Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Введение в эстетику
.pdf
Введение вэстетику
Ренан, более проникшийся духом идисциплиной исторических наук, лучше, чем его последователь Анатоль Франс, понимал истинную эстетическую относительность, подчиненную, как ивсякая
другая относительность, законам. Например, раскрытие литературной подделки, совершенной
Макферсоном, отняло всякую ценность у «поэм
Оссиана», это факт. Но Анатоль Франс видит
внем основание для насмешки ипредлог кскептицизму. Более осведомленный Ренан вэтом случае видел лишь факт, т. е. весьма важное данное,
нуждающееся, подобно всякому другому, вобъяснении, враспространении на него научного понятия прекрасного. Уверенность в подлинности
«Песен Оссиана», т. е. в том, что они являются
продуктом непосредственного творчества первобытной среды, входит как составная часть вчувство красоты этих песен. Стоит удалить этот элемент, и наиболее существенная составная часть
этой красоты исчезнет. Что может быть более правильным? Это факт, ифакт, соответствующий законам. И наоборот, если бы красота подобного
произведения сохранилась ипосле раскрытия его
подложности, то это было бы совершенно неестественно ипротиворечило человеческой природе!
«Это не раз заставляло меня задумываться,— го-
321
Шарль Лало
ворит Ренан.— Но сэтим приходится мириться:
красота не присуща вещам, она зависит от руки
иот времени»
1
.
Время от времени публика приходит внемалое
смущение, слыша, что за старинную художественную вещь уплачено сто тысяч франков ученой комиссией музея или «просвещенным» любителем
и что она стоит этих денег, если она подлинная,
иценится всто раз меньше, если она позднейшая
подделка. Но это весьма обычный илегко объяснимый факт, если только пожелать выйти за пределы узкого индивидуализма, освободиться от пыли абсолютов, предлагаемых нам импрессионизмом.
То же приложимо ко всем другим случаям относительности вэстетике: они отнюдь не повергают
в смущение современного сторонника научной
эстетики идаже не удивляют его, он скорее удивился бы ипришел внемалое смущение, если бы когдалибо увидел, что жизнь искусства остановилась, его
эволюция застыла иэстетические ценности стали
бы единственными вмире неотносительными ценностями. Вэстетике, как и всюду, вера внаучный
метод противоположна вере вабсолют.
1
Е. Renan. Cahiers dejeunesse (1845-6), 1906, стр. 356—
7.— См. L’avenir de la Science. (Есть русский перевод.)
322
Введение вэстетику
«Одно из двух: или эстетические суждения всеобщи иабсолютны, или же они чисто субъективны.
Или они исходят от человека всебе, от абсолютной
красоты иабстрактного разума, или же они подведомственны лишь части индивидуума, той части,
которой он отличается от всех себе подобных, иисключительно от его чувственного восприятия. Или
они вечны, или же их вовсе нет». Такова тройная
дилемма, которую импрессионисты хотят навязать
нам, сходясь вэтом пункте— иэто одновременно
служит и их извинением, иих осуждением — со
всеми старинными догматическими учениями.
Не кажется ли, что импрессионисты подобны
верующим, которые на старости обратились катеизму инауке иво что бы то ни стало стремятся снова обрести в своих новых божествах все свойства
прежних, что импрессионисты относят эстетическое суждение киндивидууму или даже ккаждому
моменту индивидуальной жизни лишь для того,
чтобы с большей уверенностью снова обрести
там — хотя бы в разорванном на части, раздробленном виде— абсолют, который они отчаиваются найти вне индивида? Ибо изолированное во
времени исреде впечатление ускользает от всякой
внешней идаже внутренней относительности: оно
то, что есть, ив момент, когда оно существует, оно
323
Шарль Лало
имеет абсолютную ценность. Импрессионист лишь
мелкая монета догматизма, но той же монетной системы.
Но пред научным духом современников вопрос
ставится не так. Как почти все дилеммы, указанная
дилемма дает возможность предвидеть третий, незамеченный член, уничтожающий альтернативу.
Между чистым а б с ол ю т о м ичистым ф а к т о м
помещаются з а кон ы, между абстрактным человеком ииндивидуальными различиями стоят свойства, общие известным группам людей, эволюция,
иерархия или даже самая организация данных
групп. Прогресс в познании какого-нибудь предмета состоит воткрытии внем все более иболее
многочисленных отношений— это то, что называется приближением кабсолюту. Реальность эстетических предметов еще более относительна, чем думают импрессионисты, когда они заключают ее
ввеликолепном одиночестве виндивидууме.
Со времен Аристотеля повторяют почтенное
изречение, позаимствованное им уПлатона, который слышал его от самого Сократа: «Наука возможна лишь об общем». Но ведь можно было бы
сказать: «Вне индивидуального нет искусства»;
нет, значит, инауки об искусстве или научной художественной критики. При этом просто забывают
324
Введение вэстетику
добавить, что уже на протяжении четырех по крайней мере столетий— т. е. со времени смерти аристотелевской схоластики— критерий проверки на
основании фактов и конкретной приложимости
составляет аксиому, значительно более распространенную увсех современных ученых, которые вобласти современной науки должны иметь внаших
глазах не меньший авторитет, чем Сократ, открыто
признававшийся втом, что вобласти науки он знает лишь одно: что он ничего не знает.
Но что такое конкретный факт, если не своего
рода индивидуум? Чем был бы закон физиологии,
помимо его приложения ксуществам, каждое из которых столь же единственный в своем роде экземпляр, столь же особенный, как вы ия? Такой закон
подлежал бы переделке. Что может быть более своеобразного, чем траектория луны, которая буквально
никогда не проходит чрез одну иту же точку неба,
так что каждый миллиметр ее орбиты является совершенной новинкой по отношению кпредыдущему? Между тем есть ли что-либо более научное, чем
закон этого движения, хотя установление его сдостаточным приближением продолжает оставаться
трудным делом: ибо истинное наказание астрономов заключается втом, что при каждом новом затмении ошибка их достигает по крайней мере не-
325
Шарль Лало
скольких сотых секунды? Кто поэтому приходит
всмущение при мысли быть индивидуальным, как
луна, утого решительно дурно направленный ум!
Стоит лишь отказаться от признания— на правах догмата — подразумеваемого импрессионизмом постулата, согласно которому каждый индивидуум в природе иобществе или даже каждое отдельное впечатление в индивидууме составляют
«как бы государство вгосударстве», иимпрессионизм окажется лишь недостаточным догматизмом.
Он становится эстетическим релятивизмом. Приведенная же догматическая формула, когда она отражает современные социологические тенденции,
выражает все то, что импрессионизм внес положительного всовременную эстетику; ипренебрегать
этой положительной частью отнюдь, между прочим, не следует.
Античные метафизики— реалисты— в согласии с древним Гераклитом говорили: «Дважды
водну иту же реку не войдешь». Всамом деле, река все время течет именяется. Идеализм новейшей
философии охотнее скажет: «Одну иту же книгу
дважды не читают». Не книга изменилась между
двумя чтениями, но мы. Однако вывод остается тот
же. Какой вывод? Что существует лишь становление, бывание, но отнюдь не закон? Почему бы не
326
Введение вэстетику
сказать: существуют лишь эволюция изаконы эволюции? Философия иногда колеблется в выборе
между двумя этими гипотезами, наука— никогда.
Внутренняя логика хорошо понятого импрессионизма приводит кистолкованию его как помолодевшего — т. е. ставшего относительным и, если
возможно, научным— догматизма. Помимо этого
рационального истолкования возможно еще лишь
одно: так как импрессионизм всецело отдается исключительно индивидуальным впечатлениям изаботится прежде всего отом, чтобы не нарушить их
индивидуальности, то роль его свелась бы— как
это справедливо по отношению ко всякому скептицизму— кмолчанию. Ипоистине было бы обидно
за литературу, если бы Франс или Леметр столь далеко зашли вимпрессионизме...
Включить лучше понятный догматизм вимпрессионизм или, что то же, разумный импрессионизм
внаучный догматизм— таков идеал.
В этом смысле Густав Лансон превосходно показал, как импрессионизм должен быть не целью,
а средством — и средством существенным, хотя
это звучит парадоксально,— для так называемого
объективного метода.
«Было бы более научным признавать иточно установить роль импрессионизма внаших ис-
327
Шарль Лало
следованиях, чем отрицать его... Раз импрессионизм является единственным методом, дающим
нам чувство энергии и красоты художественных
произведений, то следует открыто применять его
для этой цели; но тем самым мы вто же время решительно ограничиваем его»
1
.
Итак, достаточно свести импрессионизм ктому,
чтобы он не выходил из собственных границ. «Импрессионистская критика неоспорима и законна,
когда она держится впределах своего определения...
Человек, описывающий то, что происходит в нем,
когда он читает книгу, иничего, кроме своих внутренних переживаний, не утверждающий, дает
истории литературы ценное свидетельство, итакие
свидетельства никогда не будут встречается визобилии... Откровенный импрессионизм, мерило реакции духа на книгу, мы принимаем: он нам полезен»
2
.
Будет ли это наш собственный импрессионизм
или же речь идет об импрессионизме других? Всущности, оба вида импрессионизма сразу— это то, что
во всем называется объективностью. «Если мы от-
1
G. Lanson. La méthodede l’histoire littéraire,
Revue du Mois, октябрь 1910, стр. 394. В De l a m é t h o d e danslessciences, серия II, Alcan, 1911, стр. 234. (Есть русский перевод сборник Ме т о д в н а у к а х, СПб., 1911.)
2
Lanson, ibid 1911, стр. 222.
328
Введение вэстетику
казываемся считаться со своими собственными реакциями на художественное произведение, то лишь
затем, чтобы отметить реакции других: объективные по отношению кнам, они будут субъективны по
отношению кизучаемому произведению»
1
.
Объективностью мы называем во всякой вещи
согласие возможно большего числа внешних образов ее, каждый из которых представляет собою чисто субъективное впечатление. «Прежде всего, что
мы должны понимать под объективностью? —
спрашивает Анри Пуанкаре. — Объективность
мира, вкотором мы живем, гарантирует нам то, что
мир этот общ у нас с другими мыслящими существами... С т ан е м л и мы н а мо р а л ь н у ю ,
эстетическую или на научную точку
зрения — вывод остается неизменным. Нет ничего объективного, кроме
того, что то ж де с тв ен но для всех»
2
.
«Таким образом, единственная объективная
реальность — это отношения вещей, из которых
вытекает мировая гармония. Несомненно, эти отношения, эта гармония не м о гл и бы быть
постигнуты вне разума, который их пости-
1
Ibid 1911, стр. 232.
2
Н. Poincaré, Lavaleurdelascience, 1904, стр. 262,
264. (Есть русск. пер. Анри Пуанкаре, Це н но с ть н ау к и.)
329
Шарль Лало
гает или чувствует. Но тем не менее они объективны, потому что они о бщ и для всех мыслящих су-
1
ществ иобщимии останутся»
.
Может быть, скажут, что именно эта абсолютная
универсальность воспринимаемых образов вещей
никогда не была достигнута вэстетике, так как вней
имеются субъективные образы вещей, но никогда
нет всеобщего согласия относительно них. Но его
нет ив любой другой науке. Наука лишь средство
представить действительность спомощью системы
символов, вся ценность которых втом, что они более уд о б н ы, чем другие. Это уд о б с т в о всеобще
лишь втой же мере, что иэстетическое н а сл а ж де ни е,— ибо что такое абсолютное удобство, одинаковое для всех индивидуумов, во все времена ив
самых различных сферах? Оно допускает лишь бесконечные степени иоттенки, но никогда не достигает непознаваемого предела, ккоторому, как мы говорим, оно стремится, этой «реальности», «абсолюта», «вещи всебе» догматиков.
Вот почему нижеследующие слова Пуанкаре
применимы не только к науке, но ик эстетике —
ссохранением всех оттенков. «Скажут, что наука
лишь классификация и что классификация может
1
Ibid, стр. 271.
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]