Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Модернизация и культура
.pdf
обозначив полюса, Дж. Биллигнтон – директор библиотеки Конгресса
США. С.А. Аскольдов отмечал, описывая опыт русских революционных
потрясений: «… быть может, наибольшее своеобразие русской души заключается… в том, что среднее, специфически человеческое начало является в ней несоразмерно слабым по сравнению с национальной психологией других народов. В русском человеке как типе наиболее сильными
являются начала святые и звериные»
1
. Казалось бы, наибольшую моральную крепость должен проявить тот, кто далек от гибкого сочетания названных полюсов и стоит на позициях морального догматизма, святости,
говоря словами Аскольдова. Однако Аскольдов показывает, что, находясь на полюсе «святости», очень легко свалиться в отрицание морали
вообще – в «звериное». Почему? Потому что «святость» – это позиция
человека, не прошедшего трудностей морального выбора, его мучений,
не искушенного жизненными соблазнами. Такая моральная позиция несомненно будет бита жизнью, вызовет разочарование, переход на противоположные позиции и затруднит формирования начала «человеческого» – не «святого» и не «звериного». «Ангельская природа, поскольку она
мыслит себя прошедшей мимо познания добра и зла и сохранившей в
себе первобытную невинность, во многом гораздо ближе и родственнее
природе зверя, чем человека»
2
. Обычно эта полярность русской культуры, отсутствие «серединной культуры характеризуется негативно – как
следствие отсутствия гражданского общества, опыта решения проблем.
Объяснение ситуации в политических терминах нехватки демократии
забывает о возрасте демократии в сравнении с возрастом российской
истории, который позволяет увидеть и другой аспект – напряженность полюсов, их диалектическую связь, наличие, как считают филологи, «прецедентных феноменов» (культурных скреп)
3
, или «констант
1
Аскольдов С.А. Религиозный смысл русской революции // Вехи. Из глубины.
М., 1991. С. 225.
2
Там же.
3
Под прецедентными феноменами в филологии понимаются «средства обеспечения культурной континуальности, культурные скрепы, цементирующие отдельные социумы в единую культуру, в которой взаимодействуют люди разных
психо- и социотипов. Эти люди могут и не разделять ценностных ориентаций соответствующей культуры или же разделять не полностью однако неприятие того
или иного элемента культуры, бесспорно, свидетельствует о знании этим индивидом этих элементов» (Феномен прецедентности и преемственность культур / Отв.
ред. Л.И. Гришаева, М.К. Попова, В.Т. Титов. Воронеж, 2004. С. 19). «Под прецедентностью… следует понимать… отсылку к прецеденту, каковым может быть
другое произведение, персонаж, мотив, ситуация как элемент сюжета, сюжет в
целом, фраза персонажа или автора и т. п. В качестве прецедентных феноменов
можно рассматривать и факты истории как часть культуры…» Признаками прецедентных феноменов цитируемый источник считает: указание на контекст, к которому относится текст, содержащий прецедентный феномен; явление, к которому
относится прецедентный феномен, выступает как артефакт; использование прецедентного феномена интенционально и никогда не является ни случайным, ни
автоматически осуществимым (Там же. С. 34–35)
261
культуры», на том и другом полюсе. Противоречие это имеет тот смысл,
говоря словами Бодрийара, что «здесь все – структура, поддерживающая ставки политики и различные противоречия, здесь все еще в силе
социальный смысл… В паре зондаж/молчаливое большинство… нет ни
противоположных, ни вообще выделенных элементов…; нет, следовательно, и потока социального: его исчезновение – результат смещения
полюсов…»
1
. Значит, если применить это утверждение Бодрийара к России, то уничтожение полюсов культуры здесь чревато разрушением социальности. Именно таким путем – по схеме смещения полюсов, – по
мнению Бодрийара, и действует всепоглощающая масса.
Массовое общество связано с феноменом массовой культуры. Масса сегодня ворвалась в общество с культурными претензиями. Спор о
том, является ли она продуктом СМИ, и прежде всего телевидения, или
телевидение подстраивается под ее собственную сущность, отвечает ей,
может быть разрешен только при понимании механизмов производства
культуры как в общем виде, так и собственно в России. Становление массового общества, чья жизнь – апатия и чьи отношения с властью – молчание власти, иногда пробуждаемое криками, вызванными зондажом
власти, – это высшее воплощение апатического порядка. При данном
порядке апатии подвержено все, в том числе и культура. Апатический
порядок, пришедший вслед за анархическим, не преодолел кризиса иден-
тичности. Идентичность задается не только и не столько властью, сколько всей, как мы выше отметили, совокупностью практик.
Анархический порядок обеспечил поражение интеллигенции на
рынке культуры, культурное восстание масс. Апатический порядок создал, вывел на общественную сцену предельные формы культурной апатии, всевозможную попсу.
Массовая культура и апатия
Производство культуры осуществляется как в неспециализированной, так и в специализированной формах. Неспециализированными
являются формы народного творчества. Общепризнано то, что народ и
масса – не одно и то же. Народ обладает некой цельностью мифопоэтического видения и проявляет себя большей частью в традиционных
обществах, где выступает как достаточно нерасчлененная общность, носитель традиций.
Специализированное производство культуры осуществляется подготовленными элитами, существование и творческий характер которых
институционально поддерживается точно так же, как это делается в науке или технике посредством контроля со стороны научного или технического сообщества. Как пишет немецкий профессор И. Смирнов,
«… социальность… создает такие обстоятельства для креативной, исторически релевантной работы, которые препятствуют участию в ней любого
индивида, как он того бы пожелал, которые фильтруют кандидатов… в
1
Бодрийар Ж. Указ. соч. С. 30.
262
обществе наличествуют также институции, в которых сосредоточивается
его креативный авангард (будь то княжеский двор, монастырь, академия,
университет, учреждения для публичного проведения досуга в виде театров и т. п.). Торможению спонтанного творчества, исходящего от масс…
сопутствует… поощрение креативной деятельности в специально отведенных для нее анклавах. Важнейший результат такого позиционирования творцов следует усмотреть в том, что они – в силу их включения в
коллектив – подвергают друг друга взаимоконтролю. Они сами отсеивают те идеи, которые кажутся им почему-либо недостойными быть культурным капиталом»
1
. Вот этот механизм в сегодняшней России абсолютно разрушен. Поражение интеллигенции на общенациональном рынке
культуры и торжество здесь масс, порвавших (прямо по М. Бакунину) с
«чуждой интеллигентской культурой» в период анархического порядка
90-х, на наш взгляд, сформировало социальный заказ масс на предельно упрощенные формы массовой культуры, отодвигая прецедентные
формы русской, российской и мировой культуры, т. е. те значимые явления культуры, которые были культурными скрепами, культурными
константами и поныне являются характеристиками русской культуры
за рубежом, в анклавы. Так, русская классическая литература, известная большинству российских граждан хотя бы из школьной программы
и выступающая прецедентом понимания русской культуры вообще, сегодня существует на таких окраинах культуры, что возникает вопрос, а
является ли она частью культуры нашего народа. Российская литературная элита сделала модным рефлексию сознания масс, его отображение
и моделирование архаики в гротескной форме, результат которого – не
сближение культурных полюсов и не взаимопроникновение массовой и
элитарной культуры, а ожесточенное поругание масс, сознанию которых
не противостоят никакие культурные образцы. Значительная часть выделенных обществом творческих сил просто подыгрывает массе, формируя
ее такой, какой она еще не была до их представления о ней и предпринятых усилий сделать ее адекватной своим представлениям.
Сравним два горестных текста: повесть Михаила Кураева «Капитан
Дикштейн», вышедшую в годы перестройки, и повесть Валерия Попова «Третье дыхание»
2
. Полная поглощенность тяжелым бытом, выживание, борьба за существование, апатия присущи героям той и другой
повести. Но в жизни капитана Дикштейна есть осмысленное прошлое,
светлые дни. В жизни героя Попова ничего, кроме финальной моральной решимости не сдавать жену-алкоголичку в больницу и продолжать
мучиться. Герои имеют не безотчетный страх и скрытую тревогу, которыми Бодрийар характеризует массу и ее представителей, а страх и тревогу
вполне реальные, вызванные несносной тяжестью жизни. Это – не политическая апатия, хотя время и политика сформировали сложившийся
1
Смирнов И. Социософия революции. СПб., 2004. С. 31.
2
Кураев М. Капитан Дикштейн. М., 1988; Попов В. Третье дыхание // Новый
мир. 2003. № 5–6.
263
тип поведения героев. А сколько миллионов людей пребывают в апатии
по сходной причине невыносимости жизни, бедности, независимости
жизни от тебя самого.
Апатия повседневной жизни в России совсем не такова, как на Западе, и имеет другие причины. Она не исчерпывается тем, что общество
является массовым, у нее есть множество причин обыденного и культурного характера, а также политической разочарованности и растущей
уверенности, что от человека мало что зависит. Тем не менее феномен
массы, произведенной как индустриальным производством, так и СМИ,
сегодня существенно усиливает взгляд на апатию как следствие господства масс.
«Масса, лишенная слова, которая всегда распростерта перед держателями слова. Восхитительный союз тех, кому нечего сказать, и масс,
которые не говорят», – замечает Бодрийар
1
. Но тут же он пишет: «…дело
не в том, будто они кем-то дезориентированы, – дело в их внутренней
потребности, экспрессивной и позитивной контрстратегии, в работе по
поглощению и уничтожению культуры, знания, власти, социального»
Действительно, масса индустриального общества на пути к потреблению
оказалась неудовлетворенной, и ей дали потреблять пошлость, которую
она жадно схватила, не выходя из состояния индифферентности, апатии,
неясной тревоги. Но кто дал эту пошлость, которую описывают как подлинную сущность сегодня возникших масс? Выше сказано: те, кто говорят. Освобождение масс оказалось состоящим в том, чтобы стать такими,
какими их описывают.
Писатель Валентин Распутин писал: «Справедливо, наверное, го-
ворят, что народ живет в селе, а в городе население»
3
. Сходную мысль
высказывает и Бодрийар. Он говорит, что «крестьянские массы» как раз
не были массами, поскольку знали свои символические обязанности
(сравни Распутин – роль крестьянской среды в сохранении ценностей,
которые были раньше, нравственной и духовной почвы). Попытка выделить массу и отделить ее от остального населения оказывается безуспешной. По мнению Бодрийара, «стремление уточнить содержание термина
«масса» поистине нелепо – это попытка придать смысл тому, что его не
4
имеет»
. Более того, «…социального референта сегодня нет даже у таких
классических категорий, как “народ”, “класс”, “пролетариат”, “объективные условия”…Единственно оставшийся референт – референт молчаливого большинства… оно не может иметь какой-либо репрезентации»
Термин «социальное», продолжает он, центральный для всех дискурсов,
так же ничего сегодня не значит: «В нем не только нет необходимости, он
не только бесполезен, но всякий раз, когда к нему прибегают, он не дает
1
Бодрийар Ж. Указ. соч. С. 12.
2
Там же. С. 15.
3
Распутин В. Если дело дошло до края // Литературная газета. 18–14 сентя-
бря 2004. №35 (5986). С. 3.
4
Бодрийар Ж. Указ. соч. С. 9.
5
Там же. С. 25.
2
.
5
.
264
возможности увидеть нечто иное, не социальное: вызов, смерть, совращение, ритуал или повторение, – он скрывает то. что за ним стоит лишь
абстракция, результат процесса абстрагирования…»
1
.
Масса, однако, как новая социальная реальность ставит перед социальной философией, социологией и другими науками задачу не только
зондажа, но и концептуализации. Отчасти приведенная выше характеристика массы как неопределяемой не только дань специфической методологии, пытающейся избежать метанарративов, но и выражение незнания
этой новой российской реальности – порядка, образованного апатией.
Что впереди?
Трудности сегодняшнего российского развития таковы, что не поддаются разрешению в рамках выбора между хорошим и еще более лучшим.
Упрек России со стороны западных аналитиков в том, что в стране сворачивается демократия во имя авторитаризма, мог быть высказан на любом
этапе посткоммунистического развития в качестве чего-то из геометрии
Лобачевского или Римана, брошенного в упрек Эвклиду. Запад никак
не поймет реальностей других народов, отягощенных и обогащенных
собственной историей. Мы барахтаемся в упрощенных типах порядка, и
апатия может быть признана даже достижением в сравнении с анархией,
готовой сорваться в хаос.
Что произошло за последние годы? Многое, что произошло, имеет
наряду со знаком «плюс» и знак «минус»: нашли общие ценности после
аномии – стабильности и безопасности, но это – ценности адаптации, а
не развития; отказались от концепции всеобщего политического участия,
признав многообразие политических культур в демократическом обществе, но это способствовало формированию апатичной массы; нашли
некоторый набор целей, но этот набор случаен; власть стала проявлять
интерес к созданию гражданского общества, поскольку начала ощущать
груз ответственности, который она хочет разделить с другими, но есть
опасность формирования этих институтов как филиалов власти; разрушен коллективизм. Но ему на смену пришел не автономный индивид, а
массовый, с примордиальной идентичностью. Не решаются проблемы
научно-технологической политики, конкурентоспособности, депопуляции и угрозы террриториального распада, русского сепаратизма при реализации плана укрупнения территорий и др. И вместе с тем, апатия –
стабилизационный тип порядка, как и анархия найденный не в проектной деятельности власти, а в некоторой игре исторических последствий
российской истории как с властью, так и с народом. Для понимания этого
нужна не упрощенная идеология, а серьезный научный анализ.
Для того чтобы говорить о трансформации этого порядка в новый,
надо, следуя нашей методологии, проследить динамику ценностей. Какие ценности на подходе в качестве общезначимых. Сегодняшние ценности стабильности и безопасности обеспечены недостаточно. Люди
1
Там же. С. 22.
265
начинают требовать эффективности. Мы снова видим модернистские
преувеличения на этот счет, либеральные упования. Нет, господа. Это
ведет к формально-рациональному порядку, который содержательно беден:
эффективность, предсказуемость (стабильность), калькулируемость (удвоение ВВП) и контроль (безопасность), к тому порядку, который называ-
ется в литературе макдональдизацией. Хотим ли мы жить в таком будущем порядке? Нет, конечно, если он возникнет ради себя самого, но да,
если выбором будет «жить или не жить». Прохождение череды предпорядков стало нашей судьбой, потому что мы не ведали что творили, разрушая социальность во имя светлого завтра. Надо ли указывать пальцем
на неграмотность реформаторов с самого начала, на отсутствие анализа
рисков, независимых экспертиз, на Запад, упоенный своей счастливой
судьбой и даже имеющий «счастливую апатию». Нам остается закрыть
Академию наук и смело мостить благими намерениями дорогу в ад.
Призыв к антропологическому повороту в философии, в рамках которого преимущественно и разрабатываются теории диалога, сегодня
важен, т. к. в условиях радикальных социальных трансформаций многое
зависит от того, каков человек. Но вместе с тем этот поворот не означает
ухода от проблем общества, т. к. люди в массе своей таковы, каково общество. Когда разрушается социальное, приходится изучать культурное.
Когда разрушается культурное, приходится изучать психологическое.
Когда рушится психологическое, приходится говорить о биологическом.
И снова собирать все это в новое, мысленно сконструированное психическое, культурное, социальное. Поэтому мне совершенно не нравится
попытка подмены понятия общества, социального, социальности общением, коммуникацией, взаимодействием людей. Я предпочитаю точку
зрения Т. Парсонса, что на уровне взаимодействия мы можем иметь недостроенное до общества социетальное сообщество. В отличие от него
общество выступает как сложившаяся система, достроенная доверху и
имеющая иерархию уровней (адаптация, достижение целей, социальная
интеграция и воспроизводство культурных и прочих образцов). Можно
вписать диалог и в другие модели общества, но нельзя его понять, исключив социальную структуру. Структуры диалога, коммуникации и
толерантности формируются в развитом обществе, имеют институциональное оформление, а не являются феноменами недостроенного общества.
И не достроены они из-за ценностного кризиса в стране. Сегодня
ясно, что несомненная важность стабильности и безопасности не может
совпасть с признанием этих факторов как высших ценностей. То же самое относится к фактору эффективности, отсутствие которого не может
обеспечить ни стабильности, ни безопасности. К этой системе факторов
безусловно следует добавить цель, смысл существования. Сегодня он
формулируется как развитие, подъем страны, ее модернизация, улучшение жизни людей. В сравнении с выше представленными и играющими
роль ценностей стабильности, безопасности и эффективности проблема
развития выходит за пределы безопасности и имеет большие основания
быть воспринятой как ценность.
266
Динамика и механизмы ценностных изменений общества
Механизм динамики ценностей как фактор обновления политических
культур
Ценности дополитической, политической и постполитической культур сегодня причудливо смешаны. Массы претендуют на постполити-
ческое участие в форме прямой демократии и дополитических форм
– вече и пр. Есть случаи, при которых массовое участие и формы непосредственной демократии выступают как специфические, но зрелые
формы политической культуры, не отличающиеся дополитическим и
постполитическим характером, ибо обращены к диалогу с государством.
Это случается, например, в демократии небольших государств. Как показывает немецкий исседователь М. Шмидт, наиболее важные достижения непосредственной демократии присущи Швейцарии. Она открывает клапан безопасности в отношении недовольства и протеста, создает
высокий уровень удовлетворенности избирателей и вносит большой
вклад в строительство швейцарской коллективной идентичности. Говоря о «своеобразных сильных референдумах демократии» в Швейцарии,
М. Шмидт подтверждает высказанную нами ниже мысль об отсутствии
универсальных моделей политической культуры и свидетельствует о недостаточной разработанности представлений о ней в связи с различием
типов демократий, стадией их развития
1
. К «слепым пятнам демократии» он относит отсутствие интереса к политическому прошлому и к
анализу пережитков политической деятельности, отсутствие связи проблем демократии с экономическим развитием и разрывы демократии
в экономически менее развитых государствах, различие разных типов
демократий в способности выполнять свои функции, а кроме того наличие гибридных демократий и политических культур
А. Лейпхарт
3
. По мнению М. Шмитта, важно различать политические
2
, о чем пишет также
процессы в «установленных конституционных демократиях» и в частичных демократиях
4
.
Но в дополитических и постполитических культурах, которые есть в
любом обществе, государство не всегда способно конкурировать с этой
архаически-анархической парадигмой постполитической культуры.
Конфликт ценностей, их быстрое изменение, и не всегда в лучшую
сторону, разрыв в сфере ценностных ориентаций поколений вызваны
быстрыми социальными изменениями, усилившейся динамикой общества. Исследуя ценностные изменения, я пришла к ряду выводов:
– неудовлетворенность ценностным состоянием общества ведет к
призывам найти «подлинные ценности», сформировать новые, ориентированные на общее благо и гуманизм;
1
Schmidt M.G. Political Performance and Types of Democracy. Р. 148.
2
Ibid. P. 149.
3
См.: Лейпхарт А. Демократия в многосоставных обществах. Сравнительные
исследования. М., 1997.
4
Schmidt M.G. Op. cit. P. 150.
267
– ценности – часть объективного мира, их не легче изменить, чем
технологии или политический строй, они «упорны», если установились,
и неустойчивы в периоды социальных трансформаций;
– в феноменологии описаны процедуры, которые могут работать
в направлении перестройки ценностей. Это – типизация (разделение
«плохого» и «хорошего»), хабитуализация (опривычнивание «хорошего»), институционализация (закрепление норм и поддерживающих их
институтов), легитимация (оправдание делаемого выбора, так как при
кризисе ценностей хорошее не самоочевидно), передача новых ценностей следующим поколениям
1
;
– нет механизмов ценностных изменений, которые являются универсальными.
В монографии «Глобальный капитализм: Три великие трансформации. Социально-философский анализ взаимоотношений экономики и
общества»
2
нам (авторам данной книги) удалось выделить имеющиеся
в научной литературе приемлемые модели механизмов ценностных изменений. Например, у немецкого исследователя П. Вагнера, финского
ученого П. Сулкунена. Эти механизмы были применены к сегодняшним
процессам формирования политической культуры. Нас привлекли также
идеи известных отечественных философов – А.С. Ахиезера, Л.А. Микешиной, Л.А.Марковой и Е.Л. Чертновой и др.
Л.А. Микешина показала, что смена ценностей не обходится без
конвенций
3
. Но и сами ценности могут стать следствием конвенций, по
крайней мере в период ценностного кризиса. По мнению П. Вагнера, могут быть применимы механизмы конвенционализации
4
. Вагнер вводит
следующую схему ценностной динамики: согласие общества по большинству принятых ценностей, называемое им ценностной конвенцией.
Со временем или в ходе происходящих процессов конвенции начинают
разрушаться. Наступает кризис, невозможность жить в старых ценностях
при одновременном отсутствии новых ценностей. Кризис может быть
продолжителен, но рано или поздно появляются новые ценности, объединяющие общество, и этот процесс называется реконвенционализацией
В феноменологии как мы уже отмечали предпринята попытка описать процедуры, посредством которых можно задать направление перестройки ценностей. Это – типизация (разделение «плохого» и «хорошего»), хабитуализация (опривычнивание «хорошего»), легитимация
(оправдание этого выбора, так как при кризисе ценностей хорошее не
5
.
1
См.: Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат
по социологии знания. М., 2004. С. 31–72; Покровский Н.Е. Проблема аномии в
современном обществе. М., 1995. С. 422–457.
2
Федотова В.Г. Хорошее общество. С. 98–153; Федотова В.Г., Колпаков В.А.,
Федотова Н.Н. Глобальный капитализм: Три великие трансформации. М., 2008.
С. 208–213, 228–233, 361–276 и др.
3
См.: Микешина Л.А. Эпистемология ценностей. М., 2007. С. 151.
4
Wagner P. Sociology of Modernity: Liberty and Discipline. L.; N. Y., 1994. P. 31–72.
5
Ibid. P. 30–80.
268
самоочевидно), передача новых ценностей следующим поколениям.
С помощью СМИ, образования, воспитания в семье, в коллективе такая
процедура вполне применима.
Однако эта социальная технология не может быть проведена в глобальном масштабе из-за локальности отдельных культур, различия их
ценностных систем, а для ее проведения в конкретном обществе имеется
то препятствие, которое хотят преодолеть, – кризис ценностей, отсутствие консенсуса по поводу базовых ценностей.
Ценностная конвенция – кризис – реконвенциализация
В целом динамика ценностей – объективный процесс, механизмы
которого недостаточно изучены и не всегда одинаковы. Думается, что
надо отбросить претензии на универсальность подобных механизмов и говорить о них применительно к некоторому процессу, который изучается под
этим углом зрения. В монографии «Глобальный капитализм: Три великие
трансформации. Социально-философский анализ взаимоотношений
экономики и общества» нам (авторам данной книги) удалось найти в
литературе приемлемую модель механизма ценностных изменений, которую мы развили и применили к сегодняшним процессам модернизации. Из всего изученного и прочитанного мы смогли остановиться как
на приемлемом для наших целей на позиции известных отечественных
философов Л.А. Микешиной, А.С. Ахиезера и на концепции признанного немецкого социолога П. Вагнера, работы которого ставят его в один
ряд с выдающимися немецкими исследователями К. Оффе, К.-О. Апелем и Ю. Хабермасом.
Л.А. Микешина сделала вывод, что смена ценностей не обходится
без конвенций, составляющих базовое когнитивное следствие коммуникаций: «…отличие конвенции состоит в том, что она акцентирует отсутствие внутренней необходимости в данной схеме поведения и часто
предполагает некоторую долю явного или молчаливого соглашения, по
которому определенный способ поведения должен восприниматься как
«правильный» (ценностно санкционированный)»
1
. Примером конвенции Микешина называет обычай. Но и ценности могут стать следствием
конвенций, по крайней мере в период ценностного кризиса механизмы
конвенциализации могут быть применены. Это убедительно показал
П. Вагнер.
В своей книге о развитии эпохи модернити (современности) Вагнер
вводит следующую схему ценностной динамики: согласие общества по
большинству принятых ценностей, называемое им ценностной конвенци-
ей. С течением времени или в ходе происходящих процессов конвенции
начинают разрушаться. Невозможность жить в старых ценностях при
одновременном отсутствии новых ценностей, которые бы возродили согласие, представляет собой кризис. Кризис может быть продолжителен,
но рано или поздно из него находится новый выход – появляются новые
1
Микешина Л.А. Эпистемология ценностей. М., 2007.
269
ценности, объединяющие общество, и это процесс называется реконвенциализацией. Применив этот механизм к смене форм современности,
Вагнер выделил:
– Первую – либеральную современность – весь XIX век и начало XX –
вплоть до Первой мировой войны.
– Кризис (ее завершение) – с 1900 года.
– Вторую – организованную современность – с 1920 года.
– Кризис (ее завершение) – к концу 1960-х годов.
Высказал надежды на новую гуманную либеральную современность.
Мы достроили эту модель анализом указанных кризисов, критикой
ожиданий от новой, сегодня уже существующей третьей современности,
которая оказалась не либеральной и определена нами как новое Новое вре-
мя для незападных стран. Речь идет о вступлении в капитализм или в хозяйственную демократию (и третью современность) незападных стран –
России, Индии, Китая, Бразилии, Индонезии и др. Эта эпоха стала новым Новым временем для них, подобно тому как прежнее Новое время
открывало перспективы Запада.
Только вся история первой современности и капитализма XIX века
объясняет, почему или, точнее, как в обществе была достигнута кон-
венция относительно ценностей свободы, прогресса, автономии индивида,
значимости наций, почему экономика выступила как первая система целерациональности.
Наиболее значимыми точками либеральной современности явились
индустриализация и первая глобализация, начавшаяся в 1885 году как английский free trade и завершившаяся в 1914 году с началом Первой мировой
войны. Кризис первой современности вызревал с начала 1900-х годов из-за
неравномерности развития и соперничества мировых держав в глобальной
торговле – Россия и Германия ощущали себя отставшими от Великобритании. Свобода и прогресс начали восприниматься как неравномерно распределенные. Экономическая доминанта подавляла самостоятельность и
автономность общества и внеэкономических отношений в нем. Либеральная экономика завоевала значительную часть социального пространства и
оставила мало места для остальных сфер общества. Первая мировая война
нанесла удар по первой либеральной современности, по либеральному капитализму, по первой глобализации, остановив эти процессы.
Казалось, что старые ценности «повинны» в том, что не могли себя
ограничить, закрыли горизонт ценностным инновациям, что Запад
XIX века уверовал в естественность и «правильность» своих ценностей.
Теперь старый мир казался разрушенным, и было трудно поверить в возникновение нового. Но он возник в форме, оппозиционной прежде существующей, – в форме второй организованной современности. Начали
набирать силу ценности организации: увеличение роли государства, попытки уйти от революционного опыта России путем организованной
деятельности социал-демократии, через развитие техники и прихода
к власти новой организующей силы – технократии, торжества новой
формы целерациональности, представленной техникой, технологией и
270
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]