Чехов и русская классика. Проблемы интертекста. Статьи, очерки, заметки

ОБРАЗ ИСПАНИИ В КОМИЧЕСКИХ ПРОИЗВЕДЕНИЯХ КОЗЬМЫ ПРУТКОВА И ФЕДОРА ДОСТОЕВСКОГО

Врусской литературе романтического периода был настоящий культ Испании, ярко проявившийся, в частности, в творчестве Пушкина. К 1840–1850-м годам он уже всем наскучил, сделал-

ся анахронизмом и стал предметом иронии. Это ярко проявилось в творчестве Козьмы Пруткова (1803–1863).

Вообще-то такого поэта никогда не было. Его имя, биографию и произведения сочинили три реально существоваших поэта-сатирика: граф Алексей Толстой и братья Алексей и Владимир Жемчужниковы. Они создали вымышленный образ романтического поэта и благонамеренного чиновника. Именем Козьмы Пруткова они подписывали свои пародийные и юмористические стихи. Основные «его произведения» были написаны в 1850–1860-е годы. Некоторые из них — такие, как якобы перевод «с испанского» «Осада Памбы, романсеро» и «Желание быть испанцем» — впервые опубликованы в 1854 году.

«Желание быть испанцем» как раз и запечатлело необычайную моду на Испанию, которая существовала в России в первой половине XIX века. Герой этого стихотворения воображает себя в Андалусии под окном у прелестной девушки. Он мечтает завоевать ее любовь, обманув бдительность охраняющих ее дуэньи и монаха. В стихотворении звучат мотивы «испанских стихотворений» Пушкина: «Ночной зефир струит эфир» и «Я здесь, Инезилья». Появляются обычные в романтической поэзии слова-символы: Альгамбра, мантилья, гитара, Гвадалквивир.

Однако рядом с обычными романтическими образами промелькивают выдуманные или комические понятия, «испанизмы» зарифмованы с прозаизмами. Так, в строках «дремлет вся натура, Спит Эстремадура» комический эффект производит неожиданный латинизм «натура» (в значении «природа»), а обещание: «Погоди,

232 Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА

прелестница! / Поздно или рано / Шелковую лестницу / Выну из кармана!..» — имеет характер комической угрозы.

Не менее забавное стихотворение «Осада Памбы» — это пародия на подражание испанским «романсам», то есть народным эпическим песням, посвященным главным образом борьбе испанцев с маврами — арабскими завоевателями Испании в VIII–XV вв. Комический эффект здесь порождает то, что девять лет осаждающие мавританский замок девять тысяч кастильянцев, судя по всему, не столько пытаются взять этот замок, сколько гордятся соблюдением обета питаться одним молоком. Неудивительно, что их остается только девятнадцать человек. В заключение дон Петро Гомец призывает их отступить, гордо заявляя, что им нечего стыдиться, так как они не нарушили данного обета.

Пародийный «романсеро» Козьмы Пруткова так понравился Ф. М. Достоевскому, что он включил его текст в свой комический роман «Село Степанчиково и его обитатели» (1859). Это стихотворение читает наизусть в день своих именин маленький сын полковника Ростанева Илюша. Чтение сопровождают удивленные реплики его отца, чрезвычайно мягкого и простодушного человека — своего рода аналога Оргона из комедии Ж.-Б. Мольера «Тартюф» (в доме Ростанева всем распоряжается поселившийся в нем по приглашению хозяина Фома Опискин):

«— Да это галиматья! — вскричал дядя с беспокойством, — ведь это невозможное ж дело! Девятнадцать человек от всего войска осталось, когда прежде был, даже и весьма значительный, корпус! Что ж это, братец, такое?

Но тут Саша не выдержала и залилась самым откровенным и детским смехом; и хоть смешного было вовсе немного, но не было возможности, глядя на нее, тоже не засмеяться.

—Это, папочка, шуточные стихи, — вскричала она, ужасно радуясь своей детской затее, — это уж нарочно так, сам сочинитель сочинил, чтоб всем смешно было, папочка.

—А! шуточные! — вскричал дядя с просиявшим лицом, — комические то есть! То-то я смотрю... Именно, именно, шуточные! И пресмешно, чрезвычайно смешно: на молоке всю армию поморил, по

обету какому-то! Очень надо было давать такие обеты! Очень остроумно — не правда ль, Фома? <…> Ну, ну, Илюша, что ж дальше?».

Услышав, что дальше оставшиеся девятнадцать отступают от Памбы, гордясь, что не нарушили обета пить одно лишь молоко, Ростанев далее говорит:

«— Экой фофан! чем утешается, — прервал опять дядя, — что девять лет молоко пил!.. Да какая ж тут добродетель? Лучше бы по целому барану ел, да людей не морил! Прекрасно, превосходно! Вижу, вижу теперь: это сатира, или... как это там называется, аллегория, что ль? и, может быть, даже на какого-нибудь иностранного полководца, — прибавил дядя, обращаясь ко мне, значительно сдвинув брови и прищуриваясь, — а? как ты думаешь? Но только, разумеется, невинная, благородная сатира, никого не обижающая! Прекрасно! прекрасно! и, главное, благородно! Ну, Илюша, продолжай! Ах вы, шалуньи, шалуньи! — прибавил он, с чувством смотря на Сашу и украдкой на Настеньку, которая краснела и улыбалась.

Ободренные сей речью, Девятнадцать кастильянцев, Все, качаяся на седлах, В голос слабо закричали:

“Санкто Яго Компостелло! Честь и слава дону Педру! Честь и слава Льву Кастильи!” А каплан его, Диего, Так сказал себе сквозь зубы:

“Если б я был полководцем, Я б обет дал есть лишь мясо, Запивая сантуринским!”

—Ну вот! Не то же ли я говорил? — вскричал дядя, чрезвычайно обрадовавшись. — Один только человек во всей армии благоразумный нашелся, да и тот какой-то каплан! Это кто ж такой, Сергей: капитан ихний, что ли?

—Монах, духовная особа, дядюшка.

—А, да, да! Каплан, капеллан? Знаю, помню! еще в романах Радклиф читал. <…> Ну, Илюша, что ж дальше? Прекрасно, превосходно!

234 Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА

И, услышав то, дон Педро Произнес со громким смехом: “Подарить ему барана; Он изрядно подшутил!..”

—Нашел время хохотать! Вот дурак-то! Самому наконец смешно стало! Барана! Стало быть, были же бараны; чего ж он сам-то не ел? Ну, Илюша, дальше! Прекрасно, превосходно! Необыкновенно колко!

—Да уж кончено, папочка!

—А! кончено! В самом деле, чего ж больше оставалось и делать, — не правда ль, Сергей? Превосходно, Илюша! Чудо как хорошо! Поцелуй меня, голубчик! Ах ты, мой милый! Да кто именно его надоумил: ты, Саша?

—Нет, это Настенька. Намедни мы читали. Она прочла, да и говорит: “Какие смешные стихи! Вот будет Илюша именинник: заставим его выучить да рассказать. То-то смеху будет!”…».

Вкомическом романе Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели» и в самом деле много смеха. Причем в том числе и по отношению к романтическому культу Испании в России.

Есть в нем также богатая, но слабоумная героиня Татьяна Ивановна, за которой ухаживают сразу двое женихов. Рассказывая о ней герою-рассказчику Сергею, один из них говорит:

— На вздохи, на записочки, на стишки вы ее тотчас приманите;

аесли ко всему этому намекнете на шелковую лестницу, на испанские серенады и на всякий этот вздор, то вы можете сделать с ней все, что угодно.

Ввыделенных словах заключена аллюзия на другое стихотворение Козьмы Пруткова — «Желание быть испанцем». Так, иронически изображая романтический культ Испании в России середины XIX века, будущий прославленный романист Федор Достоевский прямо опирается на шуточные стихи вымышленного поэта-сатирика.

«РЫЦАРЬ БЕДНЫЙ» У ПУШКИНА И ДОСТОЕВСКОГО

Стихотворение «Жил на свете рыцарь бедный» было написано осенью 1829 года. Пушкин собирался напечатать его в альманахе «Северные цветы» под названием «Легенда» за подписью

«А. Заборский». Однако его не пропустила в печать цензура. Стихотворение было написано вскоре после возвращения Пуш-

кина из поездки на Кавказ в расположение русских войск, ведших в это время военные действия против Турции. На протяжении всего этого года он испытывает глубокое увлечение Н. Н. Гончаровой, которой еще до этой своей поездки он делает предложение.

Таким образом, изображая «рыцаря бедного», влюбившегося в Деву Марию, всю жизнь избегавшего женщин, отправившегося в крестовый поход против неверных и поклонявшегося ей как Божеству, Пушкин в известной степени писал о себе самом. Недаром он полагал, что Н. Н. Гончарова «как две капли воды» похожа на мадонну Рафаэля и написал в своем сонете «Мадонна» (1830) после того, как его предложение было принято:

Исполнились мои желания. Творец Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

Чистейшей прелести чистейший образец.

Впоследствии Пушкин использовал новую редакцию стихотворения «Жил на свете рыцарь бедный» в <«Сценах из рыцарских времен»>. Это драматическое сочинение было найдено в бумагах Пушкина и опубликовано после его смерти. Написано оно было в 1834–1835 годах. Ближайшим литературным источником его послужила «Жакерия» (“La Jaquerie, scènes feodales”) Проспера Мериме. Размышляя о возможном постепенном уничтожении дворянства, Пушкин обращается к истории рыцарства, некогда также составлявшего один из самых привилегированных социальных слоев.

236 Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА

Сын торговца Франц становится конюшим у рыцаря Альбера, чтобы попасть на рыцарский турнир и увидеть сестру Альбера Клотильду, в которую он влюблен. Не в силах выдержать униженного положения слуги и пренебрежения Клотильды, Франц покидает дом Альбера и становится во главе восставших вассалов. Он попадает в плен и, будучи менестрелем, по просьбе рыцарей поет им две песни. Одна из них представляет собой сокращенный и переработанный вариант стихотворения «Легенда». «Романс поется ожидающим виселицы Францем перед лицом той, из-за которой он и вступил на путь, приведший его к гибели. — отмечал С. М. Бонди. — Под видом романса о рыцаре, безнадежно влюбленном в богородицу, он рассказывает о своей любви к недоступной для него по своему высокому социальному положению Клотильде».

Из текста «Легенды» в этой новой редакции Пушкин исключил три последние строфы о бесе и заступничестве богородицы, третью строфу («Путешествуя в Женеву…»), а также шестую и седьмую строфы, изображавшие героя поклоняющимся не Богу, а Пресвятой Деве Марии. Мотив мистической любви к Деве Марии в песне Франца приглушен. Теперь он скрывает вполне земную страсть героя к Клотильде. И если строки о заступничестве Девы Марии за «рыцаря бедного» в песне опущены, то их место заступает вмешательство Клотильды, спасающей Франца от смерти.

Ф. М. Достоевский знал это пушкинское стихотворение по собранию сочинений Пушкина 1855–1857 годов под редакцией П. В. Анненкова, которое упоминается на страницах романа «Идиот». Роман этот был впервые напечатан в 1868 году. Создав образ князя Мышкина, писатель попытался изобразить «положительно прекрасного» человека.

Соотнесение князя Мышкина с пушкинским «рыцарем бедным» играет в романе особую роль. Именно так иронически называют героя за его платоническую любовь к бывшей содержанке богатого дворянина Тоцкого Настасье Филипповне Барашковой. В главах VI–VII второй части романа любящая его Аглая Епанчина читает в присутствии Мышкина пушкинское стихотворение «Жил на свете рыцарь бедный» в той его редакции, которая вошла в «Сцены из рыцарских времен». При этом в строках:

A.M.D. своею кровью Начертал он на щите. —

«во время чтения Аглая позволила себе переменить буквы A.M.D. в буквы Н.Ф.Б.».

Еще ранее о «темном, недоговоренном девизе» рыцаря она отзывалась так:

«— А я говорю А.Н.Б., и так хочу говорить, — с досадой перебила Аглая, — как бы то ни было, а этому “бедному рыцарю” уже все равно стало: кто бы ни была и что бы ни сделала его дама. Довольно того, что он ее выбрал и поверил ее “чистой красоте”, а затем уже преклонился пред нею навеки; в том-то и заслуга, что если б она потом хоть воровкой была, то он все-таки должен был ей верить и за ее чистую красоту копья ломать».

Тем самым прославление пушкинским рыцарем Богородицы: “Ave, Mater Dei” — Аглая меняет на прославление князем Мышкиным Настасьи Филипповны: «Аве, Наталья Барашкова». Причем утверждает, что последний «преклонился пред нею навеки» независимо от того, кем бы она потом оказалась, хоть воровкой. Получается, Аглая намекает, что предмет поклонения князя больше похож не на Деву Марию, а на Марию Магдалину.

Всем ходом своего повествования Достоевский заступается за Настасью Филипповну. Роман заканчивается ее трагической смертью от руки испытывающего к ней разрушительную страсть купца Рогожина. Мышкину не удалось сделать то, что когда-то сделал Христос, заступившись, оправдав и приблизив к себе Марию Магдалину.

238 Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА

«ЛЕГЕНДА О ВЕЛИКОМ ИНКВИЗИТОРЕ» ДОСТОЕВСКОГО

Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» — один из шедевров мировой литературы. Впервые он был опубликован в 1879–1880 годах, за год до смерти писателя. Так что это не только

самый большой, но и последний, во многом итоговый роман Достоевского.

Особое место в этом романе занимает так называемая «Легенда о Великом инквизиторе». Так принято называть пятую главу пятой книги «Братьев Карамазовых» «Великий инквизитор». Иван Карамазов рассказывает в ней брату Алеше свою поэму, которая так и называется: «Великий инквизитор». «Легенде о Великом инквизиторе» сам Достоевский придавал особое значение. Он говорил, что «выносил» ее «почти в течение всей своей жизни».

Действие «Легенды…» происходит в шестнадцатом столетии в Севилье, «в самое страшное время инквизиции». «Мучающемуся, страдающему» народу на площади является Христос. В ответ на мольбу матери он воскрешает ее умершего ребенка. Тут появляется Великий инквизитор, который «велит стражам взять его». Собравшийся на площади народ безмолвно подчиняется этому.

Великий инквизитор приходит к Христу в тюрьме и обращается к нему с длинной речью. Он упрекает Христа за то, что тот вновь спустился на землю. Он обещает завтра же сжечь его на костре.

Великий инквизитор говорит Христу, что тот не имеет права ничего прибавлять к тому, что уже сделал. Что за пятнадцать веков церкви удалось, наконец, покончить со свободой, которую Христос дал народу. Что народ сам был рад обменять свою свободу на хлеб, который для него гораздо нужнее.

Великий инквизитор признается Христу в том, что церковь теперь не с Ним, а с Сатаной. И что церковные иерархи стремятся к тому, чтобы стать «царями земными». Он обещает Христу убедить людей в том, что, только отказавшись от своей свободы, они смогут

быть счастливы. Счастливы «счастьем слабосильных существ, какими они и созданы».

Поэма заканчивается тем, что, молча выслушав весь этот монолог Великого инквизитора, Христос целует его в уста. В ответ на это Великий инквизитор выпускает его из тюрьмы с тем, чтобы тот больше никогда не возвращался.

Прослушав поэму Ивана, Алеша говорит ему, что Великий инквизитор просто не верит в бога. И спрашивает Ивана, как же он может жить с такими мыслями. Тот отвечает, что «сила низости карамазовской» «все выдержит». То есть по формуле «Если бога нет, то все позволено»? — спрашивает Алеша. Иван отвечает, что от этой формулы он не отречется. И в свою очередь спрашивает Алешу: «за это ты от меня отречешься, да, да?». Алеша встает, походит к Ивану и молча целует его в губы.

С момента выхода романа и до настоящего времени эта глава «Братьев Карамазовых» вызывает напряженные споры у критиков и исследователей, а также многочисленные отклики у писателей. Так, в 1894 году вышла известная книга Василия Розанова «Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского». Розанов одним из первых высказал мысль о том, что это «не столько антикатолическая, сколько вообще антихристианская легенда».

Существуют свидетельства современников Достоевского о том, что первоначально в «Легенде…» действительно речь шла о христианстве вообще. Лишь затем по настоянию М. Н. Каткова, редактора журнала, в котором печатались «Братья Карамазовы», в текст были внесены такие изменения, «чтобы не было сомнения, что дело идет исключительно о католичестве».

Одно из самых вершинных произведений русской литературы выросло на основе так называемой «черной легенды» об Испании как о стране инквизиции, которую создали французы и англичане и которая затем укрепилась в русской культуре. При этом источниками для Достоевского послужили как литературные и исторические сочинения — такие, как драма Ф. Шиллера «Дон-Карлос» и его «История отпадения объединенных Нидерландов от испанского владычества», драма И.-В. Гете «Эгмонт», повесть Н. В. Гоголя «Записки сумасшедшего», поэма А. Н. Майкова «Исповедь королевы (Легенда

240 Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА

об испанской инквизиции)» — так и события второй карлистской войны, развязанной Дон Карлосом младшим (1848–1909), о которых Достоевский писал в «Дневнике писателя».

Однако созданный Достоевским в «Легенде о Великом инквизиторе» мир — это, разумеется, не столько исторический мир реальной Испании XVI века, сколько условный мир современного ему христианства. Не случайно косвенно способствовал зарождению образа Великого инквизитора Обер-прокурор Святейшего Синода К. П. Победоносцев. Между тем сам образ Испании у Достоевского, как и образ всего мира, простирается, по определению исследователя, «от земного рая до ада на земле».