Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Модернизация и культура
.pdf
молчание» по поводу эмпирических результатов, доминирующих сегодня в социальных науках, но считаются необходимыми для адекватного
понимания эмпирического материала, для эпистемологических гарантий доказанности результатов. Александер и Рид противопоставляют
этому свое понимание, требующее «кристаллизации культурного базиса» эпистемологии и социальных наук. Это достигается, по их мнению, с
помощью социологии культуры и интерпретативной философии. Задачу
социальных наук они видят в раскрытии значимости социального мира
и перформансов стремления к истине, ограниченного эмпирическими
свидетельствами. Результаты социальных наук – продукты деятельности
исследователя, а не открывшиеся ему онтологии, позволяющие ему изучать мнения, действия, отношения и структуры, – так формулируют они
свою радикально-конструктивистскую позицию. Успешные объяснения
соединяют структуры значения исследователя с действующими актора-
1
ми
. Данное высказывание раскрывает характерный для этих исследователей отказ от примордиальных, натуралистически-эссенциалистских
представлений, направленных на познание мира, и безусловное доминирование конструктивистских парадигм. Оно утверждается без какой
бы то ни было реакции на имеющуюся в настоящее время критику когнитивного антагонизма между конструктивизмом и натуралистическим
эссенциализмом и господствующее сегодня убеждение о необходимости
их совместной работы
2
. Движение от натуралистически-эссенциалистского подхода к конструктивистскому и далее к их совместному применению сегодня вполне обосновано
3
. Даже кажущиеся спонтанными
социальные действия получают разную интерпретацию в разных парадигмах исследования: натуралистический эссенциализм направлен на
познание объективной социальной реальности, поиск закономерностей,
квалификацию типов социальных движений, зависящую от их сущности
и целей; конструктивизм сделал семимильные шаги к попытке признать
множество интерпретаций и путей преобразования. Третий подход устанавливает взаимоограничивающую связь натуралистического эссенциализма и конструктивизма.
Концепт перформанса возник на базе когнитивных представлений о
связи идеологий и теорий, которые либо предшествовали идеологиям,
либо следовали из них. Так, К. Маркс в своей теории классов и классовой
борьбы, в которой и пролетариат, и буржуазия трактовались как не имеющие отечества, как преследующие лишь защиту классовых интересов,
вынес за скобки национальные противоречия и конфликты, обращение
к которым подорвало бы центральную роль классового конфликта и
стремление к социальной революции.
1
Reed I., Alexander J. Social Science as Reading and Performancе. A Cultural-So-
ciological Understanding of Epistemology// European Journal of Social Theory. 2009.
N 12(1). P. 21–41.
2
См.: Федотова Н.Н. Теоретическая рефлексия динамики идентичности:
формирование процессуальной теории: Автореф. дис. ... д.с.н. М., 2013.
3
См., например: Неретина С., Огурцов А. Реабилитация вещи. СПб., 2010.
221
Как мы уже показали, Дж. Александер опубликовал немало трудов,
где перформативная сторона власти и политики, не требующая другой
политической культуры, кроме перформативной, стала предметом специального рассмотрения. По его мнению, культура и политика, подобно черному и белому, символизируют полярность и стереотипизацию
теорий: культура – внутреннее, индивидуальное, связанное с волей и
энтузиазмом, власть – внешнее, объективное, калькулируемое и выбираемое. В действительности же культура и власть смешиваются друг
с другом, ибо отделение власти от «значений», смыслов и производство
последних в культуре затрудняют для политиков успешность выборов.
Политики с трудом репрезентируют надежды, страхи и мечты людей,
которые должны их избрать. Перформанс заполняет поле значений и
смыслов и входит в состав как политических технологий, так и спонтанных акций. Произошедший отказ от связывания социальной реальности
с метафизическими основами, ритуализирующими политику, привел к
тому, что ничем незаполненное пространство между властью и политикой стало заполняться трагифарсами перформанса. Перформанс отделяет публику от знаний и размещается в пространстве между властью и
культурой, считает Дж. Александер, выступает как многообразие смеси
акций и разрывов, текстов, способных вдохновить публику. Политические оппоненты борются за отделение действий от знаний, делающих
их искусственными
1
. Это отделение от знаний рождает власть культур,
культурную прагматику символических действий, определяет место перформанса между ритуалом и стратегией, создает перформативный протест, перформативный терроризм, войну и перформанс в Афганистане
и Ираке. Культур-социология Дж. Александера утверждает по существу
замену рациональной политики, основанной на знании, движением различных социальных слоев под влиянием своей культуры, эмоций и символов. Культура, как он утверждает в ряде работ, представляет, генерирует
активность, информация о которой отфильтровывается СМИ и в новом
виде возвращается к участникам перформанса. В завершение своей работы о египетской весне Александер говорил о том, что произошедший на
площади Тахрир перформанс произвел очищение, после которого Египет должен двигаться вперед демократическим путем. Сегодня видно,
насколько это получилось иначе, насколько постполитическое стремит-
ся к вытеснению политического. Демократия в конструктивизме такого
рода не является ни формой осуществления политики государством, ни
властью народа как отражением его интересов государством и наличием
его представительства в его органах, стремлением к гражданскому обществу, а выступает как признание правоты массовых движений, какими бы
они ни были. Отрицается политическое во имя реанимации дополитического и постполитического. Перформанс в лучшем случае соединяет человеческие творческие возможности со сложившейся ситуацией, многообразие трактовок которой выступает в качестве достижимой на данное
1
Alexander J.C. Performance and Power. P. 4–5.
222
время объективностью. Он вносит человеческое измерение в познание,
как и сознание масс в политику, никогда не являющуюся объективной и
весьма перформативную саму по себе.
Идея перформанса противостоит как объективистским притязаниям на знание, так и проективной самонадеянности. Чтобы рассуждать о
проекте, надо вспомнить, во-первых, что слово «проект» попало в философско-социологическую литературу преимущественно с 1980 года. Оно
было приведено в речи Ю. Хабермаса во Франкфурте-на-Майне при вручении ему премии Т. Адорно. Его речь, многократно перепечатанная впоследствии по всему миру, называлась «Модерн – незавершенный проект».
Приведу слова Хабермаса, сказанные по поводу проекта: «Проект модерна, сформулированный в XVIII в. философами Просвещения, состоит
ведь в том, чтобы неуклонно развивать объективирующие науки, универсалистские основы морали и права и авто номное искусство с сохранением их своевольной природы (курсив мой. – В.Ф.), но одновременно и в том,
чтобы высвобождать накопившиеся таким образом когнитивные потенциалы из их высших эзотерических форм и использовать их для практики,
т. е. для разумной организации жизненных условий…»
1
Ясно, что в этом
контексте слово «проект» означает не более чем способность применять
теории на практике, чему должна соответствовать компетентность элит.
Во-вторых, слово «проект» в большей мере отбрасывает вторую сторону – «своевольную природу» исторического процесса, одним из проявлений которой является его естественно-исторический ход, а также
политический перформанс как попытка творческого акта человека или
групп. В докладе М. Ремизова «Консерватизм и современность» на семинаре «Интеллектуальные основы государственного управления»
23 апреля 2010 года слово «проект» употребляется в жестком смысле: «современное общество обречено на проектный способ существования». Но
модерн оказался в действительности скорее незавершенным процессом,
чем проектом, по логике которого сегодня развивается весь мир. И эта логика внесла в него многое, связанное гибкостью и неопределенностью,
необъективностью и непроективностью, синергией и анархией.
В число средств, отвечающих за падение нашей познавательной и
практической самоуверенности, сегодня входит перформанс. В большой мере он выступает как инструмент апробирования имитационной
модели гражданского общества в условиях его массового характера.
Вопрос этот совершенно не изучен. Перформанс чаще всего способен
предоставить возможности участия в политике непрофессионалам. Но
это чревато тем, что непрофессиональные, не доверяющие власти люди
могут привести ситуацию к анархическому бунту, к гражданской войне,
к погромам. Важно понимать под проектом не программу деятельности,
а то, что под ним действительно понимает Ю. Хабермас: « …современ-
ные науки производят знания, по своей форме (но не по субъективному
1
Хабермас Ю. Модерн – незавершенный проект // Вопросы философии.
1992. № 4. С. 45.
223
устремлению) являющиеся технически применимым знанием, хотя в
целом возможности технического применения этого знания проявляются лишь задним числом»
1
(курсив мой. – В.Ф.). Но перформанс этому
противостоит. Он увлекает людей самодеятельностью и значимостью их
массовых спектаклей. Может быть, он в одних случаях – школа непосредственной (но не представительной) демократии, реакция на отсутствие демократии как формы правления, но в других случаях – школа
раскола общества, анархии, архаических форм политического, что означает переход к постполитическому.
Политическая культура стала предметом интереса философии, философии политики и политической науки. Подобно тому как культура
представляет собой множество символических программ человеческой
деятельности, политическая культура есть особый тип ориентации на
политическое действие, отражающий как специфику каждой политической системы, так и ценности общества, их философское оправдание и
критику. В ее толковании сошлись представления о динамике ценностей
и одновременно о когнитивных и парадигмальных изменениях.
Даже сегодня стоит вопрос: кто должен изучать и заниматься построением гражданского общества: социальные философы или политические
философы? На мой взгляд, политический философ стремится построить
гражданское общество всегда. Социальный философ рассматривает условия его построения при всем разнообразии социальных сред с разными политическими культурами. Иными словами, «для понимания власти
в государстве социальная наука должна обратиться к восприятию власти
обществом»
2
, равно как для восприятия власти в обществе необходимо
обратиться к власти в государстве.
Авторы статьи «Политическая культура» упоминают два события,
раскрывающих ее современное понимание: «переход от формулы абсолютизма Людовика XIV «Государство – это я» к «We are the People» (Мы –
народ)»
3
. На этом перекрестке «государство–общество» и существует политическая культура или, точнее, политические культуры. Отрыв государства от общества ведет к его самовластью, к подрыву политической
культуры общества. Отрыв общества и масс от политического, т. е. связанного с государством и требованиями к нему, ведет к анархии и архаике, к отказу от политического в пользу постполитического.
Социальным контекстом анализа американских ученых Г. Олмонда и С. Вербы стали события, связанные с различиями и трудностями
развития демократии в пяти странах – Германии, Италии, Мексике, США и Великобритании. Обсуждая типы политических культур,
они ориентировались на структурно-функциональную концепцию
Т. Парсонса, которая характеризовала западный мир как стабильный мир
рациональности, связанный с институтами, выраженный в схеме рацио-
1
Хабермас Ю. Техника и наука как «идеология». М., 2007. С. 79.
2
Olick J., Omeltchenko T. Political Culture// The International Encyclopedia of the
Social Sciences. Detroit / Thomson Gale, 2007. P. 300.
3
Ididem.
224
нальности AGIL (адаптация, достижение цели, социальная интеграция,
создание культурного образца). Институты предполагали производство
индивидов с определенным набором норм, ценностей и установок, которые Парсонс называл культурой. Эти индивиды, в свою очередь, сами
поддерживали институты. Но данный путь был далек от возможности
иметь дело с поведенческими характеристиками. Для работы с эмпирическими фактами Олмонд и Верба обратились к бихевиористским теориям с их концепциями норм, ценностей и установок, создав на этой
основе свою парадигму изучения и формирования политической культуры. В конечном итоге они дали «агрегированный образец субъективных
политических диспозиций (предрасположенностей) населения (а на мой
взгляд, не только субъективных, но и заданных социальным местом разных слоев общества и соотношением этих слоев в разных обществах. –
В.Ф.), таким образом инкорпорируя и операционализируя … концепцию
политической культуры»
1
, соединили натуралистически-эссенциалист-
ские и конструктивистские подходы.
Были и другие концепции. Антропологи М. Мид и Р. Бенедикт основывались на подходе, соединяющем культуру и личность. Согласно этому подходу члены разных обществ вырабатывают разные типы личностей, которые ориентированы на разные типы политических программ и
институтов. Из антропологических представлений об авторитете в семье
у Т. Адорно выросла концепция авторитарной личности. Однако смена
парадигм социального знания – переход к многочисленным конструктивистским парадигмам, в частности символическим (Дж. Александер и
др.), за отсутствие которых критикуют Г. Олмонда и С. Вербу сегодня, –
представляется неверным, т. к. в их концепции примордиализм, объективность политических культур соединены с проблемой выращивания
демократических форм и, следовательно, конструирования демократической политической культуры с учетом ее объективных предпосылок.
Это сделано с большим реализмом, чем концепция перформанса, в которой любование символической формой затемняет оценку содержания.
Есть континуум участия народа – от пассивного до активного, ученых –
от натуралистического до конструктивистского, в обоих случаях связанный с различными формами легитимности.
История изучения политической культуры после Олмонда и Вербы
предстает как когнитивная история смены парадигм социального знания, которая связана с переходом от примордиальных представлений к
конструктивистским, от признания исходной реальности до формирования новой.
Таким образом, глубокая связь политической культуры в теоретическом
и практическом смысле с социальной философией подтверждается значением ценностных изменений и когнитивной перестройки концепций.
Политическая культура современности связана с демократией. Умеренность и компромисс, необходимые демократии, достигаются балан-
1
Ibid. P. 301.
225
сом между пассивностью и активностью, компетентностью и доверием,
между эмоциональностью и прагматизмом, между согласием и разногласиями, между спокойным и продолжительным формированием гражданской культуры и ее торопливым внедрением. Подобной озабоченности строительством демократической культуры мы не видим со стороны
отечественных элит. Приведем касающуюся нас прямо мысль Олмонда и
Вербы: «Постепенный рост гражданской культуры путем слияния (разных культур. – В.Ф.) обычно происходит в условиях, когда решение проблем, стоящих перед политической системой, растянуто во времени…
Проблема, с которой сталкиваются новые страны, заключается в том,
что для них такая постепенность невозможна… Эти страны стремятся завершить за короткий промежуток времени то, что на Западе создавалось
в течение столетий… Если из нашего исследования что-то и следует, то
это то, что нет простой формулы развития политической культуры. Тем
не менее нами было сделано несколько выводов, которые имеют отношение к рассматриваемой сейчас проблеме»
1
.
Мы разделяем эти выводы, признаем неизбежность присутствия дополитических и постполитических культур, но лишь при наличии политической культуры, способной к решению проблем построения демократии и гражданского общества.
Анархия и порядок в контексте российского
посткоммунистического развития
Господство дополитических и постполитических культур приведет
к анархии, если в дело не вмешается политическая культура. Проблема
анархии отдельных обществ почти не затрагивается в научной литературе. На фоне задачи освобождения от авторитарных и тоталитарных режимов и угрозы их реставрации не все другие опасности стали предметом
размышления.
Однако тема анархии не уходит со страниц книг и журналов, и наибольший интерес к ней существует в работах по международным отношениям. Международные отношения являются системой, не имеющей
центральной власти. Именно поэтому они считаются хорошей моделью
для изучения возможной анархии и легкости перехода к естественному
состоянию, ведущего в конечном итоге к войне всех против всех.
Международная система как модель анархического сообщества
Разумеется, не все исследователи видят в международной системе
хаос. Даже те, кто признает ее анархический характер, склонны считать,
что ему свойственна кооперация, сотрудничество, достигаемые путем
свободного выбора партнеров. Многие специалисты находят в мире порядок, гарантированный либо наличием доминирующей государствен-
1
Almond G.A., Verba S. The Civic Culture. Political Attitudes and Democracy in
Five Nations. P. 369–370.
226
ной силы, как правило США, либо балансом сил в двухполюсном или
многополюсном (состоящем из системы государств) мире. Однако есть
немалое число политологов, особенно неореалисты и неолибералы, кто
рассматривает международную политику в отличие от внутренней как
анархическую по существу. Даже признав упорядоченность международной системы, нельзя не заметить, что она более других социальных систем способна быть моделью анархии. Как известно, главной проблемой
анархизма является ненаходимость референта его конструктов. Соответствующего анархическим теориям или построенного по ним общества
никогда не было. Немецкий политолог О. Хёффе убедительно показал,
что господство сопровождает историю человечества и что даже анархии, которая мыслится Бакуниным и др. как высшее проявление свободы, присуще насилие, сопровождающееся переходом к авторитаризму
Международные отношения более других социальных систем соответствуют представлениям об анархии.
Есть авторы, утверждающие принципиальное различие внутренней
и внешней политики: в первой борьба за власть осуществляется в рамках
законов и институтов, во второй законы и институты устанавливаются в
ходе борьбы за власть
2
.
Если бы анархия возникала только из-за отсутствия центральной
власти, международная система была бы обречена на анархию. По мнению многих политологов, так оно и есть. Нехватка центральной силы
создает отсутствие порядка, безудержное стремление наций к борьбе за
достижение эгоистических интересов, борьбу за благосостояние и власть
между независимыми и анархическими по существу субъектами международной политики
3
.
Наряду с неореалистическим, идущим от Г. Моргентау пониманием
анархии как присущей международным отношениям по природе из-за
отсутствия центральной власти и силы, способной контролировать международный порядок, существует другое – неолиберальное – понимание
анархии в международных делах, когда в своем поведении государство
руководствуется только нормами или целями, но отсутствуют международные институты и структуры, находящиеся вне его контроля и способные поставить его самого под контроль. Анархия понимается при этом
не как нехватка центральной власти и силы, а как нехватка законов и
институтов, устанавливающих порядок
4
. Наиболее выраженный случай
анархизации международного порядка связан с появлением нерациональных субъектов, чьи нормы и ценности переменчивы и их институционализации не существует, чья политика непредсказуема и не дает
1
См.: Хёффе О. Политика. Право. Справедливость. М., 1994.
2
Milner H. The Assumption of Anarchy in International Relftions Theory: a Cri-
tique // Review of International Studies. 1991. N 17. P. 67–83.
3
Cooperation under Anarchy. Ed. K. Dye // World Politics. October 1985. N 38.
P. 1. Waltz R. Theory of International Politics. Reading. Mass. 1979. P. 88–89.
4
Milner H. The Assumrtion of anarchy in international relations theory: a critique //
Review of International Srudies. 1991. N 17. P. 71.
1
.
227
возможности сформироваться стабильным реакциям международного
сообщества в ответ на их поведение.
Развернувшийся в теории международных отношений спор между
школой неореалистов и неолибералов дает необходимые ориентиры и
для анализа социального порядка внутри отдельных обществ.
Как было отмечено, неореалисты считают отсутствие центральной власти, обладающей монополией на применение силы, признаком
анархии. Либералы, далекие от радикализма, полагают, что анархия
возникает при отсутствии норм, институтов и системы узаконивания
((legislation-legitimization).
Общий пункт воззрений на государство и анархию состоит в признании центральным, субстанциональным понятием интересов, в том числе
национальных интересов. И за пределами дискуссии между неореалистами и либералами вопрос об идентичности и интересах рассматривается
как центральный (даже в постструктуралистских и постмодернистских
концепциях, несмотря на наличие принципиальных различий современного и постсовременного научного дискурсов). Если разрушена система обеспечения национальных интересов, считают представители обеих
школ – неореалисты и неолибералы, то наступает анархия. Никому из
них не приходит в голову, что может быть разрушено само представление
о национальных интересах. Все понимают, что могут быть разрушены
или не созданы нормы, институты, источники легитимации, но интерес
считается незыблемой единицей политического и социально-философского анализа. Абсолютно новым для всех ориентаций западной мысли
становится необходимость признания, что в ряде посткоммунистических стран ситуация разрушения старых институтов, не сопровождающаяся строительством новых. Разрушение норм, доходящее до аномии
(их отсутствия в масштабах общества), и утрата источников обоснования
и узаконивания политического поведения разрушают концепт интереса,
понимание того, к чему надо стремиться, в чем состоят интересы страны,
общества, отдельных граждан. Российская ситуация дает пример этого.
Именно поэтому складывается мнимая многопартийность. Не имея согласия по поводу базовых интересов и разногласий в связи с путями их
достижения (как это обычно бывает в зарубежных партиях), наши партии соревнуются не программами, а всего лишь групповой принадлежностью, связью с определенными лидерами. Сама борьба за власть отличается потерей норм и представлений об интересах общества.
В дискуссиях по проблемам анархии в международных отношениях
особенно сильные разногласия возникают между школой неореалистов
и радикальными либералами. Неореалисты считают, что государство прежде всего ликвидирует состояние войны всех против всех и тем самым
оказывает населению необходимую помощь. Если же государство укло-
няется от помощи, то система социальной связи и безопасности рушится
и население переходит к самопомощи за пределами социальных связей. Такая самопомощь и есть анархия. Ее конечный результат – примитивная
адаптация. Самопомощь не складывается в социальный институт. Вопрос
228
об идентичности и формировании интересов общества не возникает на
этом уровне. Это – типично анархическое состояние, когда социальные
связи разрушены и не образуются вновь.
Радикальные либералы оспаривают последний тезис, воспринимают
адаптивное поведение населения как форму самодеятельного кооперативного поведения
ния неореалистов, систему ряд новых требований и элементов: обучение,
изменение концепции самоидентификации и интересов
1
. Они пытаются ввести в анархическую, с точки зре-
2
и др. Нерадикальные либералы говорят преимущественно о необходимости институционализации, об изменении идентичности и интересов посредством
трансформации социальных структур. Режим не может, с их точки зрения,
изменяться, если берет идентичность и интересы населения как данность
Существуют исследователи, стремящиеся объединить крайности
неореализма и неолиберализма. Один из них – упомянутый Александр
Вендт – критикует неореалистов за неразличение институтов и процессов. Он пишет, что самопомощь и политика силы являются институтами, не выступающими сущностными чертами анархии
4
. Однако, на мой
взгляд, самопомощь может быть рассмотрена как центральный институт
анархического общества. Этот институт дает возможность либо негативной идентификации – противопоставления себя другим, либо индивидуалистической идентификации, не связывающей себя с другими и не
вырабатывающей ответственности перед ними. Такая идентификация
препятствует и социализации, и конкуренции, и кооперации. Идентичность всецело построена здесь на идее самозащиты.
Имеется несколько моделей преодоления анархии в международном
сообществе. Согласно А. Вендту это суверенитет, кооперация и направленные усилия преобразовать эгоистическую идентичность в коллективистскую.
Среди других рецептов – старые принципы невидимой экономической руки в масштабах мира в целом, глобализации как экономической
интеграции, раздела сфер влияния и осуществления контроля наиболее
ответственным субъектом политики за региональный порядок вплоть до
появлениия субъекта, способного отвечать за порядок в мире
к этому является концепция Р. Такера о неравенстве сил агентов мировой
политики
ореализма и радикального либерализма А. Вендт. Wendt A. Anarchy is what State
Make of it: the Social Construction of Power Politics // International Organization. Winter 1992. Vol. 46. N 2. P. 392.
ture of American Power. N. Y., 1997.
6
. Наряду с этим существуют идеи баланса сил7, кооперации8.
1
На это указывает, например, стремящийся к преодолению крайностей не-
2
Ibid. P. 393.
3
Ibid. P. 404.
4
Ibidem.
5
В этом смысле показательна книга: Nye J.S. Bound to Lead: The Changing Na-
6
Tucker R.W. The Quality of Nations. N. Y., 1977.
7
Waltz R. Op. cit.
8
Axelrod R. The evolution of Cooperation. N. Y., 1984.
5
. Близкой
3
.
229
Степень удаленности системы международных отношений от анархического естественного состояния зависит от рациональности отдельных
субъектов международной политики, но даже гипотетическое наличие
рациональности всех ее агентов не гарантирует исчезновения анархии.
На этот счет есть ясное представление о том, что рациональность целого
не равна совокупной рациональности отдельных субъектов, выраженной
в знаменитой дилемме заключенных. Тем более это невозможно при преобладании иррациональных субъектов.
Деятельность демократического государства основана на предположении, что люди могут быть управляемы. Но люди управляемы только
тогда, когда они обладают достаточным уровнем рациональности, позволяющим им, по крайней мере, представлять свои интересы. Важнейшая
функция управления, как государственного, так и административного
согласовать эти интересы, найти общие, базовые, сбалансировать их и
построить институциональную систему, позволяющую достичь компромисса – жертвы части интересов ради достижения основных. Если это
невозможно, демократическая система правления не способна работать
и стабилизация общества достигается авторитарным путем. Распространение демократии при узости ее социальной базы требует по меньшей
мере рационального государства.
Американская традиция обсуждения международной системы как
анархической в целом связана с противопоставлением точек зрения неореалистов и неолибералов. Поэтому долгое время не была оценена по
достоинству позиция английского политолога Г. Була, утверждавшего,
что возможность преодоления анархии в международном сообществе
зависит не только от баланса сил, международных законов и порядка,
дипломатии и войн, от великих держав, но прежде всего от способности
международного сообщества стать обществом
1
.
Последний вопрос стоит сегодня и в отношении внутренней ситуации тех стран, которые не смогли в переходный период обрести новые
формы социальности, разрушив при этом старые.
Анархизм, порядок и хаос
Анархические тенденции сильны в России. Здесь выросли классики
анархизма П. Кропоткин и М. Бакунин и другие, более скрытые формы
анархизма, например характерное для Л.Н. Толстого отвержение государства. Россия знала бунт, «бессмысленный и беспощадный» как реакцию на государственное насилие, несправедливость верхов. Для России
характерен революционаризм, разрыв связи времен и вечное возвращение к уже пройденному.
Наибольшее влияние на западную мысль среди русских, а также на
последующее поколение российских интеллигентов оказал М. Бакунин.
Результатом его воздействия был революционаризм, для которого были
1
Bull H. The Anarchical Society. A Study of Order in World Politics. Hampshire
and London, 1995. P. 329.
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]