Лингвистическая типология. Учебное пособие

ки (номинатив vs. аккузатив), либо, в случае отсутствия категории падежа, за счет фиксированного порядка слов в высказывании.

Эргативный тип языков в классификации Г. А. Климова выделяется и описывается с опорой не столько на синтаксические, сколько на семантические особенности глагольной системы, в которой противопоставляются два класса глаголов: агентивные (иначе – глаголы преобразующего действия) и фактитивные (глаголы непреобразующего действия). Такая классификация определяет конструкцию простого предложения и влияет на падежное оформление актантов. Для субъекта действия имеется два варианта падежного оформления в зависимости от степени его большей или меньшей активности: при большей активности субъект кодируется эргативным падежом, при меньшей – абсолютным.

Таким образом, эргативный падеж обозначает инициатора и производителя действия, а абсолютный – исполнителя действия. Эти же падежи могут кодировать и объект действия, и это говорит о том, что для языков эргативного строя наиболее важным является грамматическое указание на степень активности и независимости действия.

В языках активного типа противопоставляются одушевленный (т. е. активный) и неодушевленный (т. е. инактивный) классы имен, ярко выражена оппозиция глаголов действия и глаголов состояния. Соответственно, конструкцию простого предложения можно описать в терминах активная – неактивная. К этому типу относятся многие исконные языки Северной и Южной Америки.

Классный тип языков предшествует на шкале типов активному. Основная характеристика языков классного типа – развитая система содержательных именных классов. В основу выделения того или иного класса могут быть положены различные признаки, учитывающие конкретные внешние характеристики объектов (одушевленность, размер, объемность, цвет и т. д.). Иными словами, классификация имен отражает классификацию предметов реального мира. Поскольку классов имен много, глагольное согласование оказывается достаточно сложным: для каждого класса существуют свои согласовательные морфемы.

Семантическая специфика классных языков очевидна, а на синтаксическом уровне вопрос об особенностях языков этого типа остается открытым. К языкам классного типа относятся многие языки

71

Центральной Африки. Сложнее всего охарактеризовать нейтральный тип, поскольку языки этого типа не обладают ярко выраженными характеристиками, кроме почти полного отсутствия морфологической системы. В нейтральных языках трудно выделить семантическую доминанту предложения, т.е. они нейтральны к кодированию субъектно-объектных отношений и не различают активные и неактивные действия. К нейтральному типу относятся некоторые языки Западной Африки [38, с. 15 – 16].

3. Статическая / динамическая типология

Внастоящее время существует тезис, что типология будущего двигается от статической модели языка к динамической, т. е. от таксономических задач к объяснительным. Типология систематизирует наблюдения над проявлениями свойств и различий между языками. Поскольку состав и специфика типов зависит от степени варьирования языковых структур, то типология может развиваться. До последнего времени основной задачей типологии был поиск ответа на вопрос: «Как и чем языки отличаются друг от друга?». Основной задачей Как-типологии была таксономия, т. е. классификация языков по всевозможным параметрам.

Впоследнее время становится очевидным. Что в типологии, как

ив общей теории языка, происходят качественные изменения исходных данных и, наряду с Как-вопросами, все чаще начинают ставиться Почему-вопросы. Например: Почему языки тем-то отличаются друг от друга?. Тем самым на смену таксономической Кактипологии приходит объяснительная типология, которая призвана ответить не только на вопрос о существовании, но и о причинах существования / несуществования тех или иных явлений в языке.

Основной подход к Почему-типологии основывается на фундаментальной гипотезе о функционировании мотивированности языка. А именно о том, что язык (как механизм, устройство или средство) должен иметь не произвольную структуру, а именно такую, которая оптимально была бы согласована со способами его использования, чтобы язык осуществлял свое предназначение – коммуникативную функцию.

Если данная гипотеза верна, то знание условий функционирования языка может объяснить, почему грамматики языков именно таким образом отличаются. Данная гипотеза объясняет также, по-

72

чему объяснительная Почему-типология, а именно ее цели не могут быть разрешены в рамках таксономических методов, а требуют функционального метода, ориентированного на деятельностную модель языка. В основе типологии должна лежать не традиционная статистическая модель языка, а динамическая модель, согласованная с моделью языковой деятельности, т.е. описывающая язык как механизм, участвующий в преобразовании речемыслительных задач в текст.

Существенные признаки Почему-типологии. А. Е. Кибрик указывает на некоторые существенные черты, характеризующие динамический метод Почему-типологии. Динамический метод не автоматизирует языковую способность человека, не противопоставляет ее другим способностям, а рассматривает как частное проявление общей способности человека к целесообразному поведению. Из этого следуют два важных тезиса:

1.В языковом поведении многое предопределяется не собственно языковой способностью, а общностью языкового поведения

спрочими видами поведения человека;

2.Языковая способность формируется под воздействием других способностей, потребности которых она должна удовлетворять. Объяснительные возможности динамической Почему-типологии позволяют не только достичь ранее недоступных обобщений, но и по-новому взглянуть на проблему простоты и сложности языка. Типологические характеристики являются комплексом гештальтов, грамматикализирующих процесс вербализации мысли на данном языке. Каждая потенциально возможная цепочка переходов от речемыслительного замысла к сообщению есть элемент пространства типологических возможностей варьирования естественного языка.

При динамическом подходе к типологии пространство типологическихвозможностей реализации языковой структуры не является простым конгломератом случайных альтернатив. Существует естественное иерархическое расслоение типологических характеристик языка, которые позволяют выделить среди них более доминантные и более периферийные (связанные с более поздними этапами означивания мысли, воплощения ее в языковую форму). Тем самым, есть внешние предпосылки для установления причинно-следственных отношений между типологическими параметрами. Это позволяет обосновать преимущества контенсивной (семантической) типологии

73

над формальной и заложить фундамент динамического объяснения типологических импликаций (т. е. разновидностей универсалий) [37,

с. 45 – 48].

Тем самым, согласно А. Е. Кибрику, можно будет преодолеть разнобой в определении понятий языковой тип, языковые параметры, лингвистические универсалии [21, с. 35].

4. Диахроническая (эволюционная) типология. Дрейф языка. Грамматикализация, деграмматикализация

Диахроническое направление в типологии – историческая типология – разрабатывается М. М. Гухман в монографии «Историческая типология и проблема диахронических констант» (1981). Целью исследований этого направления является установление диахронических констант – основных единиц историкотипологического анализа, отражающих сходные процессы развития как в родственных, так и в неродственных языках. Исследования могут проводиться в двух планах: 1) в плане разработки исторической типологии языковых структур с целью выявления общих тенденций в развитии отдельных категорий и микросистем в родственных языках, определения того, что носит общий характер и что индивидуальный в направлении развития, а также степени и глубины преобразований; в качестве исходных данных следует использовать структурные архетипы; 2) в плане исторической функциональной типологии, имеющей целью выявление преобразований в форме существования языков. Предстоит также выяснить возможность существования трансформации целостных систем и трансформации одного типа языка в другой [1, с. 9 – 10].

Согласно дихронической типологии, язык движется во времени по своему собственному течению. Язык дрейфует. Если бы даже не было распадения языка на диалекты, если бы каждый язык продолжал существовать как прочное самодовлеющее целое, он все же постоянно удалялся бы от какой-то определенной нормы, развивая беспрестанно новые черты и постепенно превращаясь в язык, столь отличный от своей первоначальной сущности, что становился бы в действительности новым языком. Диалекты возникают не вследствие самого факта индивидуальных различий, но вследствие того обстоятельства, что две или более группы индивидов настолько разобщаются, что начинают дрейфовать по отдельности, независимо

74

друг от друга. До тех пор, пока они тесно держатся вместе, никакая сумма индивидуальных различий не может привести к образованию диалектов. В действительности, разумеется, ни один язык не может распространяться по обширной территории или хотя бы на скольконибудь значительной площади без того, чтобы не обнаружить диалектальных различий, ибо невозможно удержать многочисленное население от разъединения на группы по местностям, в каждой из которых язык имеет тенденцию к самостоятельному дрейфу. Под влиянием преобладающих в наши дни культурных условий, которые противодействуют развитию всяческих местных особенностей, тенденция к диалектальному дроблению постоянно наталкивается на сопротивление, а отчасти «корректируется» вышеуказанным стремлением к единообразию.

Мы должны вернуться к понятию «дрейфа» языка. Если признать, что исторические перемены, происходящие в языке, и громадное скопление мелких изменений, с течением времени приводящих к полной смене языковой модели, по существу не тождественны с теми индивидуальными вариациями, которые мы постоянно можем наблюдать непосредственно вокруг себя, и если вариации эти рождаются лишь с тем, чтобы погибнуть без следа, тогда как столь же или еще более мелкие перемены, составляющие суть дрейфа языка, навек запечатлеваются в его истории, – не значит ли это приписывать истории языка некое мистическое свойство? Не приписываем ли мы языку силы по собственному влечению изменяться самому, вне и помимо невольной наклонности индивидов колебать установившуюся норму? И если этот дрейф языка не есть просто ряд индивидуальных вариаций, видимых в вертикальном изменении, т. е. в историческом разрезе, а не в горизонтальном, т. е. в повседневном быту, то что же он такое? Язык существует лишь постольку, поскольку им пользуются, говорят на нем, воспринимают его, пишут на нем и читают. Все значащие изменения, происходящие в языке, должны прежде всего проявляться в виде индивидуальных отступлений от речевой нормы. Все это совершенно верно, но отсюда все же нисколько не вытекает, будто дрейф языка в целом может быть понят в результате исчерпывающего научного описания одних лишь индивидуальных вариаций речи, которые сами по себе – явления случайные, подобно волнам морским, ходящим взад и вперед в бесцельном движении. У языкового дрейфа есть

75

свое направление. Иными словами, в нем воплощаются, закрепляются только те индивидуальные вариации, которые движутся в определенном направлении, подобно тому как только некоторые движения волн в бухте соответствуют приливу и отливу. Дрейф языка осуществляется через не контролируемый говорящими отбор тех индивидуальных отклонений, которые соответствуют какому-то предопределенному направлению. Направление это может быть

вобщих чертах выведено из прошлой истории языка. С течением времени какая-то новая черта в дрейфе языка становится частью или частицей общепринятой речи, но первоначально она может долго существовать лишь как тенденция в речи у небольшого, быть может, самого ничтожного числа людей [19, с. 24 – 29].

Предметом изучения диахронической типологии является также грамматикализация, т. е. исторический процесс превращения неграмматической единицы языка в грамматическую или появления у некоторой единицы языка большего числа грамматических свойств. Тем самым грамматикализацию можно рассматривать как непрерывный процесс усиления грамматичности языковой единицы, при котором неграмматическое превращается в грамматическое, а менее грамматическое – в более грамматическое. Простейшим примером грамматикализации является переход существительных, обозначающих части тела (типа "лицо", "голова", "спина"),

впространственные наречия, предлоги или послелоги (типа "сверху", "впереди", "сзади", и т. п.), и, далее, пространственных послелогов – в суффиксальные падежные показатели. Подобные переходы засвидетельствованы в огромном количестве языков мира.

Термин «грамматикализация» в указанном выше значении впервые введен, по-видимому, французским лингвистом Антуаном Мейе

в1912 г., но рассуждения на данную тему встречались и у его предшественников, и, независимо, в более поздних работах (например, у Ежи Куриловича). С другой стороны, вплоть до 80-х годов 20 в. изучение грамматикализации находилось на периферии исследовательских интересов лингвистов, пока целый ряд влиятельных немецких и американских типологов (в первую очередь Христиан Леман, затем Бернд Хайне, Джоан Байби, Талми Гивон и др.) не положили начало обширному циклу работ, приведшему к созданию так называемой «теории грамматикализации». Эта теория (которая бурно развивается и в настоящее время) описывает всю совокупность процессов, приводящих

76

к возникновению грамматических значений, грамматических категорий и грамматических систем в языках мира.

Грамматикализация выражается в целом ряде изменений разного уровня, затрагивающих фонетику, морфологию и синтаксис языка. Эти изменения принято описывать как фонетические, морфологические, синтаксические и семантические процессы (учитывая их диахроническую, т. е. историческую природу). Существенно при этом, что все эти процессы могут происходить независимо друг от друга: например, грамматикализация может сопровождаться фонетическими изменениями, но не синтаксическими, или наоборот. В самом общем виде все эти процессы обычно характеризуются как постепенное упрощение языковой единицы, как утрата ею определенной части свойств, характеризующих ее как «полнозначную» (в противоположность «грамматической»).

Так, в фонетическом плане грамматикализация может сопровождаться ассимиляцией или редукцией звуков, сокращением звуковой оболочки морфемы; в морфосинтаксическом плане грамматикализация может сопровождаться утратой словесной самостоятельности языковой единицы, т. е. превращением словоформы

вклитику, а клитики – в аффикс. Последний процесс («морфологизация») является одним из наиболее ярких внешних проявлений грамматикализации; собственно, в ранних лингвистических работах (у Мейе и других авторов) морфологизация фактически являлась синонимом грамматикализации, понимаемой, таким образом, просто как превращение «слова» в «не-слово», т. е. в (связанную) морфему. Действительно, когда говорят, например, о грамматикализации латинских конструкций с глаголом "иметь", эволюционировавших в романских языках в формы будущего времени, то бросается

вглаза прежде всего превращение самостоятельного глагола в одноили двухфонемное глагольное окончание – ср. испанскую форму cantará "будет петь", восходящую к позднелатинскому сочетанию cantare habet, букв. "имеет петь". Между тем процесс грамматикализации более сложен и отнюдь не сводится к морфологизации как таковой. В основе этого процесса лежат прежде всего семантические изменения, без которых невозможны и все прочие, т.е. морфосинтаксические и тем более фонетические. Так, в приведенном примере латинский глагол "иметь" вначале приобрел (в составе определенной конструкции) значение долженствования и, в связи

77

с последним, грамматическое значение будущего времени, и только вследствие этого началась утрата данным глаголом синтаксической самостоятельности и значительной части фонетической оболочки.

Тем самым грамматикализация начинается с семантических изменений, в ходе которых неграмматическое значение становится грамматическим, постепенно расширяя сочетаемость, становясь более общим и абстрактным и приобретая в конце концов обязательный характер. Иногда этими изменениями грамматикализация

изаканчивается – в таком случае в языке возникают аналитические показатели грамматических категорий, т. е. такие, которые остаются самостоятельными словами и не превращаются в аффиксы. Однако, как уже было сказано, частым, хотя и не обязательным следствием семантической грамматикализации оказываются морфосинтаксические и фонетические изменения.

Интересна судьба лексических элементов, подвергающихся грамматикализации. Как правило, семантическая эволюция слова связана с определенным контекстом, или конструкцией, которая

испособствует появлению грамматического значения. При этом в разных конструкциях одно и то же слово, вообще говоря, может эволюционировать по-разному. Так, латинский глагол "иметь" превратился в показатель долженствования и будущего времени в конструкции с инфинитивом, но в другой конструкции – с пассивным причастием – он приобрел результативное и, затем, перфектное значение (ср. позднелатинские обороты типа "я имею дом разрушенным" – "у меня дом разрушен", которые в романских языках

эволюционировали в перфект или обычное прошедшее время со значением типа "я разрушил дом"). Этот факт имеет по меньшей мере три важных следствия для теории грамматикализации.

Во-первых, оказывается, что грамматический показатель может в языке свободно продолжать сосуществовать с полнозначным словом, восходящим к тому же лексическому источнику. Так, в итальянском языке существует полнозначный глагол avere "иметь" (восходящий к латинскому habere) – наряду с показателями будущего времени глагола, восходящими к тому же латинскому источнику. Соответствующее полнозначное слово может и перестать существовать в языке – так, в испанском языке в значении "иметь" в настоящее время выступает другой глагол tener, восходящий к латинскому tenere "держать", а потомки латинского глагола habere в ис-

78

панском используются только в составе грамматических форм глагола. Интересно, однако, что и глагол tener в испанском языке обнаруживает тенденцию к той же семантической эволюции, которая была свойственна глаголу habere "иметь" в латинском, образуя, например, результативные конструкции. Это явление в языках мира весьма распространено и носит название циклов грамматикализации, когда одно и то же лексическое значение (например, "иметь", "идти", "лицо" и т.п.) эволюционирует в одном и том же направлении независимо от того, каков материальный носитель этого значения: иными словами, оболочки слов в каждом цикле оказываются разными, а их «грамматическая судьба» – идентичной. Таким образом, в языке может многократно воссоздаваться – из разного материала – одна и та же грамматическая категория (например, перфект) даже после того, как старые показатели этой категории оказываются в силу каких-то внешних причин утрачены.

Кроме того, существенно, что грамматикализация, как это можно видеть и в приведенных примерах, происходит не произвольным образом, а в соответствии с определенными семантическими моделями. Так, глагол "иметь" может (в зависимости от конструкции) развиться в показатель будущего или прошедшего времени, но нигде не засвидетельствовано его развитие, например, в показатель многократности или условного наклонения; с другой стороны, показатели будущего времени могут восходить только к показателям долженствования, желания или глаголам движения (не считая некоторых более периферийных источников), но не засвидетельствовано ни одного языка, в котором показатель будущего времени был бы по своему происхождению связан, например, с глаголом "думать" или "стоять". Такие семантические модели принято называть путями (или каналами) грамматикализации; описание всех возможных путей грамматикализации составляет одну из главных задач теории грамматикализации.

Знание путей грамматикализации вооружает лингвиста способностью предсказывать вероятные изменения языковой системы в будущем, а также делать высоковероятные предположения о состоянии данной языковой системы в прошлом. Таким образом, реконструкция грамматической системы языка непосредственно опирается на теорию грамматикализации.

79

Пути грамматикализации не обязательно являются простыми переходами от одного значения к другому; чаще это весьма сложная цепь последовательных семантических изменений от лексического значения-источника ко все более и более грамматическим значениям. Эти цепи обычно изображаются в виде схемы, носящей название семантической карты. Семантические карты можно составлять для каждой грамматической категории, поскольку практически все грамматические значения имеют в конечном счете лексический источник. Более того, лексические источники тоже не являются произвольными: чаще всего это существительные, обозначающие части тела, основные глаголы движения и положения в пространстве, глаголы желания и обладания, а также наиболее частотные наречия времени.

Сложным является вопрос о направлении семантических изменений при грамматикализации. Обычно утверждается, что эти изменения необратимы, или однонаправленны: так, глагол "идти" может превратиться в показатель будущего времени, но показатель будущего времени уже никогда не сможет начать функционировать в качестве глагола "идти". В очень большой степени это утверждение справедливо: грамматикализация в основном происходит

вфиксированном направлении от «менее грамматического» к «более грамматическому». И тем не менее на отдельных участках семантической карты эволюция в обоих направлениях все-таки возможна. Так, показатели будущего времени могут эволюционировать

впоказатели сослагательного наклонения – но и обратный процесс тоже может иметь место (хотя и реже); есть и другие примеры так называемой «деграмматикализации». Одним из них является, повидимому, русская частица было (в конструкциях типа он было пошел, но потом передумал), которая восходит к показателю древнерусского плюсквамперфекта. В древнерусском языке это был полноценный грамматический показатель, тогда как результат его эволюции в современном русском языке – частица, находящаяся скорее на периферии грамматической системы глагола.

Контрольные вопросы

1.Каков вклад Ф. Шлегеля в развитие структурной типологии?

2.Каковы основные классы языков в типологии В. Гумбольдта?

3.Описывал ли В. Гумбольдт агглютинативные языки?

80