Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История отечественной литературы. Учебное пособие
.pdf
Предчувствую Тебя. Года проходят мимо.
Всё в облике одном предчувствую Тебя.
Весь горизонт в огне и ясен нестерпимо.
И молча жду, – тоскуя и любя.
Весь горизонт в огне, и близко появленье.
Но страшно мне: изменишь облик Ты... и т. д.
(«Стихи о Прекрасной Даме»)
Мы пережили безумие иных миров, преждевременно потребовав
чуда; то же произошло ведь и с народной душой: она прежде срока потребовала чуда, и ее испепелили лиловые миры революции. Но есть
неистребимое в душе – там, где она младенец. В одном месте панихиды о младенцах дьякон перестает просить, но говорит просто: «Ты
дал
неложное обетование, что блаженные младенцы будут в Царствии
Твоем».
В первой юности нам было дано неложное обетование. О народной
душе и о нашей, вместе с нею испепеленной, надо сказать простым и
мужественным голосом: «Да воскреснет». Может быть, мы сами и погибнем, но останется заря той первой любви.
Все
мы как бы возведены были на высокую гору, откуда предстали
нам царства мира в небывалом сиянии лилового заката; мы отдавались
закату, красивые, как царицы, но не прекрасные, как цари, и бежали от
подвига. Оттого так легко было броситься вслед за нами непосвященным; оттого заподозрен символизм.
Мы растворили в мире «жемчужину
любви». Но Клеопатра была
Βασιλίς Βασιλέων [Царица Царей (греч.)] лишь до того часа, когда
страсть заставила ее положить на грудь змею. Или гибель в покорности, или подвиг мужественности. Золотой меч был дан для того, чтобы
разить.
Подвит мужественности должен начаться с послушания. Сойдя с
высокой горы, мы должны уподобиться
Я никогда не знал, что может
Так пристальным быть взор,
Впиваясь в узкую полоску,
В тот голубой узор,
Что, узники, зовем мы небам
И в чем наш весь простор.
арестанту Рэдингской тюрьмы:
Впиваясь взором в высоту, найдем ли мы в этом пустом небе след
некогда померкшего золота? Или нам суждена та гибель, о которой иногда со страхом мечтали художники? Это – гибель от «играющего слу-
51
чая»: кажется, пройдены все пути и замолены все грехи, когда в
нежданный час, в глухом переулке, с неизвестного дома срывается прямо на голову тяжелый кирпич. Этой лирикой случая жил Лермонтов:
Скакун на волю господина
Из битвы вынес, как стрела,
Но злая пуля осетина
Его во мраке догнала.
Мой вывод таков: путь к подвигу, которого требует наше служение, есть – прежде всего – ученичество, самоуглубление, пристальность взгляда и духовная диэта. Должно учиться вновь у мира и у того
младенца, который живет еще в сожженной душе.
Художник должен быть трепетным в самой дерзости, зная, чего
стоит смешение искусства с жизнью
, и оставаясь в жизни простым че-
ловеком. <…>
Март–апрель 1910
ВАЛЕРИЙ ЯКОВЛЕВИЧ БРЮСОВ
О «РЕЧИ РАБСКОЙ», В ЗАЩИТУ ПОЭЗИИ6
Дедушка Крылов предостерегает от таких певцов, главное достоинство которых в том, что они «в рот хмельного не берут». Вместе с
Крыловым, я от певцов требую прежде всего, чтобы они были хорошими певцами. Как относятся они к хмельным напиткам, право, дело
второстепенное. Подобно этому, и от поэтов я прежде
бы они были поэтами.
Г. Вячеслав Иванов и г. Александр Блок в своих, взаимно дополняющих одна другую статьях, помещенных в № 8 «Аполлона», повидимому, не разделяют этих моих (сознаюсь, довольно «банальных»)
мнений. Оба они стремятся доказать, что поэт должен быть не поэтом,
и книга поэзии – книгой не
поэзии. Правда, они говорят: «книгой не
поэзии, а чего-то высшего, чем поэзия», «не поэтом, а кем-то высшим,
чем поэт». Но, вероятно, и крыловский герой, имевший похвальное
нерасположение ко хмельному, уверен был, что его певцы «выше»,
чем просто певцы.
6
Впервые опубликовано в журнале «Аполлон». – 1910. – № 9.
всего жду, что-
52
Резюмируя свою статью, Вячеслав Иванов пишет: «Из каждой
строки вышеизложенного следует, что символизм не хотел и не мог
быть только искусством» (стр. 16). А. Блок, называя себя Бедекером
Вячеслава Иванова, развивает эту мысль в покаянной статье, в которой
исповедует свой грех, в том состоящий, что он, А. Блок, был «пророк»
и унизился
до того, чтобы стать «поэтом» (стр. 28). Это, на строгом
языке учителя А. Блока, Вл. Соловьева, будто бы значит: «Восторг
души расчетливым обманом, и речью рабскою живой язык богов, святыню муз шумящим балаганом он заменил...»
Я весьма сомневаюсь, чтобы приведенные стихи Вл. Соловьева
имели именно тот смысл, который хочет им
придать А. Блок. Изумительно было бы, если бы Вл. Соловьев, при известном его отношении к
поэзии, язык «поэтов», т.е. язык поэзии, назвал «речью рабскою». Но
для А. Блока (и для Вячеслава Иванова?) – это так. Поэзия – «речь рабская», «обман», «балаган». Отсюда вывод: будь не поэтом, будь кемто, кто
выше поэта, или, как досказывает «Бедекер» – А. Блок: «будь
теургом» (стр. 22).
Думаю, что, после таких заявлений, весьма многие, вместе со
мною, решительно встанут на защиту поэзии, хотя бы Вячеслав Иванов с А. Блоком и объявили ее «речью рабскою». Быть теургом, разумеется, дело очень и очень недурное. Но почему
же из этого следует,
что быть поэтом – дело зазорное? По-моему, например, быть астрономом – почетно. Но неужели поэтому стану я поносить какого-либо историка такими словами: «Обманщик, раб, балаганщик, как не стыдно
тебе заниматься историей, а не астрономией?»
Правда, и Вячеслав Иванов, и А. Блок говорят не вообще о
поэзии,
но исключительно о поэзии символической, о символизме. Однако что
они разумеют под этим именем?
Понимают ли они слово «символизм» в широком смысле, согласно
с которым символистами можно и должно назвать и Эсхила и Гете
(ибо символизм – естественный язык всякого искусства)? Но тогда понятие «символической поэзии» совпадет с понятием
поэзии вообще.
Или же Вячеслав Иванов и А. Блок разумеют именно художественное
движение последних десятилетий? По-видимому, последнее предположение справедливее, так как Вячеслав Иванов говорит о Тютчеве
как о первом русском символисте, говорит о «международной общности этого явления», «о сущности западного влияния на новейших русских поэтов» и
т. д. Тогда... Ну, тогда надо немного посчитаться с ис-
торией.
53
Как ни уважаю я и художественное дарование, и энергию мысли
Вячеслава Иванова, все же я никак не могу согласиться, что «символизмом» может быть названо то, что ему нравится. «Символизм», как
«романтизм», – определенное историческое явление, связанное с определенными датами и именами. Возникшее, как литературная школа, в
конце XIX века, во
Франции (не без английского влияния), «символическое» движение нашло последователей во всех литературах Европы,
оплодотворило своими идеями другие искусства, и не могло не отразиться на миросозерцании эпохи. Но все же оно всегда развивалось
исключительно в области искусства. Вячеслав Иванов может указывать в будущем символизму какие угодно цели, а его
Бедекер – пути к
этим целям, но они не вправе и не в силах изменить то, что было. Как
это им ни досадно, но «символизм» хотел быть и всегда был только
искусством.
Книги «символистов», слава Богу, еще не погибли от какой-либо
стихийной катастрофы; их можно получить в любой библиотеке. Многие «символисты», вожди движения, еще среди нас. Спросите Верхарна и Вьеле-Гриффена, Георге и Гофмансталя, у нас Бальмонта, и я уверен, что все они скажут единогласно, что хотели одного: служить
искусству. В имени художника, поэта они видели (и видят) свою лучшую гордость и высшую честь. Как же вдруг
заявлять категорически:
«символизм не хотел и не мог быть только искусством»? При таком
отношении к историческим данным, кто же помешает Вячеславу Иванову завтра объявить нам: «романтизм всегда был и мог быть только
своеобразной геологической теорией»!
Символизм есть метод искусства, осознанный в той школе, которая
получила название «символической». Этим своим
методом искусство
отличается от рационалистического познания мира в науке и от попыток внерассудочного проникновения в его тайны в мистике. Искусство
автономно: у него свой метод и свои задачи. Когда же можно будет не
повторять этой истины, которую давно пора считать азбучной! Неужели после того как искусство заставляли служить
науке и общественности, теперь его будут заставлять служить религии! Дайте же ему, наконец, свободу!
Нет причин, конечно, ограничивать область деятельности человека.
Нам Гете дважды дорог потому, что был не только величайшим поэтом
XIX века, но и могущественным научным умом своего времени.
В Данте Габриеле Россетти нас пленяет гармоническое сочетание
54
дарований поэта и художника красок. Почему бы поэту и не быть химиком или политическим деятелем, или, если он это предпочитает, теургом? Но настаивать, чтобы все поэты были непременно теургами,
столь же нелепо, как настаивать, чтобы они все были членами Государственной думы. А требовать, чтобы поэты перестали быть поэтами
,
дабы сделаться теургами, и того нелепее. А. Блок в конце своей статьи
спрашивает: «Поправимо или не поправимо то, что произошло с
нами?» (стр. 28). Иначе говоря: есть ли возможность перестать быть
«поэтом» и вновь сделаться «теургом»? Кажется, уже достаточно ясно,
что вопрос этот к символизму вообще не относится. Не осуждая ни
-
сколько того пути духовного развития, который, в легко истолковываемых иносказаниях, изобразил в своей статье А. Блок, никак нельзя и
признать этот путь типическим для современного поэта. Тех грехов, в
которых кается А. Блок, «символизм» за собой не признает, и ему нечего «поправлять». Символисты останутся поэтами, какими они и
бы-
ли всегда.
Но, поскольку речь касается самого А. Блока и Вячеслава Иванова,
их стремление что-то «поправить», притом самыми радикальными
средствами, может навести на опасения. А что если эти поправки окажутся сродни предприятиям многих российских городских управ, которые часто находят нужным снести, за «некрасивостью», то или дру-
старинное здание, а потом, по неимению средств, оставлять на его
гое
месте пустырь? Вячеслав Иванов и А. Блок – прекрасные поэты; они
нам это доказали. Но выйдут ли из них, не говорю великие, но просто
«хорошие» теурги, в этом вполне позволительно сомневаться. Мне, по
крайней мере, в их теургическое призвание что-то
плохо верится...
Утешает только то соображение, что теории Вячеслава Иванова и
А. Блока не мешали им до сих пор быть истинными художниками.
И А. Блок клевещет на себя, когда называет свои позднейшие стихи
«рабскими речами». На наше счастье, на счастье всех, кому искусство
дорого, это настоящая и порою прекрасная поэзия
. Что же касается
того, что призыв Вячеслава Иванова и его истолкователя совратит на
новую дорогу все развитие современного символизма, т. е. сдвинет
поэзию с того пути, по которому она идет не менее как десятое тысячелетие, то, думаю, этого можно опасаться еще менее. У Александра
Македонского достало сил повлечь пифию,
против ее воли, на тренож-
ник; но тут я не вижу сил Александра, а предприятие куда труднее!
55
Июль–август 1910
ДМИТРИЙ СЕРГЕЕВИЧ МЕРЕЖКОВСКИЙ
БАЛАГАН И ТРАГЕДИЯ7
I
«Русские декаденты такие же революционеры, как мы, только в
другой области». Эти слова одного революционного деятеля приводит
в недавно напечатанных воспоминаниях такой свидетель, которому
нельзя не верить, один из его ближайших друзей, едва ли даже не
единственный друг в самом главном, что было, – в религиозных предчувствиях. Не только
дентства с революцией, казалась она невероятною, но и теперь удивляет.
А между тем сказавший это говорил не на ветер. После революции
больше всего на свете любил он русскую поэзию. Сам был поэт, хотя
почти безмолвный. Хорошо знал русских декадентов, среди поглощающей, менее
всего литературной, деятельности – зачитывался ими,
увлекался, переживал их еще в те времена, когда не только Буренин,
но и «сам» Вл. Соловьев издевался над ними походя, как над шутами
гороховыми. У этого революционера было такое чувство, что он делает то самое, о чем декаденты говорят, что он и они – об
сказать с уверенностью, что если бы тогда он выбрал путь созерцания,
а не действия, то оказался бы в числе декадентов. Подчеркиваю: тогда,
потому что в этом отличии тогдашнего и теперешнего – все дело, то, о
чем стоит подумать.
Кстати же, чтобы избежать недоразумений, выскажу сразу, хотя
пока лишь в скобках
вывод: мнение того революционера, о котором я говорю, кажется мне в
корне ошибочным и, уж во всяком случае, не пророческим для наших
дней; русское декадентство, в своем теперешнем виде, – не революция,
а реакция, и притом ядовитейшая, потому что утонченнейшая из всех
реакций – та, которая
торое хочет казаться мятежным и новым.
«Символизм не хотел и не мог быть только искусством, – говорит
Вяч. Иванов в своей статье «Заветы символизма», напечатанной в последней книжке «Аполлона»
7
Впервые напечатано в газете «Русское слово». – 1910. – № 211. – 14 сен-
тября.
8
«Аполлон». – 1910. – № 8.
тогда, когда была высказана мысль о связи дека-
одном. Можно
и без всяких доказательств мой окончательный
хочет казаться революцией; рабское, старое, ко-
8
. – Если бы символисты не сумели пере-
56
жить с Россией кризис войны и освободительного движения, они были
бы медью звенящею и кимвалом бряцающим. Но переболеть общим
недугом для них значило многое; ибо душа народная болела, и тончайшие яды недуга они должны были претворить в своей чуткой и
безумной душе».
Александр Блок в ответе Вяч. Иванову «О современном
состоянии русского символизма», – напечатано там же, – идет дальше. «При
таком положении дела», т. е. при современном положении русского
символизма–декадентства, «возникают вопросы о проклятии искусства», о «возвращении к жизни», об «общественном служении», о
церкви, о «народе и интеллигенции». Это совершенно естественное
явление, конечно, лежащее в пределах символизма... В
период этих
исканий оценивается по существу и русская революция, т. е. она перестает восприниматься как полуреальность, и все ее исторические,
экономические и тому подобные частичные причины получают свою
высшую санкцию; в противовес суждению вульгарной критики о том,
будто «нас захватила революция», мы противопоставляем обратное
суждение: «революция совершилась не только в
этом, но и в иных
мирах», т. е. не только во внешней эмпирической общественности, но
и во внутренних мистических переживаниях, тех самых, которые враги движения называют «декадентством», а друзья – «символизмом».
«Русская революция, – продолжает А. Блок, – и была одним из проявлений тех событий, свидетелями которых мы были в собственных
душах. Как сорвалось что-то в нас, так сорвалось оно и в России, как
перед народной душой встал ею же созданный синий призрак, так
встал он и перед ними. И сама Россия в лучах этой новой гражданственности оказалась нашей собственной душой».
«Освобожденная» Россия оказалась душой русских декадентов.
Это значит
: мы не муха на возу, а лошадь, которая везет воз. Не кто
иной, как мы, русские декаденты, сделали революцию.
Не пережить ее, будучи русским, значит быть «медью звенящей и
кимвалом бряцающим». А так как не может быть сомнения, что мы не
медь звенящая и не кимвал бряцающий, – значит, мы пережили, «
переболели» с Россией революцию. Мы ее сделали, – заключает Блок.
Утверждение, особенно в устах самих декадентов, по меньшей мере
неубедительное. Но вот революционер, человек со стороны и, во всяком случае, верующий в то, что исповедует, отдавший жизнь за эту
57
веру. Ему-то что? Как мог и он соблазниться этою мнимою близостью,
попасться на эту удочку – принять глубоко личный бунт за всенародный?
Как бы ни были неосновательны утверждения декадентов, будто
бы ужасающая действительность русской революции – только «синий
призрак», обман зрения, отражение того, что происходило в их собственной душе, – вопрос
все же остается открытым: что же такое дека-
дентство в смысле общественном – реакция или революция?
Всего любопытнее то, что для обоих исследователей русского символизма, Вяч. Иванова и Ал. Блока, «освобождение» кончилось, совершилось, другого не будет и не надо. «Переболели», – говорит
Вяч. Иванов. Переболели – значит, выздоровели. Ал. Блок в
здоровье,
правда, сомневается. Но и для него конец, срыв несомненен. «Как сорвалось что-то у нас, так сорвалось оно и в России» – безвозвратно,
непоправимо. «В данный момент положение дел таково: мятеж лиловых (т.е. хаотических, революционных) миров стихает. Скрипки, хвалившие призрак (т.е. призрак свободы, обман революции), обнаружи
вают, наконец, свою истинную природу: они умеют, разве, громко
рыдать... Но громкий, торжественный визг их, превращаясь сначала в
рыдание... почти вовсе стихает. Лишь где-то, за горизонтом, слышны
теперь заглушенные, тоскливые ноты. Лиловый сумрак рассеивается,
открывается пустая равнина – душа, опустошенная пиром. Пустая, далекая равнина, а ведь над нею последнее
предостережение – хвостатая
звезда (комета 1910 года). И в разреженном воздухе горький запах
миндаля». От горького запаха цианистого калия реакции, который
оставила по себе промчавшаяся комета освобождения, все живое умирает. Конец всему. Погибла Россия.
Над этой гибелью вопрос о том, «быть или не быть русскому сим-
волизму», напоминает вопрос подпольного героя: «миру
провалиться
или мне чаю не пить». Ал. Блок, по-видимому, решает – не пить;
Вяч. Иванов – пить. Невозмутимо приветствует он «процесс обескрыления», который «закономерно приводит остепенившихся романтиков
к натурализму, к бытописательному юмору, к изяществам шлифовального и ювелирного мастерства... Названное ремесло обещает у нас
приятный расцвет...»
«Приятный расцвет бытоописательного юмора
» – в горьком запахе
миндаля, в тишине отрыдавших скрипок, над пустою равниной, на развалинах мира! Можно сказать с уверенностью, что, если бы революци-
-
58
онер, говоривший о связи декадентства с революцией, услышал эти
современные «заветы» «остепенившихся романтиков», он бы взял обратно свои слова, – отшатнулся от декадентов с ужасом.
II
А между тем, повторяю, в этих словах была правда или могла быть.
Было время, когда подземное русло жизни проходило именно
здесь, в русском декадентстве, на
виду у всех, при свете дня, с громом
и треском катились пустые бочки журнальной полемики около Максима Горького, Леонида Андреева, Арцыбашева, Куприна и других бесчисленных, теперь уже забытых, однодневных «властителей дум»; вино будущего зрело в декадентском тихом и темном подполье. Может
быть, этому нечего радоваться, может быть,
это горько и страшно, но
это так: почти все движение русского сознания совершалось в этой
именно жалкой кучке отверженных, осмеянных и, действительно, часто смешных романтиков. Сердце века, сердце поколения билось в
них.
Что несли они с собой? Что хотели сказать, сделать? Что такое
символизм? Этого, кажется, и посейчас большинство читателей
не знает. Для них, даже самых благосклонных, желающих понять, в чем дело, – символизм все еще какой-то мистический «жупел», или, попросту, по Берунину и Вл. Соловьеву, – «ахинея».
Кто виноват? Не только слушающие, но и говорящие. Нелюбовь к
простоте, непонятность, невнятность речи, косноязычие – прирожденный грех декадентов. И
хуже всего то, что этот грех сознается ими как
святость.
«Спор идет, – утверждает Вяч. Иванов, – между «жрецом» и толпой, переставшей понимать «язык богов». – «Мы жрецы и волхвы»; мы –
мудрецы и теурги». – «Мы немногие, знающие, символисты, – подтверждает Ал. Блок. – За себя лично я могу сказать, что у меня если
и
была когда-нибудь, то окончательно пропала охота убеждать коголибо... Осмелюсь прибавить, кстати, что я покорнейше просил бы почтеннейшую критику и публику не тратить времени на непонимание
моих стихов».
Если это скромность, то что же – высокомерие? И можно ли обви-
нять нас, «почтенную публику», презренную чернь, в непонимании
, кто не желает быть понятым?
тех
59
Кстати, удивительное противоречие: с одной стороны, «мы – жрецы, волхвы, теурги», совершающие уединенное священнодействие,
говорящие толпе: «Подите прочь, какое дело поэту мирному до вас»
9
, с
другой – мы «переболели с Россией», – мы сделали революцию.
Итак, декаденты непонятны, потому что говорят на «языке богов».
Но всегда ли язык богов непонятен? Ведь вот поняли же как-то люди
или восприняли Гомера, Данте, Шекспира и даже Библию, истинное
слово Божие.
Все это – общие места, которых так боятся декаденты,
как «общее
место» – и голубое небо, и смерть, и жизнь, и любовь.
Самое великое – самое простое. Толпа если не понимает его отвлеченным умом, то угадывает умом сердца. «Утаил от премудрых, а младенцам открыл». На этом основании все религии; а ведь символисты
хотят религии!
Но пусть так: пусть все сказанное
на «языке богов» – непонятно. Из
этого, однако, еще не следует, что все непонятное – язык богов. Ведь и
самое обыкновенное, человеческое косноязычие тоже непонятно. Не
восхищают ли декаденты «не дарованного»? Не принимают ли свое
нежелание или неумение говорить по-человечески, свое косноязычие
за «язык богов»?
Существует в поэзии четыре рода понятного
и непонятного.
Первый род, вечный и прекрасный: понятное о понятном. Художе-
ственный реализм «Одиссеи», «Капитанской дочки», «Войны и мира».
Второй род, столь же вечный и прекрасный: непонятное о непонятном. Мистический романтизм второй части «Фауста», Эдгара По, Новалиса и других мистиков, а также современных символистов в том,
что у них
есть вечного.
Третий род, редчайший, труднейший и прекраснейший: понятное о
непонятном. Мистический реализм, до которого возвышаются греческие трагедии, Данте, иные религиозно-философские прозрения Гете,
некоторые страницы Достоевского, Ницше, некоторые стихи Тютчева
и Лермонтова.
Наконец, четвертый род, легчайший и никуда не годный: непонятное о понятном.
Русские декаденты, стремясь к
наилучшему, часто впадают именно
в этот наихудший род; желая говорить понятно о непонятном, говорят
9
Строки из стихотворения А.С. Пушкина «Поэт и толпа».
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]