Чехов и русская классика. Проблемы интертекста. Статьи, очерки, заметки

сходных, идей. Важно то, что Толстой мог ознакомиться с леонтьевской критикой славянофильства в период работы над восьмой частью “Анны Карениной”, и, таким образом, резкая непримиримость Левина по славянскому вопросу, по-видимому, находила свои основания не в последнюю очередь в антагонистической по отношению к общему мнению позиции Леонтьева».26 Получается, таким образом, любопытная общая картина. Идейные расхождения авторов «Дневника писателя» и «Анны Карениной» предопределены в значительной степени историософскими основами этих сочинений: в первом случае это преимущественно Данилевский, а во втором отчасти Леонтьев.

В заключение хотелось бы подчеркнуть, что «Дневник писателя» Достоевского проникнут острым чувством сострадания к тому, что перенесли в 1876–1877 годах южные славяне и в первую очередь болгары. Тем не менее, историософская концепция Достоевского, разумеется, отмечена некоторыми крайностями. Вскоре почувствовав это сам, Достоевский в Пушкинской речи 1880 года от некоторых из них отказался. Н. О. Лосский писал даже о «горьком разочаровании» Достоевского в отношении основных тезисов историософии Данилевского.27

Как отметил А. В. Ефремов, в Пушкинской речи Достоевский высказал глубочайшее расхождение с основной идеей «России и Европы»: «По сути, незадолго до смерти, писатель вернулся к мысли о мессианском назначении России, смысл которого — в стремлении “внести примирение в европейские противоречия, уже окончательно указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловеческой и воссоединяющей, вместить в нее с братскою любовью всех наших братьев, а, в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии братского окончательного согласия племен по Христову евангельскому закону”. Великую миссию соборного единения человечества Россия сможет выполнить потому, что “для настоящего русского Европа и удел всего арийского племени так же дорога, как и удел своей родной земли, потому, что наш удел и есть всемирность” (26; 148, 147). Таким образом, Достоевский фактически отказался не только от политического панславизма, но и

26Ibid. P. 261.

27Лосский Н О. История русской философии. М., 1991. С. 81.

РАЗДЕЛ II

КЛАССИЧЕСКАЯ ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТЬ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XX ВЕКА

146 Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА

другом которого был Заяицкий.2 И, тем не менее, это один из самых блистательных русских сатириков 1920-х годов. Даже давший ему в основном довольно скептическую оценку Л. Ф. Ершов3 все же счел необходимым включить его рассказ в составленную им антологию сатирических рассказов и фельетонов 1920–1930-х годов.4

Между тем литературная репутация Заяицкого в 1920-е годы была довольно высокой. И отражением этого стала заметка о нем в словаре писателей современной эпохи, вышедшем в 1928 году под редакцией Б. П. Козьмина. Поскольку эта заметка остается до настоящего времени едва ли не основным источником сведений о жизни и литературной деятельности С. С. Заяицкого, воспроизведем ее здесь:

«Заяицкий, Сергей Сергеевич, поэт, беллетрист, драматург и переводчик (Дж. Лондона, Унру, Фульда, Эйснера, К. Бюхера “Работа и ритм” и др.). Род. 2 окт. 1893 г. в М. в семье врача. Окончил гимн. Поливанова в М. и М. Ун-т по философ. отд. ист.-фил. фак-та. Состоит научн. сотрудн. ГАХН. 1-е печатн. выступл. — анонимный сб. стих. “Стихотворения” (М., 1914). Участв. в журн. “Кр. Нива”, “Ог.” и др., в альм. и сб. “Жизнь”, “Недра”, “Трилистник” и др. Пародийный роман З. “Красавица с острова Люлю” издан под псевдонимом “Пьер Дюмьель”. В Моск. театре для детей шли пьесы З. “Робин Гуд”, “Пионерия” и “Мистер Бьюбль и червяк”».5

Далее следует список книг, довольно пространный для совсем еще молодого писателя: писательство было для него не только делом жизни, но и одним из основных источников добывания средств к существованию:

«Кн. З.: 1) “Стихотворения”. М., 1914 г.; 2) П. Дюпон “Песни”. (Перевод совместно с Л. Остроумовым М., 1923 г.; 3) Фрейлиграт “Избранные стихотворения”. (Перевод). М. “Пролетарий”. 1924 г.;

словарь «XX век»: В 2 ч. М., 1998. Т. 1–2; Русская литература XX века. Прозаики, поэты, драматурги. Био-библиографический словарь. М., 2005. Т. 1–3. Нет статьи о нем даже и в «Лексиконе русской литературы XX века» (М., 1996).

2 Н. Б. Вокруг Булгакова // Новый журнал. 1987. Кн. 166. С. 120.

3 См., например: История русского советского романа. М.; Л., 1965. Т. 1. С. 258. 4 Русская сатирико-юмористическая проза: рассказы и фельетоны 20–30-х го-

дов. Сост., автор вступ. ст. и коммент. Л. Ф. Ершов. Л., 1989. С. 185–189.

5 Писатели современной эпохи. Био-библиографический словарь русских писателей. М., 1992. Т. 1. Ред. Б. П. Козьмина. С. 132.

4) “Клю и Кля”. Пов. для детей. М. «ЗИФ» 1924 г.; 5) “Венгерская революционная поэзия”. (Перевод). М. ГИЗ 1925 г.; 6) “Робин Гуд”. Пьеса. М. ГИЗ 1925 г.; 7) “Стрелок Телль”. Пьеса М. ГИЗ 1925 г. (два изд.); 8) “Морской волчонок”. Повесть. М. ГИЗ 1926 г.; 9) “Шестьдесят братьев”. Пов. М. ГИЗ 1926 г.; 10) “Рассказы старого матроса”. М. ГИЗ 1926 г.; 11) “Красавица с острова Люлю”. Роман. М. “Круг” 1926 г.; 12) “Баклажаны”. Повесть. М. Изд. “Круг”, 1927 г.; 13) “Найденная”. Повесть для детей. М. — Л. ГИЗ 1927 г.; 14) “Революционная поэзия на Западе”. (Переводы, совм. с Л. Е. Остроумовым) М. «Прометей». 1927 г.; 15) “Земля без солнца”. Повесть М. — Л. ГИЗ 1927 г.6

Целый ряд книг из этого списка представляют собой переводы. Кроме того, работая с 1923 г. секретарем в Комиссии по изучению зрителя при Театральной секции Государственной Академии художественных наук, Заяицкий занимался инсценировками и писал для сцены. Спектаклем по его пьесе «Красавица с острова Люлю», представляющей собой инсценировку одноименного романа Заяицкого, который был опубликован под псевдонимом «Пьер Дюмьель» (в списке № 11), в 1927 г. открылся «Театр-студия» под руководством

Р.Н. Симонова.7

Всамом начале Перестройки кое-что из оригинальных сочинений С. С. Заяицкого было переиздано. Автор предисловия к сборнику, озаглавленному по названию одного из рассказов писателя: «Судьбе загадка», писатель В. Пьецух справедливо констатировал: «…Когорта таких писателей, как Заяицкий, Слезкин, Клочков, Романов, может составить честь и славу какой-нибудь просвещенной нации, и она будет веками поклоняться этому пантеону, а у нас нормальный читатель о них даже и не слыхал».8

Изучение этого, несомненно, явно недооцененного в настоящее время писателя началось с обращения к его самому известному роману «Жизнеописание Степана Александровича Лососинова»,

6 Там же.

7 Заяицкий С. С. Красавица с острова Люлю. Публикация Т. Н. Фоминых // Русская литература 1920-х годов. Художественный текст и историко-литературный контекст: Материалы межвузовской научной конференции памяти Израиля Абрамовича Смирина / Отв. ред. Т. Н. Фоминых; Перм. гос. пед. ун-т. Пермь, 2002. С. 246–247.

8 Пьецух В. От читателя // Заяицкий С. Судьбе загадка. М.,1991. С. 6.

148 Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА

впервые опубликованному в 1928 г. и потому не вошедшему в воспроизведенный выше список.9

То, что главным литературным кумиром Заяицкого, был Гоголь, бросается в глаза.10 Например, его повесть «Баклажаны» начинается так: «Разве не говорили все и разве не утверждали, что украинские ночи сотворены для любовных восторгов? Разве Гоголь не восклицал патетически: “Знаете ли вы украинскую ночь?” и разве не отвечал он сам, видя, что язык отнялся у заробевшего читателя: “О, вы не знаете украинской ночи” <…> Да. Пленительна и сластолюбива украинская ночь. Но в сто, в тысячу, в миллион раз пленительнее и сластолюбивее знойный украинский полдень».

Место действия, Баклажаны, названы здесь, «городом белых одноэтажных домиков и голубых деревянных церквей, родным братом Хороля и Кобеляк, племянником Миргорода»,11 а сама повесть представляет собой своего рода метатекст с отчетливыми отсылками к ранним произведениям Гоголя, и в первую очередь к «Вечерам на хуторе близ Диканьки».

В случае с «Жизнеописанием Степана Александровича Лососинова» связь с Гоголем чуть менее очевидна, но также отнюдь не скрывается автором. Она намечена уже «говорящими» фамилиями главных героев романа: Степан Александрович Лососинов и Пантюша Соврищев. Да и имя самого Гоголя появляется уже в третьей главе романа, где об одном из героев «Жизнеописания…» сказано: «Повернется левой щекой — Гегель, правой — Гоголь…».12 Один из первых

9 См.: Советский сатирический роман: Эволюция жанра в 20–30-е годы. Ташкент, 1965. С. 67–70; Обухова О. Интеллигент в мире разрушающейся культуры (С. С. Заяицкий и его роман «Жизнеописание Степана Александровича Лососинова. Трагикомическое сочинение) // «Вторая проза». Русская проза 20-х–30-х годов XX века. Сост. В. Вестстейн, Д. Рицци, Т. В. Цивьян. Trento, 1995. C. 267–276).

10Не случайно уже В. Пьецух замечал: «конечно, более или менее квалифицированному читателю будет понятно, что Сергей Сергеевич Заяицкий это не Николай Васильевич Гоголь — <…> гений сильней истории — но читателю будет также понятно: он повстречался с талантом настолько крупным и самобытным, что укрыть его от читателя <…> — значит совершить преступление против человечности из тех, что проходили по Нюрнбергскому трибуналу» (Пьецух В. От читателя // Заяицкий С. Судьбе загадка. С. 5–6).

11Заяицкий C. Судьбе загадка. С. 159, 165.

12Там же. С. 27. Далее цитаты из произведений Заяицкого приводятся по этому изданию: Заяицкий С. Судьбе загадка. М., 1991 — в тексте с указанием номера стра-

исследователей творчества Заяицкого Ольга Обухова пишет: «Хлестаковское завиральное хвастовство Пантюши, — явная аллюзия на Ревизора, — приезд в школу настоящего инспектора, немая сцена — представляют собой своего рода пьесу, в декорациях которой все дорогое Лососинову пародируется, осмеивается, переводится на мещански-бытовой уровень, против которого герой восстает».13

Действительно, в главе V «Страшный инструктор» третьей части романа в школу, в которой Лососинов находит себе прибежище в качестве преподавателя истории, приезжает с «ревизией» «новый инструктор объединения», и его первое посещение заканчивается требованием обучения по «новым методам», то есть не по учебникам, а «на трудовых процессах». Автор романа так изображает впечатление, произведенное этим на учителей: «Нечто вроде немой сцены из “Ревизора” произошло после его ухода в учительской. Естественник стоял в позе мученика, только что подвергшегося заушению. Математик растопырил руки и тупо глядел на Марью Петровну, которая, в свою очередь, замерла, уставившись на Пантюшу» (с. 139).

Свое второе посещение и речь на заседании объединения «страшный инструктор», «похожий слегка на Пугачева» (с. 136), начинает с извинения: «извиняюсь, что опоздал, задержал сам, изволите ли видеть, Луначарский… Сами понимаете, от министра не удерешь, как Подколесин от невесты…» (с. 148). Здесь назван второй, а, пожалуй, даже и первый гоголевский претекст романа — комедия Гоголя «Женитьба».

Действительно, пара главных героев Заяицкого Лососинов и Соврищев, из которых второй пронырливее и циничнее первого, с самого начала несколько напоминает Подколесина и Кочкарева (с той разницей, что Соврищев пока что тоже холост), а тема женитьбы Лососинова не раз возникает на страницах романа в планах его матери:

ницы в скобках.

13 Обухова О. Интеллигент в мире разрушающейся культуры. С. 273. Что касается «завирального хвастовства Пантюши» Соврищева, то его хлестаковский характер вскрывает на страницах романа Лососинов, прерывающий рассказ Соврищева о «грудах» его «рукописей» (с. 130): «— А что, — спросил Лососинов, — “Юрий Милославский” не твое сочинение? Все удивленно поглядели на него. — Это же Загоскина! — сказала Марья Петровна. Степан Александрович покраснел: — Я пошутил» (с. 131).