Чехов и русская классика. Проблемы интертекста. Статьи, очерки, заметки

тому назад и он успел привыкнуть к ее постоянному отсутствию. И вот теперь она остановилась у его кровати, потом быстро села и сказала шепотом, чтобы он не шумел, что он должен одеться и сейчас же ехать вместе с ней домой» (I, 293–294).7 Интертекстуальная связь удостоверяется не только общим сходством двух эпизодов, но и повтором детали: черная шляпа.

Однако у Газданова это начало целого эпизода, в котором газдановская «Анна», которую зовут Ольга Александровна, похищает газдановского «Сережу» у своего бывшего мужа и привозит его на поезде из Лондона во Францию, а спустя несколько месяцев он находит их в каком-то французском приморском городе. При этом также редуцирована еще одна повторенная у Набокова деталь: поезд («Норд-Экспресс»). У Газданова она звучит на самые разные лады: «Потом, уже сквозь сон, Сережа увидел поезд, и когда проснулся, то опять оказалось, что он в поезде, но что-то неуловимо изменилось; и тогда мать, наконец, сказала ему, что теперь он будет жить у нее во Франции, а не у отца в Лондоне, что она купит ему электрический паровоз и множество вагонов разнообразного назначения и что они теперь никогда не расстанутся, а папа иногда будет приезжать в гости».

Аналогичная сокращенная отсылка есть в романе Набокова и к газдановским «Ночным дорогам». Такова реплика неумолимого управляющего отеля в Блауберге, отказывающегося ознакомить В. со списком жильцов за прошлые годы: «И в-третьих — я не желаю никаких неприятностей. У меня их и так предостаточно. В соседнем отеле одна швейцарская пара покончила с собой, — добавил он ни к селу, ни к городу» (с. 124). Вряд ли в данном случае можно говорить об интертекстуальной связи, то есть о «необходимой», а не о «факультативной» интертекстуальности, с полной уверенностью.

Однако, скорее всего, это все же отзвук следующего пассажа из романа Газданова:

«Потом, присмотревшись, я начал думать, что это спокойное отсутствие мышления объяснялось, по-видимому, последовательностью

7 Газданов Г. Полет // Газданов Г. Собр. соч.: В 5 т. М., 2009. Т. 1. С. 293–294. Далее цитаты из произведений Газданова приводятся по этому изданию (М., 2009. Т. 1–5) с указанием номера тома римскими и страницы арабскими цифрами в круглых скобках.

своего рода криптопародийный силуэт самого Газданова. Я имею в виду двоюродного брата Пал Палыча — Черного, играющего с ним в шахматы, а затем отправляющегося на прогулку с сыном последнего (см.: c. 140–141). Ассоциации с личностью Газданова возникают, когда Пал Палыч характеризует его следующим образом: «— Он у нас разносторонний гений. Играет на скрипке, стоя на голове, за три секунды перемножает телефонные номера и расписывается вверх ногами, не изменяя почерка.

— А еще он водит такси, — сказал ребенок, болтая тонкими, грязными ножками» (c. 141).9

Мне уже приходилось писать о том, что таксист Максимович в «Лолите» — это криптопародия на Газданова, и в связи с этим таксист Черный в «Подлинной жизни…» представляется первым приступом к этому образу. Выделенные слова содержат ключевую черту, вызывающую ассоциации именно с Газдановым, а не с кем-либо другим из многочисленных русских эмигрантов, работавших таксистами. У реального Газданова ей соответствовало хорошо известное в литературных кругах русской эмиграции умение писателя ходить на руках: стоя вверх ногами, он однажды предстал перед открывшим ему дверь Ремизовым.10

В набоковском романе напоминающая его особенность Черного (почти полная анаграмма фамилии Пал Палыча «Речной») играет существенную роль. Именно знание этой черты В. позволяет ему в

9 Данное соображение подкрепляет уже отмеченная мною ранее отсылка к «Ночным дорогам» в самом конце «Подлинной жизни…»: «Он ходил в концерты и на спектакли и пил за полночь горячее молоко с водителями такси у прилавков кофеен» (c. 174). Деталь романа Газданова, которая отозвалась в этой набоковской фразе, несколько раз повторяется в самом начале того его фрагмента, который был опубликованв 1939 г. Главный герой «Ночных дорог», от лица которого ведется повествование, — водитель такси, рассказывает о себе: «Около четырех часов утра я обычно ехал выпить стакан молока в большое кафе против одного из вокзалов, где знал всех решительно» (II, 11). Это «молоко» особо подчеркнуто через пару страниц в реплике проститутки Сюзанны: «<...> особенное ее презрение вызывало то, что я

пил всегда молоко. — Ты все молоко пьешь, — сказала она мне дня через три, — не хочешь ли моего?» (II, 15).

10 Ср., напр., свидетельство М. Л. Слонима (в очерке «Гайто Газданов» в ньюйоркском «Новом русском слове» от 19 дек. 1971 г.) о том, что Газданов «часто показывал приятелям гимнастические трюки, особенно излюбленное им хождение вниз головой на руках» (цит. по: V, 415).

204 Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА

конце концов понять, что мадам Лесерф и Нина Речная в действительности одно и то же лицо: «Потому что мне довелось встречаться с двоюродным братом вашего прежнего мужа с тем самым, который

умеет расписываться кверху ногами» (c. 165–166).11

Газдановский интертекст в романе Набокова представлен и на тематическом уровне. «Подлинная жизнь Себастьяна Найта» заканчивается сквозной в творчестве Набокова «темой потусторонности»:12 «Какова бы ни была его тайна, я тоже узнал одну, именно: что душа — это лишь форма бытия, а не устойчивое состояние, что любая душа может стать твоей, если ты уловишь ее извивы и последуешь им. И, может быть, потусторонность и состоит в способности сознательно жить в любой облюбованной тобою душе — в любом количестве душ, — и ни одна из них не сознает своего переменяемого бремени» (c. 191).

Мне уже приходилось высказывать предположение, что эти слова представляют собой, помимо всего прочего, скрытый и внутренне полемический отклик на намеченную в самом начале «Истории одного путешествия» тему метемпсихоза, проходящую через все творчество Газданова.13 Многочисленным, случайным и бессмысленным «переселениям» души гимназической учительницы Володи в «маркитантку в войсках крестоносцев» (II, 168) и другим «чужим воспоминаниям», мучившим и преследовавшим ее, а также ощущению англичанина Артура во время убийства доктора Штука, что он «знал уже нечто похожее» (II, 246), Набоков противопоставляет внутреннее и сознательное перевоплощение В. в Себастьяна, изменившее его жизнь.

Подкреплю это предположение характером решения Набоковым темы увлечения буддизмом и индуизмом. В его романе оно отдано Нине Речной и представлено устами Пал Палыча как дешевое поветрие: «Понимаете, у нее в это время был очередной заскок насчет бо-

11Эта способность присуща также герою романа Набокова «Ада, или Страсть» (<1969>) Вану (см.: Набоков В. Ада, или Страсть. Киев; Кишинев, 1995. С. 179–181), однако у него она, разумеется, уже не имеет характера криптопародийной аллюзии

кГазданову.

12Об этой теме в «Подлинной жизни…» см.: Александров В. Е. Набоков и потусторонность. СПб., 1999. С. 166–192.

13См. об этом: Кибальник С. А. Гайто Газданов и экзистенциальная традиция в русской литературе. С. 277–310 (гл. «Газданов и буддизм»).

лезней, — она питалась одним лимонным мороженым и огурцами и болтала про смерть, про Нирвану, про что там еще? — у ней бзик был по части Лхассы,14 — знаете, о чем я?..» (c. 143–144).

Неудивительно, что на этом основании В. кажется маловероятной серьезная связь Себастьяна с подобной женщиной: «Простить женщине кокетство он мог, но никогда не простил бы поддельной тайны. Его могла позабавить молоденькая потаскушка, мирно наливающаяся пивком, но grande cocotte с намеком на пристрастие к бхангу <психотропному средству из конопли, любимого растения Шивы. — С. К.> он бы не вытерпел» (c. 145).

Говоря о газдановском интертексте в «Подлинной жизни…» в целом, можно сказать, что ряд набоковских героев унаследовал отдельные черты или детали из жизни героев различных произведений Газданова. Так, Вирджиния Найт, как мы уже отметили, напоминает (впрочем, только отчасти)15 Ольгу Александровну из «Полета», Клэр Бишоп — конечно же, одноименную героиню «Вечера у Клэр» (именем) и жену Николая Вирджинию из «Истории одного путешествия» (боязнью умереть от родов, от которых и в самом деле умирает Клэр), а Себастьян — старшего (также на шесть лет) брата Володи Николая из «Истории одного путешествия» и, в то же время, в финале романа — героя-рассказчика «Ночных дорог» («пил за полночь горячее молоко с водителями такси у прилавков кофеен»; выделенные слова — референциальный сигнал), а В. — самого Володю (опытами начинающего писателя и размышлениями о русской и иностранной речи Себастьяна).16

Отдельные детали, впрочем, заимствованы у отнюдь не соответствующих набоковским героям характеров Газданова. Так, то, что Клэр «едва не сшибло велосипедом», — возможно, отзвук того, что Володю в «Истории одного путешествия» сбивает автомобиль, а у мадам Лесерф имеется черта, сближающая ее с газдановской Клэр.17

14Лхаса — историческая столица Тибета. Правда, в то же время сам Себастьян

вфинале романа наделен сожалением. «что так и не видел Татцьен-лу в Тибете…» (c. 168).

15Cм. об этом: Кибальник С. А. Гайто Газданов и экзистенциальная традиция в русской литературе. С. 235.

16См. об этом: Там же. С. 239–240.

17Французское легкомыслие газдановской Клэр не раз подчеркнуто в ее

206 Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА

Особенно показательным для газдановского интертекста в романе Набокова является «короткая глава» в романе Найта «Утерянные вещи» «о крушении самолета (пилот и все пассажиры, за исключением одного, погибли) уцелевший пожилой англичанин, найден фермером немного в стороне от места катастрофы сидящим на камне. Он сидит, скорчившись, олицетворение горя и муки. “Сильно вас ранило?” — спрашивает фермер. “Нет, — отвечает англичанин, — зуб. Всю дорогу болел”» (c. 114).

Это, по всей видимости, анекдотический вариант финала газдановского романа, все герои которого, включая англичанина Макфалена, погибают во время рейса пассажирского аэроплана между Парижем и Лондоном. В доступный Набокову текст «Русских записок» этот финал не вошел, но о том, что роман должен был закончиться авиакатастрофой, можно было догадаться. Однако этот анекдотический финал найтовских «Утерянных вещей», в какой-то степени пародийный по отношению к роману Газданова, призван заретушировать самые трепетные строки из письма Найта, обнаруженного среди «останков мешка с воздушной почтой», в котором многое, по словам В., «прочувствовано Себастьяном и даже написано им к Клэр» (c. 116).

Разумеется, большинство затронутых мотивов и деталей «Подлинной жизни…» имеют полигенетический характер и восходят не только к романам Газданова, и в некоторых случаях другие претексты были нами попутно отмечены. Однако это не снижает значения газдановского интертекста в романе Набокова, который обретает особую убедительность именно в своей совокупности, а также вкупе с пародийным криптографическим силуэтом самого Газданова.

своеобразном диалогическом конфликте с героем-рассказчиком, — см., напр.: «Ее веселье рассердило меня. Боюсь, она обладала французским чувством юмора по части супружеских дел; в иную минуту оно показалось бы мне привлекательным, но именно сейчас я ощущал, что ее легкомысленно малопристойный взгляд на мое расследование чем-то оскорбителен для памяти Себастьяна». — и протесты героя-рассказчика «Вечера у Клэр» против французского легкомыслия: «Однажды я пришел к Клэр и стал бранить песенку, говоря, что она слишком французская, что она пошлая <…>; вот в этом главное отличие французской психологии от серьезных вещей…» (I, 44). Отмечено: Кибальник С. А. Гайто Газданов и экзистенциальная традиция в русской литературе. С. 239 (прим. 384).

208 Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА

НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ РУССКОГО ЧЕЛОВЕКА В СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ,

ФИЛОСОФИИ И ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЕ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ

(проблемы и задачи изучения)

Всовременном мире, в котором этническая идентичность человека начинает играть явно подчиненную роль по отношению к его национально-культурной идентичности,1 особое значение

приобретает проблема трансформаций этой последней под воздействием тех или иных социокультурных факторов, в частности, эмиграции, миграции и т. п. Опыт нескольких поколений русской эмиграции оказывается в этом отношении особенно значим, поскольку он породил богатую традицию философского осмысления и художественного воплощения этих трансформаций.

Есливотношении«этническойидентичности»усовременногочеловека возможна множественность идентичностей, то национальнокультурная идентичность проявляет себя преимущественно, да и то пока не столь уж часто, в форме идентичности бикультурной.2 Она имеет место в регионах с отчетливо выраженным двуязычием и бикультурализмом и встречается у людей, которым подолгу приходилось жить в различной культурной среде. Осмысление этого явления весьма значимо для современного человека и немаловажно для судеб некоторых государств и народов. Так, для судьбы России и российского народа немалое значение имеет осмысление бесценного опыта литературы и мысли русского зарубежья.

Особенную ценность этому опыту придает то, что, с одной стороны, вклад в такое осмысление внесли самые блестящие русские

1 См.: Леонтович О. Введение в межкультурную коммуникацию. Учебное пособие. М., 2007.

2 Ср. концепцию «многокультурного человека»: Adler P. S. Beyond Cultural Identity: Reflections on Cultural and Multicultural Man. Honolulu: East — West Center, 1974.

мыслители XX века: философы, социологи, историки, публицисты3 — а с другой, то, что это не только интеллектуальный опыт, но опыт также и художественного воплощения и осмысления, причем запечатленный в самых вершинных творениях русской литературы XX века. Этот последний опыт позволяет существенно уточнить и критически переосмыслить собственно научное представление о характере трансформаций национально-культурной идентичности русского эмигранта.

Согласно современной концепции «транскультурации», современный человек сам конструирует свою идентичность, собирая ее из элементов других культур, которые оказываются ему близки. Провозглашая свободу от собственной культуры, в которой человек родился и был воспитан, эта концепция предполагает диффузию исходных культурных идентичностей по мере того, как индивиды пересекают границы разных культур и ассимилируются в них.4 Опыт нескольких поколений русской эмиграции показывает, тем не менее, что слухи о смерти «национально-культурной идентичности», даже у людей, живших и живущих в иной культурной среде по сравнению со средой, в которой они родились и выросли, оказываются «сильно преувеличенными».5 Она была, безусловно, не только жива, но и

восновном питала творчество представителей старшего поколения первой русской эмиграции.

Она, безусловно, ощущается в сознании представителей младшего поколения русской эмиграции, которые сформировались как писатели и мыслители уже за границей, ощущали себя в новой культурной среде и, по меньшей мере, в одном из «иностранных» языков, отнюдь не чужими, так что исследователи не без оснований усматривают в англоязычных романах Набокова «инобытие русской речи», в русских героях Поплавского носителей бикультурной идентичности, а

внекоторых романах Газданова и Поплавского, в которых уже почти не встречаются русские герои, не без оснований видят «литературу

3 См.: Гачева А., Казнина О., Семенова С. Философский контекст русской литературы 1920–1930-х годов. М., 2003.

4 Эпштейн М. Знак пробела. О будущем гуманитарных наук. М., 2004. С. 622–634; Berry E., Epstein M. Transcultural Experiments: Russian and American Models of Creative Communication. New York, 1999.

5 Литературное зарубежье: проблема национальной идентичности. М., 2000.

210Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА

вее не европейском, а русском понимании» и проявление культурных норм и нравственных ценностей, связанных в первую очередь с национально-культурной традицией.6 И совсем не случайно некоторые писатели-«младоэмигранты» (Гайто Газданов, Вера Оболенская, Илья Фондаминский, Мать Мария (Е. Ю. Скобцова), Борис Вильде, Дмитрий Клепинин, Владимир Варшавский, кн. Николай Оболенский и др.) во время Второй мировой войны стали участниками движения Сопротивления.

Тем не менее, как и многие другие писатели середины ХХ века — такие, как, например, ирландцы Дж. Джойс и С. Беккет, поляк Джозеф Конрад, бельгиец Анри Мишо, румын Е. М. Чоран, швейцарец Ш. Ф. Рамю (не говоря уже о многих современных писателях), писатели русского зарубежья могут быть лучше поняты, исходя из современных теорий: «номадологии» Ж. Делеза и Ф. Гваттари, «пограничного мышления» / критической теории глобализации В. Миньоло, «контромодерности» Хоми Бабы, «трансмодерности» В. Дусселя и транскультурации Ф. Ортиса. Многие из них вписываются в еще одно, возникшее уже на наших глазах в процессе глобализации, явление транснациональной, или еще по-иному — «гибридной», литературы как результата межкультурных взаимодействий.7

Не случайно понятие «детерриториальности», впоследствии взятое на вооружение французскими постмодернистами, было употреблено (в варианте: «экстерриториальность») еще в статье В. С. Варшавского «О прозе “младших” эмигрантских писателей». Важную научную задачу представляет собой в связи с этим анализ зарождения подобных концептов в социальной, философской и политической мысли русского зарубежья (от Питирима Сорокина до Александра Зиновьева).

Как известно, среди писателей второй (Иван Елагин, Борис Филиппов и др.) и особенно третьей волн эмиграции (Владимир Мак-

6 См.: Кибальник С. А. 1) (Гайто) Георгий Иванович Газданов // Литература русского зарубежья (1920–1940). Практикум-хрестоматия. СПб., 2011. С. 356–377; 2) Гайто Газданов и экзистенциальная традиция в русской литературе. СПб., 2011. С. 329– 366.

7 См.: Казанова П. Мировая республика литературы. М., 2003; Тлостанова М. В. Постсоветская литература и эстетика транскультурации. Жить никогда, писать ниоткуда. М., 2004.