Чехов и русская классика. Проблемы интертекста. Статьи, очерки, заметки
.pdf
РАЗДЕЛ III. ДИАЛОГИ КУЛЬТУР |
281 |
Как справедливо отмечал Н. С. Трубецкой, «сравнительное изучение внешнего проявления нескольких соседних друг с другом этнологических личностей позволяет делать заключения о характере духовного родства между этими личностями».8 Несомненно, что общность русского и корейского народов заключается в первую очередь в большей по сравнению с западными народами коллективности. Коллективность эта, с одной стороны, результат более замедленного развития и, следовательно, большей долговечности в данных странах патриархального общества (она вообще характерна для стран догоняющей модернизации). С другой, она, несомненно, представляет собой до известной степени специфическую особенность русской и корейской культур. Однако особенность эта, будучи общей
вкультурно-типологическом плане, в каждой из названных культур выражается несколько по-разному. Это и неудивительно, поскольку
вдействительности она имела разные исторические корни. Культурную специфику корейского и в какой-то степени неко-
торых других народов Дальнего Востока хорошо определил А. Ланьков: «Традиционно Корея и Дальний Восток в целом был, в первую очередь, цивилизацией риса.<…> Однако рис, особенно поливной, — растение специфическое. Возделывание рисового поля не может вестись индивидуально, силами одной крестьянской семьи. В отличие от, скажем, пшеничного поля, рисовая плантация представляет из себя сложную гидротехническую систему, состоящую из десятков и сотен небольших полей, разделенных дамбами и соединенных специальными каналами. Сооружение такой системы и поддержание ее в рабочем состоянии требовало соединенных усилий сотен и тысяч человек. <…> Жизнь в подобных условиях на протяжении десятков поколений сыграла немалую роль в формировании корейского отношения к миру».
Правда, когда далее автор усматривает эту специфику в «способности корейцев работать много и добросовестно, не задавая лишних вопросов, терпеливо перенося лишения и подчиняясь начальству» и упоминает о том, что при этом «даже самый упорный труд не мог обеспечить дальневосточным крестьянам высокого уровня жизни»,9 то
8 Трубецкой Н. С. История. Культура. Язык. М., 1995. С. 110–111.
9 Ланьков А. «Всё устроить из ничего»: Корейское экономическое чудо 1961– 1985 гг. // Сеульский Вестник. № 44. 1–31 марта 2000 г. С. 17.
282 Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА
здесь невольно на ум приходит, что такие же способности при скромных условиях жизни (хотя разница в уровне жизни, а также в степени покорности и беспрекословности, разумеется, присутствовала)10 пришлось выработать и русским крестьянам. Качественно здесь мы имеем дело с явлением одного рода, и это типологическое сходство имеет совершенно отчетливую социально-историческую природу. Корея — одна из тех стран, в которых существовала и, как в России, очень долго сохранялась крестьянская община. Именно вследствие этого обстоятельства с такой надеждой смотрел на Восток Герцен. Русские понятия «община» («мир»), «артель взаимопомощи» («круговая порука») имеют четкие аналоги в корейском языке: «manyl’ kongdongche», «ke» («ture»). С общиной связана корейская соборность. В отличие от русской соборности, корейская имеет скорее семейный и этический, чем богословский и духовный характер. Некоторые исследователи находят возможным и сейчас говорить применительно к корейцам о существовании «collective identity», в которую они иногда уходят во избежание личной ответственности. (De Mente. P. 125). Корейская коллективность имеет также прямое отношение к корейскому неоконфуцианству, основанному на позднекитайской натурфилософии Чжу Си (корейцы называют его «zhuzha»).11 Согласно этому гораздо более консервативному и нормативному по сравнению с классическим конфуцианством учению, «гармония» («hwa») «достигалась через подавление индивидуализма и превосходство коллективизма и групповой организации» (De Mente. P 135).
Это находит свое прямое отражение в корейском языке. Известно, что «в Корее очень широко используются родственные термины. На работе, например, молодые (и не только молодые) сотрудницы обращаются друг к другу «онни», то есть «сестренка». Когда один кореец называет другого братом («hiong»), это далеко не всегда значит, что между ними существуют какие-то реальные родственные узы. Просто слово «брат» в неофициальной обстановке является обычным
10Если обратиться, например, к воспоминаниям о Корее Н. Г. ГаринаМихайловского, станет ясно, что положение русского крестьянина в конце XIX века было совершенно несопоставимым с тем, в каких условиях жила корейская деревня. См.: Гарин-Михайловский Н. Г. Полное собрание сочинений. М., 1916. С. 89.
11Конфуций по-корейски . Имена всех остальных философов-конфуцианцев
образуются посредством того же суффикса .
РАЗДЕЛ III. ДИАЛОГИ КУЛЬТУР |
283 |
обращением примерно равных по положению знакомых сверстников друг к другу».12 Хорошо известно также и то, что при обращении к незнакомым мужчинам и женщинам старше 30 лет тоже используют слова «azhochshi» (то есть «дядя») — к мужчине и «azhumoni» (то есть «тетушка») или «azhuma» («тетя») — к женщине.
Однако этим дело не ограничивается. Практически все обращения знакомых людей друг к другу — причем, как одного пола, так и противоположного — также воспроизводят семейные отношения. Так, например, студенты в университете и даже коллеги на работе часто употребляют по отношению друг к другу слова, которыми пользуются при обращении братья и сестры в семье: «nuna» (младший мужчина к несколько старшей по возрасту женщине), «opa» (младшая женщина по отношению к несколько старшему по возрасту мужчине), «tongsaeng» (мужчины и женщины по отношению к несколько младшим представителям одного и того же или противоположного пола).
В русском языке это явление никогда не было представлено так широко. Однако сказать, что оно вообще не имело или не имеет места, было бы неточностью. И до сих пор русские дети могут обратиться к незнакомым взрослым: «дядя», «дяденька» («azhoshchi»), или «тетя» («azhuma»). Любопытно, что, в отличие от корейского языка, в русском закрепилась уменьшительно-ласкательная инвариантная формула по отношению к мужчине, в то время как в корейском это произошло с обращением к женщине (инвариант «тетушка» ни сейчас, ни в недавнем прошлом по отношению к посторонним людям практически не употребляется).
Все эти особенности корейского языка, разумеется, существуют не случайно, а связаны с тем, что корейское общество мыслится в Корее как семья. Популярная корейская сказка рассказывает о том, как три брата нашли дорогой корень горного женьшеня и убили друг друга, чтобы не делиться друг с другом. «С тех пор корейцы, — говорится в заключение, — не ищут больше ни корня, ни денег, а ищут побольше братьев».13
12Ланьков А. Корейские горизонты // Сеульский Вестник. № 44. 1–31 марта 2000 г. С. 9.
13Цит. по: Гарин-Михайловский Н. Г. Полое собрание сочинений. М., 1916.
С.302.
284Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА
Внедалеком прошлом в Корее был очень распространен и весьма почитался обычай побратимства, когда незнакомые люди становились названными братьями («yhyongje»). Более того, даже сосед считался в Корее двоюродным братом. Расхожее корейское выражение «iut sachhon» имеют именно такое значение: «Сосед — двоюродный брат» («Соседка — двоюродная сестра?»).14 Понятие семьи вообще занимает центральное место в концепции не только корейского общества, но и государства. Современный западный исследователь пишет об этом так: «В соответствии с конфуцианскими представлениями о правительстве и обществе царь рассматривался как символический отец народа, который должен был повиноваться ему, как дети повинуются отцу. Соответственно люди тоже должны были повиноваться всем представителям правительства, поскольку они были официальными представителями отца-царя» (De Mente. P. 2). Если царь считался отцом всего народа (что, как мы видим, таким образом, вовсе не составляет культурно-исторической специфики России), то семья в целом была «микрокосмом целой нации», и как «дети должны были показывать полное “poktchong”, или “подчинение их родителям”», так
иподданные должны были повиноваться царю.
Семейный характер корейской соборности не может затемнить того обстоятельства, что в основе ее лежат не христианские идеи всеобщего братства, пришедшие в Корею сравнительно поздно, а иерарxия, как основа социального порядка: «В конфуцианском понимании “chib” (“дом”, “семья”) были строительными блоками корейского общества, и именно в семье закладывались основы для иерархического социального и политического порядка» (De Mente. P. 168,
14 Слово «sachhon» в корейском языке значит «двоюродный брат» или «двоюродная сестра». Разумеется, в современном южнокорейском обществе вместе с развитием капитализма имеет место и гораздо более частный образ жизни и его неизбежный спутник, определенное отчуждение людей друг от друга. Мои студенты в Пусанском университете иностранных языков говорили, например, что все эти семейственные обращения иногда употребляются в случае, когда от человека что-то надо (например, получить скидку на рынке или в магазине). И тем не менее, даже в южнокорейском обществе уровень ожидаемой и реально получаемой взаимовыручки между людьми гораздо выше, чем в любом западном обществе. Не в последнюю очередь это происходит потому, что в сознании людей живут приведенные выше традиционные представления. Благодаря моих коллег по университету за оказываемую мне помощь, я иногда слышал в ответ в переводе на английский или русский корейскую фразу «iut sachhon» («Сосед — двоюродный брат»).
РАЗДЕЛ III. ДИАЛОГИ КУЛЬТУР |
285 |
33). Именно по этой причине та же семейная модель была положена
ив основу организации труда в Корее: “Корейцы в целом рассматривают свое место работы как семью со всеми вытекающими отсюда обязанностями семейного типа» (De Mente. P. 34). В целом для корейского общества глубоко характерна клановость, причем «внутри каждой группы индивидуумы поддерживают между собой отношения, полностью скопированные с семейных, соблюдается уважение к старшим».15
Особое значение семьи и семейных связей в Корее прямо выражается в огромном количестве слов, используемых для обозначения родственных связей. Некоторые насчитывают в корейском языке «шесть различных слов для «бабушки», семь для «матери», двадцать три для «старшего брата», семнадцать для «дяди», девять для «тети», семь для «мужа», шестнадцать для «жены», десять для «сыновей», одиннадцать для «сестер», при этом отмечая также, что «существуют специальные слова для старших братьев и младших братьев, для дядь
итеть со стороны отца и т. п., которые употребляются автоматически, при том, что каждый полностью осознает их социальный подтекст» (De Mente. P. 40, 169).
Даже если принять во внимание, что здесь, по всей видимости, учтены многие уже вышедшие из употребления слова, то картина все равно получается весьма впечатляющая. Между прочим, в русском языке различных (разнокоренных) слов для обозначения родственных отношений существует, хотя и гораздо меньше, чем в корейском, однако все же намного больше, чем в западных индо-европейских языках. Вспомним, например, «свекор», «деверь», «сноха», «зять», «тесть» и множество других, также как и корейские слова этого ряда, почти неподдающихся для полного овладения иностранцами.
Таким образом, применительно к корейскому обществу можно говорить с необходимыми оговорками о своего рода семейственном варианте русской соборности.16 К этим культурным основам
15Ланьков А. Религия // Путеводитель. Республика Корея. М., 2000. С. 56.
16Разумеется, понятие «соборности» означает «внутреннее», а не внешнее единение людей, как оно мыслилось в идеале русской философско-теоретической мыслью,
вто время как корейская семейственность явление скорее конкретно-практическое. Однако это различие в известной степени соответствует общим различиям между корейской и русской цивилизациями.
286 Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА
восходят (и в то же время в свою очередь сами их определяют) соответствующие явления в русских и корейских местоимениях. Впрочем, в последние годы в корейском общественном сознании, почти по единодушному мнению, наметились серьезные изменения, которые, по всей вероятности, постепенно найдут свое выражение и в речи.
ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ
«ОТ НЕАПОЛЯ ДО ГРАНАДЫ…»
Беседу с С. А. Кибальником1 ведет Г. П. Козубовская
Как Вы стали филологом? Вы первый филолог в роду?
Вообще-то в детстве я, как и многие в то время, мечтал стать писателем. И теперь, как Вы знаете, Галина Петровна, можно сказать, стал
иим (кстати сказать, сейчас готовится к изданию вторая часть моего романа-травелога «Путешествия Андрея Легионерова», с первой частью которого Вы знакомы. Она называется «В поле Гринхиллии, или Хэндзё и ориентальные искушения»). Но в наше время, перефразируя известное изречение Горького, писатель — это звучит стрёмно (по крайней мере, если он только писатель; и, слава Богу, что эти времена в какой-то мере заканчиваются). И вот, может быть, предчувствуя наступление нашего прекрасного далека, когда филология окажется нужнее
ипрестижнее литературы, я решил поступать на филфак ЛГУ.
Среди моих родных и близких филологов замечено не было. Но мой дядя, брат моей матери Евгений Минаевич Ворожейкин был профессором МГУ. Правда, на юридическом факультете. Кстати, это и было причиной того, что я поехал в Ленинград, а не в Москву: хотелось всего-всего добиться самому, без посторонней помощи. Вот такой жертвой советской идеологии я был в юности. Не все в этой идеологии было плохо — жаль только, что, как всегда, те, кто ее распространяли, не слишком сами в нее верили…
Школа Пушкинского Дома. Насколько она важна для Вас?
Для меня вначале была очень важна школа ЛГУ (ныне СанктПетербургский государственный университет). Когда я учился, там
1 Сергей Акимович Кибальник — ведущий научный сотрудник Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН, профессор Санкт-Петербургского государственного университета, член Международного общества Ф. М. Достоевского.
290 Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА
преподавали такие «зубры», как Д. Е. Максимов, Г. А. Бялый, И. Г. Ямпольский, В. Е. Холшевников, Г. П. Макогоненко. Уже на первом курсе я написал курсовую по пушкинской «Марье Шонинг» в спецсеминаре последнего — что вообще-то учебным планом не предполагалось (спецсеминар был с третьего курса). А потом еще занимался гончаровским смехом в спецсеминаре, слава Богу, здравствующего
ипреподающего ныне В. М. Марковича. Ну а потом я познакомился с несколькими замечательными специалистами из Пушкинского Дома — А. М. Панченко, И. П. Смирновым, Н. Д. Кочетковой — и начал по совету А. М. Панченко заниматься русскими риториками XVIII века. Дипломную работу писал под руководством Н. Д. Кочетковой — она тогда начала вместо И. З. Сермана преподавать XVIII век на филфаке ЛГУ. Так что, как видите, школа Пушкинского Дома в известной степени началась для меня еще в Ленинградском университете.
Иона была (и остается, конечно) важна для меня в высшей степени. Не так давно я, кстати, написал о ней специально. В сборнике «А. М. Панченко и русская культура», который мы подготовили вместе с сыном ученого Александром Панченко, есть моя статья «А. М. Панченко и петербургская школа “феноменологии культуры”» (СПб.: Пушкинский Дом, 2008; см. наст. изд. С. 17–43). В ней я доказываю, что, в Питере лучшими учеными исповедуется не теория, а «феноменология литературы». При таком подходе посредством детального историко-литературного изучения того или иного явления истории литературы происходит как бы вживание исследователя в него и создается своего рода его «слепок», теоретическая модель которого впоследствии описывается.
Ну, и для меня была важна также школа пушкинодомской компаративистики. Мои научным руководителем по кандидатской диссертации был замечательный специалист по франкорусским литературным связям П. Р. Заборов, ученик Б. Г. Реизова
иМ. П. Алексеева. А называлась она «Русская антологическая поэзия первой трети XIX века» и была посвящена рецепции Греческой Антологии в России. На филфаке я, как и все студенты, изучал латынь, а потом еще добровольно занимался латинским и греческим в семинаре замечательного эллиниста А. К. Гаврилова. А французский, который тоже был нужен для изучения этой темы, выучил