность идеологема демократии. Для участников конференции
региона было потрясением, что может существовать мультикультурность. Хотя они насчитывали немалое количество культур и этносов в
своем регионе, они были уверены в необходимости гомогенной, однотипной стратегии.
Тем не менее остается вопрос: мультикультурализм или, более правильно, культурное многообразие – это препятствие или не препятствие
модернизации? И второй: откуда берутся стратегии, в которых нет ни
малейшего учета культуры, ни малейшего представления о мире? Мы
построим постиндустриальное общество в каждом уголке России. Не
профанация ли это действительных целей? Мне кажется, что, конечно, мультикультурализм предстает не только как нечто существующее в
культуре, но и как противоречие этносов, как противоречие регионов,
как разнообразие регионов, как разнообразие этносов. Существует разнообразие другого рода, например высших и низших слоев общества, поколенческое и многие другие.
Они считали, что мультикультурность не мешает модернизации. Они
спрашивали: а неужели в Америке существует неравномерность? Если
бы кто-то оказался в городке Пукипси, он подумал бы, что он на дне третьего мира. А этот город в 50 километрах от Нью-Йорка, на Гудзоне, на
железнодорожной станции. Если бы кто-то в Нью-Йорке попал в латиноамериканский квартал, на восточную сторону Третьей улицы, он подумал бы, что попал в Латинскую Америку в опасный квартал. Неравномерность, абсолютно мало исследованная, конечно же существует везде.
Москва
Приведенная классификация регионов носит преимущественно экономический характер. Но экономические характеристики подрывают
значение человеческого, социального, культурного и символического
капиталов. Я же разделяю позицию о лидирующем, программирующерегулирующем значении культуры. Культура – это схемы человеческой
деятельности, в которых реализуются все проекты, приобретающие отпечаток этих схем.
В Москве эти виды капитала, равно как и экономический капитал,
наиболее развиты. Здесь есть работа. Здесь сконцентрированы общественная жизнь России, политические, научные, медицинские, промышленные центры страны, художественные достижения, здесь кипит
жизнь, строится общероссийская гражданская идентичность, настоящее
и будущее страны.
Москва – великий мировой город. Москва – российская столица,
мегаполюс. Плата за статус высока. Сегодня она расширена, включив
в себя ближнее Подмосковье, чтобы уменьшить расходы. Модерниза-
324
ция в Москве идет во всех направлениях, не ограничиваясь желанием
«хорошо жить»
1
.
Но сколько Россий, столько и разной Москвы. Без труда мы можем
найти тут приметы первой, второй, третьей и четвертой России, выделенных Н. Зубаревич. Но и в Нью-Йорке как огромном и самом живом
городе Америки мы найдем столько Нью-Йорков, сколько Америк.
В Великобритании столько Лондонов, сколько Великобританий. Столицы и крупные города концентрируют успехи и проблемы, выражают и
отражают облик всей страны. Здесь имеется мультикультурализм и ощущение принадлежности к великому городу. Здесь имеется интеграция и
модернизация всех частей города, изменение его облика и облика ее людей. Модернизируя Москву, мы модернизируем Россию.
Модернизация и традиция
Сегодня процесс модернизации потерял те ясные и однотипные
очертания, которые он имел на более ранних этапах модернизации,
когда канонизировался опыт Запада. Догоняющая Запад модель модернизации признавалась единственно возможной для незападных стран и
трактовалась как отказ от собственной традиции в пользу новых институциональных связей, заимствованных на Западе. В институциональных
переменах виделась предпосылка в дальнейшем восприятии ценностей
Запада и перестройки традиционного общества. Победа инновации над
традицией считалась важнейшим признаком модернизации.
Сегодня ситуация усложнилась. Соотношение модернизации и традиции изменилось.
Проблема соотношения традиций и инноваций, рассмотренная в
свете ранней модернизационной теории, имела долгое время ряд стандартных решений. Они состояли в том, чтобы:
– во-первых, признать в традиционном обществе наличие господства
традиций над инновациями, а также необходимость отказа от возможных инноваций там, где они препятствуют сохранению традиции. Традиционные общества существуют и поныне, но в модернизационной
теории они характеризуют прежде всего – весь мир до начала Нового
времени; Средневековье в Европе, характерным для которого было осуществление жизни по правилам религиозной христианской традиции;
незападный мир, сохранивший свои традиционные основы:
– во-вторых, заключить, что начавшаяся в Новое время модернизация Запада как его путь к современному обществу, была связана с естественно-историческим ростом инноваций и в конечном счете, с преобладанием инноваций над традициями и формированием самой традиции
к получению постоянных инноваций. Инновационное развитие Запада продолжается в течение пятисот лет, и это уже стало его прочной
1
См.: Москва как физическое и социальное пространство // Pro et Contra.
2012. N 6(57).
325
традицией, настолько прочной, что Запад сегодня предстает как своего
рода новый тип традиционного общества, радикально отличающийся от
того, чем он был до начала модернизации в Новое время. Тогда он был
традиционный, ориентированный на Бога и судьбический космос. Ныне
Запад – инновационный, но превративший инновации в традицию;
– в-третьих, утверждать, что в XXI веке произошли серьезные изменения. Новой инновацией стало вступление в модернизацию многих
незападных стран. Россия, Мексика, Турция, Япония, Китай и прежде находились в этом процессе, но он осуществлялся по модели догоняющей Запад модернизации, в которой собственная культура, сохраняющая черты традиционности, воспринималась как препятствие
тому, чтобы догнать Запад и сделать эти страны современными. Новым
в XXI веке стал отказ от модернизации незападных стран в форме догоняющей Запад модели и переход к признанию значимости культуры и
традиций этих модернизирующихся стран для их дальнейшего развития,
влияния традиций на характер и темпы модернизации и понимание современности (модерна) сегодня.
При постановке вопроса о соотношении традиций и модернизации
трудность определения касается не только подвижного и меняющегося
содержания модернизации, которого мы коснулись выше, но и многообразного понимания традиции при всем отношении к ней как к символу устойчивости. По мнению выдающегося социолога и антрополога
Ш. Айзенштадта, традиция обозначает различные аспекты социальной
структуры, поведения индивидов, верований и культурных представлений, способы легитимации социополитического порядка, характер
восприятия социальной и культурной реальности, принципы устроения крупных социальных и политических систем. Иными словами, «те
компоненты обширного резервуара социального и культурного опыта,
которые стали наиболее влиятельными способами решения возникающих перед обществом проблем и которые сохранялись при всех исторических, структурных и организационных переменах»
1
. Айзенштадт отмечает необходимость подчеркивания значимости в традиции не только
символического содержания, но и структурных и организационных факторов, обычаев и повседневных привычек, устойчивости и преемственности и одновременно динамики изменений. Иными словами, традиция
обладает устойчивостью в передаче разного вида опыта одновременно с
динамикой, обусловленной творческим началом. Согласно другому известному исследователю, Э. Шилзу, термин «традиция» и связанные с
ним другие определения «используются для описания и объяснения повторяемости, в почти идентичной форме, структур поведения и характера верований на протяжении нескольких поколений или же в течение
длительного времени в рамках одного общества или регионов, имеющих
в какой-то степени общую культуру. Объяснение причин, почему совер-
1
Айзенштадт Ш. О неопределенности термина «традиция» // Сравнительное
изучение цивилизаций. Ред. Б. С. Ерасов. М., 1998. C. 237
326
шается то или иное действие или же сохраняется то или иное поверие,
сводится к тому, что такова “традиция”, которая создает мотивацию и
стремление действовать определенным образом или верить во что-то…
Термин “традиционный” используется для обозначения целых обществ,
подверженных относительно медленным переменам, или же обществ,
которым присуща тенденция легитимации деятельности через ссылку на
то, что она уже имела место в прошлом. Практически все существующие
макросоциологические классификации обществ основаны так или иначе на различии между “традиционными” или “нетрадиционными” или
“современными” типами»
1
.
Одним из первых исследователей, обратившим внимание на распад
ранней парадигмы модернизации и пересмотр соотношения между традицией и современностью, был Ш. Айзенштадт. Он выявил следующие
дихотомии модернизации: свобода и авторитарность; стабильность и
преемственность; революционность и постепенность; социальная рациональность модерна, пришедшая с Просвещением в Европе, и культурные
ориентации и ценности традиций, религиозного или мистического опыта. Айзенштадт отмечал: «Большей частью традиция рассматривалась в
противопоставлении как качественным, так и организационным аспектам
устроения общества независимо от того, какое содержание вкладывалось
в традицию: как накопленные стародавние обычаи, как привязанность к
прошлому и некритическое принятие прежнего опыта и смыслов, как легитимация какой-либо деятельности со ссылкой на прошлое или же придание прошлому священного статуса. Усиление качественных характеристик современности часто воспринималось как процесс, равнозначный
упадку традиций. Упадок или слом традиций, эрозия традиционных основ
легитимности общественного порядка воспринимались как предпосылка
развития свободы, утверждения принципов рациональности и “нетрадиционных” концепций справедливости, которые и определялись как наиболее существенные характеристики современного общества»
2
.
Именно это он называет ранней модернизационной традицией, хотя
во многих обществах она была реализована весьма поздно. Великая Октябрьская социалистическая революция в России заложила основы отказа от прошлого и тогда, когда революционная фаза была завершена.
Неолиберальный российский проект 1990-х годов не состоялся. Либеральным был первый модерн XIX века, окончательно перестроивший
средневековый порядок, а в XX и тем более в начале XXI века повторить
его не удалось.
В отношении новых или поздних теорий модернизации Айзенштадт
показал, что в конце 1950-х – середине 1960-х годов появилась критика ранних теорий модернизации, отрицающая дихотомию «традиция –
1
Шилз Э. О содержании термина «традиция» // Сравнительное изучение ци-
вилизаций. Ред. Б. С. Ерасов. М., 1998. C. 239.
2
Айзенштадт Ш. Новая парадигма модернизации. Распад ранней парадигмы
модернизации и пересмотр соотношения между традицией и современностью //
Сравнительное изучение цивилизаций. Ред. Б. С. Ерасов. М., 1998. C. 471–472.
327
современность» из-за ее сконцентрированности на западном опыте и
неспособности объяснить историю модернизации незападных стран.
Надо заметить, что в этот период еще преобладали традиции догоняющей модернизации. СССР, выдвинувший лозунг «догнать и перегнать
Америку», еще не привлекал внимание к тем аспектам своего развития,
которые касались его национальных традиций, дореволюционного опыта модернизации, развития на основе собственной идентичности, несмотря на то, что догоняющая модель развития технологий сочеталась с
идеей нового человека, коммунистическими принципами и не была догоняющей в полной мере.
Таковой она стала в России лишь после распада коммунизма,
в 1990-х годах, когда на повестку дня встала проблема посткоммунистического будущего и осуществления социальной и политической модернизации по модели Запада. Неолиберальная модель, под флагом которой
начали происходить перемены в 1990-е годы, была догоняющей Запад
модернизацией, отрицающей советский и российский опыт. Обнаружилась непригодность упоминавшейся успешной модели либерального
XIX века, касающаяся внедрения инновации в противовес традиции –
в конце XX века. Эта попытка не осуществилась, произошел уход от идеи
построения современного общества к транзитологической упрощенной версии построения только демократии и рынка. Демократия стала
практически реализовываться как правление «этих» демократов, а рынок – как частная коммерческая деятельность с преобладанием торговли. Отрицание традиции как российского, так и советского опыта дало
в конечном итоге урок разделения традиции и традиционализма (как
доминирования традиции над инновацией), а отсюда в конечном итоге
к признанию хотя бы относительной значимости традиций в современных или модернизирующихся обществах, напомнило о пронизанности
настоящего прошлым, равно как и возможности предположить вероятность реализации иных тенденций в прошлом.
Строго говоря, эта «неранняя» концепция модернизации еще не
соответствовала названному Ш. Айзенштадтом времени своего появления – 1950–1960-м годам, явившимся тяжелым испытанием для модернизационной теории и не приведшим к ее замене чем-то другим. Безликий термин «развитие» вытеснил достаточно определенный термин
«модернизация», поскольку начавшаяся деколонизация культивировала
в бывших колониях надежды на догоняющую модернизацию, представленную в двух видах – социалистической и капиталистической. Но они
оба оказались неудачными до такой степени, что о модернизационных
теориях на время забыли.
Важным тезисом является признание Айзенштадтом многообразия
современностей (multiply modernities). По его мнению, объяснить историю
современности (модернити) можно, если смотреть на нее как на историю
непрерывного обоснования и переосмысления культурных программ и культурных образов современности. Этот важный тезис получил свое под-
тверждение прежде всего в прохождении человечеством разных этапов
328
современности. Главное содержание его аргумента: соотношение между
отдельными обществами сегодня – это диалог или столкновение не между
культурами, а между – в немалой степени являющимися культурными –
интерпретациями современности, и что наилучшим способом понять
это можно в терминах непрерывности культурного развития и изменяемо-
сти многообразных современностей.
Кроме того, обнаружено разнообразие этапов развития современного общества. При обсуждении вопроса о соотношения традиции и модернизации имеет большое значение то, что на разных этапах модерна
это соотношение было различным. В соответствии с имеющейся и преобладающей типологией этапов модерна выделяется первый, второй и
третий модерны.
Добавим к тому, что было сказано о них, следующее. Первый модерн,
о котором много писали Дж. Александер, П. Вагнер, Э. Гидденс и другие
исследователи, осуществился Западом в XIX веке. Это был либеральный
модерн, сформировавший под влиянием Просвещения новую целерациональность; науку; автономного, ответственного индивида или, как называл его Э. Геллнер, модульного индивида, выделившегося из прежних
человеческих сообществ; свободный рынок; индустриальное общество;
капитализм; начало правового государства; появление новых обычаев
и культурных явлений вследствие множества инноваций. Подобная совокупность факторов считалась обязательной для вновь вступающих в
модерн стран.
В начале XX века первый либеральный модерн пережил кризис, усугубленный Первой мировой войной, Октябрьской революцией и заменой модернизационной идеологии либерализма идеями организованной
современности и организованного капитализма на Западе, начавшими появляться с начала века, имевшими влияние как до Второй мировой войны, так и во время ее и после ее окончания, вплоть до начала
1980-х годов. Первым, кто выдвинул теорию организованного капитализма во время Первой мировой войны и развитую в течение
1920-х годов, был австрийский марксист австро-марксистской группы
и социальный теоретик, главный социал-демократический специалист
Веймарской республики Р. Хилфердинг. Под влиянием его идей немецкие исследователи Дж. Фельдман и Х. Винклер написали в 1974 году
книгу «Организованный капитализм». Как отмечается в этой книге, капитализм прошел качественные изменения в конце XIX века. Классическая анархия конкуренции среди мелких производителей в экономике,
лишенной планирования и вмешательства государства, превратилась
к началу Первой мировой войны в высокоорганизованную экономику,
отличающуюся концентрацией и бюрократизацией производства, организацией труда и работодателей в заинтересованные группы, активной
ролью государства в принятии экономических решений
1
.
1
Feldman G.D., Winkler H.A. Organisierter Kapitalismus: Voraussetzungen und
Anfange. Gottingen, 1974; Callaghan H., Hоpner M. Changing Ideas: Organized Capitalism
and the German Left // West European Politics. 2012. Vol. 35. N. 3. P. 551–573.
329
Многие западные исследователи распространили характеристику
организованности с капитализма на новый (второй) тип современности
(модерна) XX века, особенно его второй половины, назвав его второй организованной современностью
1
. Традиционные общества и первый либе-
ральный модерн XIX века соответствовали описанной в начале статьи схеме ранней модернизации на Западе. Второй модерн, возникший на Западе в
ХХ веке после Первой мировой войны и Октябрьской революции, называется
организованным и характеризуется не либерализмом, а социал-демократией. Она стала реакцией Запада на Октябрьскую революцию, направ-
ленной на исключение подобного опыта Западом, увеличившей экономическую производительность западного капитализма, характеризуемой
массовым обществом, возникшим ради целей производства и управления людьми, в условиях замены автономного ответственного индивида
предшествующего либерального модерна человеком массы. Далее последовал кризис второго модерна и его постмодернистская критика, возвратившая интерес к традиции и критику модернизма за пренебрежение ею.
Введенный нами термин «третий модерн» как новое Новое время для
незападных стран, формирование которого зависит от исторического
опыта и исторических традиций незападных обществ, создает модернизацию, учитывающую собственную традицию и культуру вступивших
в этот процесс незападных стран
2
. По мнению тех исследователей, кто
сохранил отношение к постмодерну как к кризису второго модерна, модернизации не завершены, новый модерн предстоит, но каким он будет,
говорил ясно, пожалуй, П. Вагнер – либеральным. Ю. Хабермас, отрицавший «конец модерна», видел новый модерн примерно так же.
Наше понимание выработалось в полемике как с сомнениями в возможности нового модерна, так и с его либеральной трактовкой. Изменяться, постоянно отбрасывая становящееся традиционным прошлое в
первом модерне, постоянно наращивая средства управления после Первой мировой войны во втором организованном модерне; предполагать
конец модерна в постмодернизме, реанимировать традиционное многообразие и прийти к модерну, питаемому традицией, – таков реальный
исторический путь модернизации и ее отношение к традициям. Роль
традиции объясняется в третьем модерне тем, что разнообразные формы
модернизации в этих условиях более всего связаны с тем, что неопределенность, открытость, многовариантность, негарантированность позитивного итога становятся его главными характеристиками. Концепция
Ш. Айзенштадта, которая вызревала в обществе в 1950–1960-х годах,
опередила время. Только сейчас в третьем модерне она оказалась полностью адекватной реальности. Но одновременно, оглядываясь назад, мы
сегодня можем усложнить теоретические схемы раннего модерна. При-
1
Lash S., Urry J. The End of Organized Capitalism. Madison, 1987; Wagner P. A
Sociology of Modernity: Liberty and Discipline. L., 1994; The Languages of Civil Society.
Ed. P. Wagner. Oxford; N. Y., 2006.
2
Федотова В.Г., Колпаков В.А., Федотова Н.Н. Глобальный капитализм.
С. 424–451.
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]