Экономическая культура человеческого капитала в методологии междисциплинарного дискурса. Монография

либо, «девальвируя» тем самым человека, найти ему некую вспомогательную роль.

В первом варианте человек становится «слабым звеном», все более превращается из «вольного субъекта» в «ячейку» принудительной «сети», иерархически структурированной и управляемой из конкурентно-скоординированных центров, игнорирующих социум и личность [36].

Но что остается на долю человека при втором варианте? Перспектива стать обслуживающим персоналом нового экономического субъекта — компьютера? Или превращения в некий «биообъект» как основной источник прибыли? Понятно, что это нас не устраивает.

Итак, цифровизация формирует новую, «симулякровую», виртуальную модель экономического Бытия, которая создается «IT-ишниками» — людьми со специфическим сознанием (как уже отмечалось), которые используют «формально-алгоритми- ческий» тип мышления, логика, понятия и термины которого не вполне адекватны экономической деятельности, ибо в ней действует не некий «очищенный» программный Разум, а живой Человек, у которого с разными «программами» отношения часто складываются сложно.

Поэтому, полагаем, сейчас нужно думать не о дальнейшем совершенствовании (компьютерных) технологий «цифрового прорыва» (с этим у соответствующих специалистов нет проблем), а об изучении изменения состояния сознания участвующих в экономической жизни людей, которые, погружаясь в цифровой мир, все более воспринимают его как (новую) экономическую реальность, «параллельную» реальной, что чревато деформациями, мутациями психики. Кроме того, у человека, работающего с компьютером, закрепляется объективно навязанное им алгоритмическое мышление, в котором надо просто делать то, что требует компьютер, его программы, а уж потом (да и то — если понадобится) думать. Печально то, что такая схематическая ментальность проецируется на реальную экономическую жизнь: в случае принятия неверного решения нужно не думать, а просто «перезагрузиться». Это, полагаем, сказывается не только на характере принятия решений, но и на их содержании, приводит к снижению ответственности человека: он прячет ее за Програм-

мами, их алгоритмами, что объективно снижает его экономическую субъектность.

Такие тенденции развития цифровой экономики чреваты дегуманизацией экономической жизни общества, мутацией в нем экономической роли человека. Это неизбежно приводит к тревожным последствиям, в частности — к снижению экономической активности человека, девальвации ее аксиологического аспекта

[36, с. 135–139].

Вместе с этим важно отметить, что влияние цифровизации на природу занятого в экономике субъекта имеет и позитивный момент: виртуализированный, оторванный «цифрой» от реального, материального производства человек тем самым получает новые возможности своего нематериального, духовного «перестроения» [66].

Вкаком оно пойдет направлении, что может дать как человеку, так и экономике — пока остается открытым вопросом. Но, несколько отвлекаясь от нашей тематики, сделаем важное предположение: не является ли цифровая экономика вводящим средством достижения глобальной цели — смены «содер- жательной» мировоззренческой парадигмы на «формальную» как более удобную для управления человеком, социальными процессами?

Поэтому в широком, социогуманитарном подходе современную проблему роли Цифры в экономической жизни общества

ичеловека целесообразно рассматривать в философском плане, опять-таки через примененные ранее категории форма и содер- жание (в данной работе мы уже обращались к ним: в трактовке экономической культуры как содержательной формы бытия человеческого капитала — в параграфе 1.3, а также в заявленной диалектико-категориальной парадигмизации экономической культуры — 3.1). Полагаем, есть необходимость вновь обратиться к этим категориям, но уже для характеристики роли Цифры в современной экономике.

Вчастности, тут примечательно влияние упомянутого ранее (в параграфе 1.2) постмодернизма в экономике [84]. На наш взгляд, его можно рассматривать как культуру вариативного многообразия неких ситуативно содержательных форм — «упаковок» (есть даже специальный термин — «pack-culture»). Та-

кой подход основан на признании только условного отношения между формой и ее содержимым, а не их органического взаимодействия. В этом плане Цифра выступает такой упаковкой, ибо она «равнодушна» к тому, что она «упаковывает» в экономической деятельности, ее процессах и результатах.

Всвязи со всем этим можно выдвинуть нашу гипотезу: в ситуации цифровизации мы имеем реализацию глобального диктата (внешней) Формы как над формой внутренней — структурой экономики, так и над ее содержанием как деятельностью по продуцированию стоимостей, а тем самым — над всем единством экономической деятельности.

Вобосновании этой идеи мы опираемся на идеи великих мыслителей, которые в собственно философском плане проблему роли Числа (сейчас можно сказать — Цифры) в Мире рассматривали (в том числе) через категории форма и содержание, их диалектику. В частности, по Гегелю, важнейшей характеристикой числа после безразличности является его формальность, ибо «к форме принадлежит вообще все определенное», оно определение формы, поскольку оно нечто положенное и тем самым отличное от того, форму чего оно составляет [19, с. 75]. При этом надо конкретизировать упомянутое (в параграфе 1.3) разделение формы на внутреннюю (организация содержания, его структура) и внешнюю (видимость предмета, лишь некое продолжение формы внутренней). Тут важно выделить общее и отличие этих форм: общее состоит в том, что обе они являются способами выражения содержания. Но первая форма выражает его сущностно, более активно, непосредственно влияя на содержание, а форма вторая выражает его «формально-явленчески», менее адекватно, вплоть до случайности, более подвержена влиянию посторонних для их единства факторов [62].

Так или иначе, философия, прояснив проблему Числа (Цифры) как «мертвой» формы, подвигает нас к мысли, что цифровая экономика (как любая экономика вообще) не может оставаться экономикой Формы, управляющей Содержанием (тем более — формы внешней), определяющей целостное развитие экономики.

Как уже отмечалось, ее содержанием (сущностью, субстанцией) как специальной деятельности является (вос)производство стоимостей, их движение. В классической теории их разделяют

на потребительные — ценность для потребителя, выражающие форму внутреннюю, и меновые (или просто стоимости) — способность к пропорциональному обмену на другие товары (форма внешняя). Меновые стоимости различных товаров однородны и отличаются друг от друга лишь количественно: цифровым, числовым, в конечном итоге — денежным способом. То есть цифра есть внешняя форма, ибо она может характеризовать любое содержание.

Как в свете этих азов философии выглядит наша цифровизация (экономики)? Для этого надо исходить из двух важных положений диалектики содержания и формы. Первое — она предполагает различные варианты их взаимодействия, но ведущая роль так или иначе отводится содержанию, даже если это не способствует развитию качества объекта (в данном случае — экономики) как единства содержания и формы. Второе — возможность трех вариантов взаимодействия содержание и формы: а) старая форма может «поднапрячься» и перестроиться, подстроиться под обновляющееся содержание, сохраниться тем самым в их единстве (это весьма вероятно, если новой формы еще не найдено); б) старая форма «революционно» отвергается, и берется совершенно новая с надеждой на перспективность ее взаимодействия с содержанием; в) новая «модная» форма может использоваться для маскировки сохранения старого содержания, если оно не может (по каким-то причинам) меняться, но хочет сохраниться в новом мире [62].

С сожалением полагаем, что в нашей современной экономике реализуется последний вариант: новая цифровая форма, при всей своей принципиальной «внешности», по сути, является и формой внутренней, ибо адекватно «оформляет» старое содержание (энергетически-сырьевую экономическую модель экономики), выступает его маскировкой, устраивающей обе стороны экономического единства. Тем самым оно получает возможность отсрочить свое отмирание. Но это лишает объект —экономи- ку — возможностей прогресса, консервирует ее. Тут возникает вполне «риторический» вопрос: способна ли она, как декларируется энтузиастами цифровизации, «сдвинуть» нашу явно (модельно) устаревшую экономику, если содержательно та не «желает» меняться?! Вместе с этим, нужно «философски» под-

черкнуть несостоятельность просто критического умаления такой «плохой» — цифровой — формы за счет возможностей некоего — «хорошего» — содержания, ибо оно, во-первых, есть то, что организовано формой, выражается в ней, а во-вторых — просто отсутствует в реальной экономике, ибо она продолжает использовать старую модель, о модернизации нет уже даже деклараций.

Эти обстоятельства теоретически можно осмыслить как (пиррову?) победу формы над содержанием экономических процессов, когда цифровая форма работает как форма внешняя, не «озабоченная» потребностями обновления содержания, но которая вместе с этим под себя, внутренне консервирует его. Тем самым, цифровизация работает на единство в экономике (старого) содержания и новой формы, что является не «драйвером», а тормозом развития нашей экономики.

Более того, наша доморощенная цифровизация может даже, без всяких тонкостей диалектики формы и содержания, вредить ему, даже устаревшему: массивы «цифири» своей формальностью, оторванностью от реальных экономических процессов скрывают их содержание «хитростью» различных цифровых показателей; деятельность экономических объектов таким образом «презентуется», а не понимается, что препятствует даже разработке планов выхода из наличного кризиса, которые требуют знания реального положения дел в экономике.

Очевидно, что из всех вариантов взаимодействия содержания и формы в нашей наличной цифровизации реализуется, как уже отмечалось, не самый перспективный для развития объекта — экономики как единства формы и содержания (в том числе и для самой цифровой формы) вариант; его принято называть «формализмом». Поэтому главная проблема нашей цифровизации (как компьютерного формализма) состоит в том, чтобы «перезагрузить» ее на модернизацию внутренней формы — струк- турно-функционального качества высокотехнологичной модели экономики, направить (внешнюю) цифровую форму на обеспечение (упаковку) нового единства — современной, адекватной задачам экономического прогресса внутренней формы, способствующей модернизации как содержания, так и соответствующей ему внешней цифровой формы. Только в этом случае наша

нынешняя цифровая форма имеет перспективы дать импульс развитию экономики как системного единства.

Кроме того, представляется принципиально важным, что такая «перезагрузка» не может не учитывать роль человеческого капитала, что актуализирует задачу «заливки» цифровой формы содержанием не только названной структурно-модельной модернизации экономики, но и социальных и гуманитарных процессов. Такая трактовка цифровизации экономики принципиально расширяет подход к ее проблемам, с неизбежностью делает его междисциплинарным — социально-гуманитарным; в нашем случае — «философско-культурологически-психологическим».

Конкретизируем это положение в интересующем нас плане рассмотрения экономической культуры человеческого капитала. Тут сразу же возникают поставленные ранее принципиальные вопросы. Что в этой экономике остается на долю человека? Как меняется его экономическая «капитализация»? Можно ли говорить о новой — цифровой — экономической культуре?

Вотношении ее как гуманитарной составляющей внутренней («содержательной») формы презентации человеческого капитала полагаем: именно она может и должна сыграть главную роль в наполнении Цифры человеческим Содержанием, позволяющем спасти субъектность человека как главного фактора своего бытия и развития экономики.

Всамом деле, экономическая культура хорошо «ложится» на проблематику описанного гуманитарного кризиса цифровой экономики, способна своим участием спасти ее от негативного побочного эффекта — потенциала дегуманизирующего влияния на социум, жизнь человека. Разумеется, это требует специального рассмотрения ряда проблем влияния цифровизации экономики на качество современного культурно-экономического типа, на социальные и культурные факторы — предпосылки становления экономической культуры, на ее ядро, конструкты, структуру и функции.

Можно ли полагать, что в результате цифровизации рождается новая экономическая культура? Ситуация выглядит клас- сически-проблемной, то есть противоречивой. Рассмотрим ее «оппозиции».

Человек уже живет в цифровом мире, причем не только экономическом. Как было показано выше (в параграфе 3.3), самы-

ми доступными для восприятия индикаторами всех (цифровых) изменений, очевидно, являются феномены экономической культуры. Разумеется, прежде всего нас должны интересовать феномены новые, рожденные собственно цифровизацией экономики.

Что это за феномены? Прежде всего — это упомянутая растущая «квази-субъектность» Компьютера, обусловленные этим тенденции разрыва личностных отношений в сфере экономической деятельности, их «дижитализация». Во-вторых — феномены, рождаемые новыми технологиями: виртуальная реальность, искусственный интеллект, роботизация, интернет-вещизм, цифровые платформы для бизнеса, различные маркет-плейсы. В-третьих — феномены модернизации банковской деятельности как важнейшей в цифровой «финансономике»: банки все более становятся IT-компаниями.

Не менее важен и анализ изменения содержания «классических» феноменов, выделенных ранее их групп; кратко охарактеризуем некоторые из них, вызванных цифровизацией

экономики.

Вдеятельностно-аксиологической группе нужно отметить изменение трудовой этики в условиях роста объемов безличностной и дистанционной компьютерной работы: девальвация ценности коллективизма и рост ценности индивидуализма в условиях «атомизации» трудовых коллективов, развития бесконтактных коммуникаций, on-line технологий, практик удаленной работы; повышение качества восприятия труда как главным образом офисно-компьютерной деятельности в новой иерархии его видов.

Вчастности, цифровизация (в форме компьютерной «дистанционки») меняет локацию понятия «Работа»: она возвращается

в«Дом» (так, мама, отвечая проснувшемуся малышу на вопрос «Где папа?», говорит — «Он ушел на работу», что вполне удовлетворяет ребенка, представляющего ее как некое Иномирье. Можно попутно отметить, что такая ситуация была в (поздне) средневековой Европе, когда ремесленник, торговец работал (на первом этаже) в том же доме, где жил (на втором). Это меняет (и ментально, и психоэмоционально) смысл таких важных для экономической культуры измерений, как «производственная дисциплина», «рабочая атмосфера», «трудовой коллектив», его «собрания», «рабочая форма», «обеденный перерыв», нако-

нец, «сакрального» — «перекур». Производственная обстановка «одомашивается», теряет свой мобилизационный потенциал (хотя бы из-за физического отсутствия рядом «начальства»).

Кроме того, такая цифровизация чревата «геймеризацией» экономической культуры, когда работник, особенно молодой, выросший на компьютерных играх, в своей профессиональной деятельности полностью оторванный от реальной экономики «труда и материала», «грязи» и «пота», все более воспринимает свою работу как некую компьютерную игру в виртуальной экономической сюрреальности.

Тем самым происходит девальвация индустриального экономического опыта, «поколенческий» разрыв с его традициями; нарастает ситуативность нравственной оценки экономической деятельности и др. И все это причудливо сочетается с «архетипизацией» труда «материально-производящего», индустриального, с осознанием (под мощным влиянием коронавируса) ценности производства жизненно важных простых вещей.

Есть изменения и в ментальной группе феноменов экономической культуры: распространяется компьютерное — формаль- но-алгоритмическое, безличностно-цифровое экономическое мышление, девальвируется мышление содержательное, а нестандартное — просто отвергается, не принимается цифровыми «платформами» как «неформатное»; в осмыслении экономических проблем всё более понятийно-категориально акцентируются «экономикс»-технологические («как») формы экономического сознания, мышления, формируемые компьютерным «квазиэкономическим» моделированием; идет формализованная «тестовизация» экономических знаний; обыденное сознание людей, занимающихся экономической деятельностью, приобретает «хаотический» характер и др. И при этом вопросам объяснения — «почему» происходят те или иные явления — не уделяется должного теоретического внимания.

Изменяются и феномены психологической группы: модернизируются трудовые интересы и мотивации молодежи, растет роль творческой интенциональности, рожденная компьютером; все более спокойно воспринимается цифровой контроль экономической деятельности; стабилизируется тревога по поводу безработицы, вызванной цифровизацией; снижается осуждение во-

ровства, связанного с компьютерными «схемами»; у пожилых людей возникает психологический шок, порожденный цифровизацией их (прежде личностно окрашенной) экономической деятельности, «экстримом» профессионального переобучения; раздражение необходимостью растущей компьютерной формализации экономической жизни и др.

Но становится ли она качественно иной? Полагаем — цифровые технологии, их формы не могут не развиваться на базе и вокруг тех ценностей, которые сущностно, качественно присущи (рыночной) экономике как в ее историческом развитии, так и в современных реалиях — и в этом качестве проецируются на будущее. В частности, Цифра не может отменить такие вечные экономические ценности, как качество и количество труда, стоимость, спрос и предложение, ценообразование, конкуренция, материальное богатство, сервис, комфорт. При любой роли Цифры именно ценообразование остается ключевым фактором рыночного успеха или провала: люди никогда не хотели и не (за) хотят платить больше, если за тот же товар или услугу можно заплатить меньше, какие бы цифровые технологии, виртуальные реальности ни обслуживали бы данный рынок. Есть и другие, вроде бы и не собственно экономические, но экономически релевантные ценности, например доверие: у швейцарских банков уровень цифровизации сравнительно низкий, но люди готовы спокойно отдавать свои деньги в эти банки, несмотря на их «консервативность» — как в надежные.

Более того, никакая Цифра не способна отменить потребность человека в общении с другим человеком (пусть по экономическим вопросам) как самую большую ценность, базовые общечеловеческие «интенции» — любовь, ненависть, зависть, жадность и др., ибо человек по своему естеству есть существо иррациональное, эмоциональная составляющая — едва ли не главный двигатель в его экономическом поведении (о чем мы говорили в предыдущем параграфе).

Итак, повторимся: можно констатировать «двусмысленную», противоречивую для экономической культуры ситуацию, вызванную цифровизацией экономики: с одной стороны, она быстро «модернизируется» цифровыми реалиями (формализуется), а с другой — цифровизация не может отменить (содержатель-

ные) базисные константы экономики как вида деятельности, ее человеческой субъектности, «факторности», непосредственно выраженные, представленные экономической культурой.

Итак, что следует из этой противоречивости? Если рассматривать экономическую культуру как производную от осмысления места, роли человека в экономической жизни, отношения к ней, то с изменением этой жизни в ее текущей цифровизации данная культура не может не меняться. Сделаем краткие выводы относительно влияния цифровизации на экономическую культуру:

1.Выступая важным объективным процессом современной постиндустриализации экономики, цифровизация вместе с этим серьезно покушается на субъектность человека как фактора экономической деятельности, продуцируя его возврат к статусу человеческого капитала, работающего уже не на «Капиталиста»,

ана «Цифру».

2.Рассмотрение нашей цифровизации в диалектике содержания и формы показывает, что она, являясь формой внешней, статусно «равнодушной» к содержанию, вместе с тем, как показывает экономическая практика последних трех лет, функционально обслуживает как его форму внутреннюю — устаревшую (сырьевую) структуру экономики, и тем самым — все экономическое единство. Но оно, как показывает жизнь, тоже имеет свой интерес в этом: цифровая маскировка консервирует его наличное состояние, что вполне адекватно экономическим интересам нынешней элиты. В этих обстоятельствах нужна переориентация цифровизации на «обслуживание» модернизации отечественной экономики.

3.Основания для предположения о становлении нового вида (типа?) экономической культуры имеются, несмотря на сохранение «фундирующего» ее культурно-экономического типа и структуры концептуального ядра, нормальность обновления «феноменальной» периферии. Полагаем — пока лучше говорить о цифровой модернизации экономической культуры, воплощающей культурно-гуманитарный аспект субъектности человеческого фактора экономики.

4.Проблему возможности становления цифровой экономической культуры можно характеризовать и как «родо-видо- вую». Это ставит глобальную проблему типизации экономиче-