Чехов и русская классика. Проблемы интертекста. Статьи, очерки, заметки
.pdf
РАЗДЕЛ I. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА |
111 |
рассказан по программе. Вы тогда отчасти согласились в сходстве общего плана и отношений некоторых лиц между собой, даже исключили одно место, слишком живо напоминавшее одну сцену, и я удовольствовался».19
Что касается гончаровского фрагмента «Бабушка», то с ним все же Тургенев скорее всего познакомился уже после появления «Дворянского гнезда». Так, в письме от 22 февраля 1860 г. (из Петербурга) он сообщал А. А. Фету: «Гончаров на днях прочел мне и Анненкову удивительный отрывок вроде “Сна Обломова” (Его Беловодова мне не нравится)».20 Как полагал Б. М. Энгельгардт, «Отрывок, о котором идет здесь речь, конечно, гл. VII–XI “Обрыва”: Райский на каникулах у бабушки».21
Впрочем, как отмечал еще Л. Н. Майков, дружеские связи между Тургеневым и Гончаровым во второй половине 1850-х гг. были настолько тесны, что во время встреч в Петербурге и за границей «они не только читали друг другу свои уже написанные, но еще не напечатанные произведения, но и сообщали на общий суд программу сочинений, только что задуманных; так, по всему вероятию, не позже 1857 года Гончаров показывал Тургеневу программу романа, которому предполагалось дать заглавие: “Эпизоды из жизни Райского”, и который был впоследствии назван “Обрывом”, а Тургенев в 1858 году прочел Гончарову “Дворянское гнездо”…».22
По-видимому, на основании этого и подобного ему свидетельств, Л. С. Гейро заключала: «подробные рассказы Гончарова Тургеневу в
19И. А. Гончаров и И. С. Тургенев. По неизданным материалам Пушкинского дома. С предисловием и примечаниями Б. М. Энгельгардта. Пб., 1923. С. 37–38. По мнению Энгельгардта, это была «как раз одна сцена (между Лизой и Марфой Тимофеевной), “похожая” на объяснение бабушки и Веры в “Обрыве”. Это успокоило Гончарова, но в то же время как бы подтвердило его подозрение и дало ему крупный козырь для предстоящей серьезной игры, которая возобновилась как только определился блестящий, необыкновенный успех “Дворянского гнезда”» (там же.
С.22).
20Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. 2-е изд., испр. и доп. Письма: В 18 т. М., 1982. Письма. Т. 4. C. 166.
21И. А. Гончаров и И. С. Тургенев. С. 37.
22Майков Л. Н. Ссора между И. А .Гончаровым и И. С. Тургеневым в 1859 и 1860 годах // РС, 1900. Т. 101. (Январь – февраль – март). Январь. С. 12.
112 Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА
середине 1850-х годов о содержании и смысле будущего “Обрыва” дали его собеседнику и внимательному слушателю представление о том, каким может быть роман».23 И если Гончаров рассказывал Тургеневу также и о «бабушке», то образ Марфы Тимофеевны Пестовой, в свою очередь, первоначально также мог питаться этими рассказами. Впрочем, соответственно и «Дворянское гнездо» стало известно Гончарову несколько ранее, чем появилось в печати. А говоря в целом, очевидно, что оба образа были подсказаны Гончарову и Тургеневу самой русской жизнью того времени, в которой женщине нередко приходилось в течение жизни вырабатывать некоторые мужские качества.
В научной литературе высказывались также соображения о сходстве «бабушки» Достоевского с героиней первого тома «Войны и мира» Марьей Дмитриевной Ахросимовой,24 «прозванной в обществе le terrible dragon, дамы знаменитой не богатством, не почестями, но прямотой ума и откровенною простотой обращения».25 Соображения эти также могут иметь только типологический характер (оба произведения писались почти одновременно).26 Думается, что и это сходство может быть легко объяснено завороженностью обоих писателей тургеневским «Дворянским гнездом».
Разумеется, у гончаровской «бабушки» есть существенные отличия от «бабушки» Достоевского, тургеневской «тетки» и «старухи» Толстого. Оригинальность Гончарова проявилась прежде всего в том, что изначально яркий и самобытный характер женщины-дворянки, близкой к народу, который открыл Тургенев в «Дворянском гнезде», он не только трансформирует в соответствии с собственными художественными целями, но и делает его «наследственно перерождаю-
23Гейро Л. С. Сообразно времени и обстоятельствам...»: (Творческая история романа «Обрыв») // Литературное наследство. И. А. Гончаров. М., 2000. Т. 102. С. 100; см. также: Гейро Л. С. Из истории создания романа И. А. Гончарова «Обрыв» (К эволюции образов Веры и Марка Волохова) // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома. 1973. Л., 1976. С. 51–73.
24Живолупова Н. В. Исповедь антигероя в архитектонике «Игрока» Достоевского // Вестн. Воронеж. гос. ун-та. Сер.: Филология. Журналистика. 2004. № 1. С. 15.
25Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. М.; Л., 1928–1958. Т. 9. С. 70.
26См.: Цявловский М. А. Как писался и печатался роман «Война и мир» // Толстой и о Толстом: Новые материалы. М., 1927. (Труды Толстовского музея. Сб. 3).
С.129–174.
РАЗДЕЛ I. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА |
113 |
щимся» на фоне дальнейшего движения русской жизни с ее «едва зеленеющими свежими побегами».27
Невозможно исключить и прямое взаимодействие между произведениями Гончарова и Достоевского. С одной стороны, с отрывком «Обрыва», озаглавленным Гончаровым «Бабушка» и напечатанным в 1861 г. в «Отечественных записках», Достоевский скорее всего познакомился тогда же.28 И если обрисованный Гончаровым тип был уже в общем знаком Достоевскому по «Дворянскому гнезду», то его именование «бабушка» с присущим такому именованию шлейфом символических значений он мог найти только у Гончарова. У Тургенева такого именования Марфы Тимофеевны и, соответственно, таких символических значений нет.
Сравнивая оба образа в том развитии, которое они получили в окончательных текстах произведений, нельзя не заметить сходного движения художественных интуиций писателей. Оба они показали, что патриархальный женский характер оказывается, благодаря своей русскости, в такой же мере подвержен — в настоящем, как у Достоевского, или в далеком прошлом, как у Гончарова — не менее разрушительным страстям, чем те, которые сжигают молодых героев. Но в отличие от них, он оказывается способен на преодоление этих страстей.
Кстати, отношения между Татьяной Марковной и Верой в этом смысле отчасти напоминают (притом что они, разумеется, разработаны гораздо подробнее) пару «Антонида Васильевна – Полина». В этом плане роман Достоевского, поскольку он был опубликован на три года раньше «Обрыва», мог сыграть свою роль в окончательном утверждении Гончарова в этой художественной интуиции. Прояснить вопрос о том, действительно ли дело обстояло именно так, возможно, позволит скрупулезное изучение рукописей романа «Обрыв».29
27Гончаров И. А. Собр. соч. М., 1953. Т. 8. С. 162.
28Известно, что напечатанную в 1849 г. в «Литературном сборнике с иллюстрациями» главу «Сон Обломова» Достоевский «цитировал с увлечением» вскоре после
еепоявления в печати. См.: Яновский С. Д. Воспоминания о Достоевском // Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 238. Сам Достоевский писал впоследствии, что ее «с восхищением прочла вся Россия!» (XXII, 105).
29Многие из этих материалов, впрочем, уже доступны; см.: VIII (1), 269–526.
114Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА
Влюбом случае гончаровский интертекст вскрывает в романе Достоевского «Игрок» кое-что существенное,30 а это в свою очередь позволяет увидеть в новом свете и кое-какие особенности творчества самого Гончарова.
30 Как известно, «современные произведения обладают самой настоящей властью над более ранними текстами, предваряя их восприятие будущими поколениями <…> произведения прошлого влияют на те, которые только еще будут написаны, а эти будущие, в свою очередь, реагируют на те, что им предшествовали» (Пьеге-Гро Н. Введение в теорию интертекстуальности. М., 2008. С. 57, 222).
РАЗДЕЛ I. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА |
115 |
МОРФОЛОГИЯ РОМАНА ДОСТОЕВСКОГО И СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ ТЕОРИИ ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТИ
Сюжетную структуру литературных произведений, разумеется, невозможно свести к определенному числу различных элементов, повторяющихся в разных произведениях, как это было сделано В. Я. Проппом применительно к волшебной сказке (впрочем, подобные попытки — и отнюдь не вовсе безуспешные — уже предпринимались).1 Тем не менее, даже в самых сложных произведениях литературы XIX века, какими являются классические романы Тургенева, Достоевского и Толстого, интертекст, то есть «вся совокупность текстов, отразившихся в данном произведении»,2 во мно-
гом определяет характеры героев и развитие сюжета.
Впрочем, большинство из этих текстов отражаются в новом произведении лишь на микроуровне — в виде отдельных цитат, референций, аллюзий и т. п. И лишь немногие из них сказываются на макроуровне, воплощая исходные художественные идеи, «перевоплощение» которых представляет собой новое произведение.3
Как отмечал Лоран Женни, «интертекстуальность обозначает не беспорядочное и маловразумительное накопление различных влияний, но работу по трансформации и ассимиляции множества текстов, которую осуществляет текст-центратор, удерживающий за собой роль смыслового leadership».4 Однако важно различать в этом
1 См.: Смирнов И. П. От сказки к роману // Труды Отдела древнерусской литературы. Л., 1972. Т. 27. С. 284–320.
2 Genette G. Palimpsestes — La littérature au second degré. Paris, 1982. P. 7.
3 «История перевоплощения идей из одной в другую» — так определял сам Достоевский смысл влияния западно-европейских писателей на русских (Неизданный Достоевский: Записные книжки и тетради 1860–1881 // Литературное наследство. М., 1971. Т. 83. C. 628).
4 Jenny L. La stratégie de la forme // Poétique. 1976. № 27. P. 111; Пьеге Гро Н. Введение в теорию интертекстуальности. М., 2002. С. 79.
116 Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА
множестве тексты, отражающиеся на микро- и на макроуровнях. Так, каждый герой русского классического романа, от Пушкина до Толстого, как правило, имеет всего лишь несколько основных литературных прообразов, которые на разных этапах движения сюжетной коллизии поочередно определяют его поведение.
Иначе говоря, русский классический роман, как правило, имеет не только целый ряд претекстов, то есть произведений, определяющих отдельные черты героев, которые проявляются в некоторых эпизодах, но и несколько своего рода пратекстов, в значительной степени определяющих характеры и сюжет.5 Все это нетрудно показать на примере «отражений» в творчестве Достоевского романа Александра Дюма-сына «Дама с камелиями» (<1848>), который является одним из пратекстов целого ряда романов Достоевского (в первую очередь таких, как «Игрок» (<1867>) и «Идиот» (<1868–1869>)). Одновременно это и претекст некоторых других произведений писателя — таких, как «Записки из подполья» (<1867>), «Подросток» (<1875>) и «Братья Карамазовы» (<1880>).
1
«Дама с камелиями» Дюма-сына получила самое разнообразное преломление в целом ряде произведений Достоевского. Наиболее прямо и открыто это произошло в романе «Идиот», в котором устами Тоцкого Достоевский рассказывает о том, что «случилось тому назад лет около двадцати»:
«К тому времени был в ужасной моде и только что прогремел в высшем свете роман Дюма-фиса “La dame aux camélias”; в провинции все дамы были восхищены до восторга… цветы камелий вошли в необыкновенную моду. Все требовали камелий».6
5 О тех и о других, без употребления предлагаемых нами терминов, но также с установкой на различение основных претекстов (в нашей терминологии пратекстов) и неосновных претекстов (в нашей терминологии просто претекстов), в частности, идет речь в книге Присциллы Мейер «Русские читают французов. Лермонтов, Достоевский, Толстой и французская литература» (М., 2011).
6 Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1973. Т. 8. С. 128. Далее все цитаты из Достоевского приводятся по указанному изданию: Л., 1972–1990. Т. 1–30; ссылки даются в тексте с обозначением тома и страницы арабскими цифрами в скобках.
РАЗДЕЛ I. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА |
117 |
И далее в качестве «самого дурного поступка» своей жизни Тоцкий рассказывает историю о том, как он «из-за простого волокитства» опережает приятеля, достает букет камелий даме, в которую тот был влюблен, в результате чего приятель заболевает, а затем отпрашивается в действующую армию и погибает. Разумеется, этот рассказ вызывает крайнее возмущение Настасьи Филипповны, которую
вромане небезосновательно неоднократно называют «камелией» (8; 128, 146, 154).
Как показал М. С. Альтман, дальнейшее поведение Настасьи Филипповны «в главных и основных линиях» («отказывается от предложения князя Мышкина и уезжает с Рогожиным») «как бы повторяет поведение “дамы с камелиями” Дюма. Больше того, в романе “Идиот” много и других явных схождений с “Дамой с камелиями”: сходны описания внешности Маргариты Готье и Настасьи Филипповны, сделанные по их портретным изображениям, Арману Дювалю соответствуют как бы “двойники” — Мышкин и Рогожин, сходны первые встречи обоих героев с Настасьей Филипповной», «как Маргарита Готье из Буживаля в Париж к графу Н., так Настасья Филипповна бежит из Павловска к Рогожину в Петербург», и «обе героини при этом жертвуют не только собственным счастьем, но и жизнью».
Сходны и некоторые значимые детали: «Единственной вещественной памятью у Армана от Маргариты остается читанная ею книга “Манон Леско”, так же как у князя от Настасьи Филипповны — книга “Мадам Бовари”», — и развязка этих романов: «Когда Арман увидел труп Маргариты, он заболевает воспалением мозга, и доктор говорит, что “это счастье для него, иначе он сошел бы с ума” (гл. VI). Итак, по Дюма — или воспаление мозга, или безумие. В романе Достоевского имеем и то, и другое, и также непосредственно у трупа героини: Рогожин заболевает воспалением мозга, а Мышкин впадает
вбезумие».7
Вцелом верно отметив основные точки схождения Достоевского и Дюма-сына, исследователь, однако, почти не анализирует характера произведенных русским писателем трансформаций сюжета и характеров «Дамы с камелиями». Поэтому его утверждение, что Настасья Филипповна «и в самом деле подлинно… такая, и хотя,
7 Альтман М. С. Достоевский и роман А. Дюма «Дама с камелиями» // Международные связи русской литературы: Сб. статей. М.; Л., 1963. С. 359–369.
118 Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА
конечно, совершенно в русском духе и в стиле Достоевского, но в некоторой степени подобна несчастной французской героине», остается во многом декларативным.8
Между тем если Настасья Филипповна действительно русская «дама с камелиями», то есть переложенный на русскую социокультурную почву 1860-х годов, а также на художественный темперамент и стиль Достоевского открытый французскими писателями сюжет об искренно полюбившей содержанке, то, очевидно, именно этим объясняются многочисленные произведенные Достоевским трансформации. Остается только выяснить, каковы же они и каков образ сложившейся в результате них русской «дамы с камелиями».
Прежде всего, если у Дюма это действительно содержанка, то есть женщина, «привыкшая к рассеянной жизни, к балам, даже к оргиям»,9 предыстория которой неизвестна,10 так как, по всей видимости, не представляет собой ничего особенного, то Настасья Филипповна воспитанница Тоцкого, которую когда-то он сделал своей любовницей в совсем юном возрасте и которая теперь является содержанкой только номинально, поскольку теперь уже с ним не живет, а только продолжает жить на его деньги, впрочем, «очень скромно» (чтобы представить себе социальную разницу между двумя этими героинями, обратим внимание на следующую деталь. Если Маргарита говорит Арману: «…я не буду вас уверять, что я дочь полковника в отставке» (с. 87), то отцом Настасьи Филипповны и в самом деле был «отставной офицер» (8; 46).
При этом, «ничем не дорожа, а пуще всего собой», она не только не участвует ни в балах, ни в оргиях (как известно, все это было в чер-
8 Там же. С. 362. Не останавливается на различиях между героинями Достоевского и Дюма-сына и О. А. Меерсон в специальной работе на эту тему. См.: Меерсон О. А. Персонализм как поэтика. Литературный мир глазами его обитателей. СПб., 2009. С. 217–254 (глава шестая «Скелетом наружу: система интертекстов как субъектная организация произведения вне него: мотив трагедии “падшей” женщины в “Идиоте”»).
9 Дюма-сын А. Дама с камелиями // Дюма-сын А. Дама с камелиями. Дюма-отец. Полина. Графиня Солсбери. Ставрополь 1993. С. 22. Далее цитаты из «Дамы с камелиями» приводятся по указанному изданию; ссылки даются в тексте с обозначением страницы арабскими цифрами в скобках.
10Ср.: Альтман М. С. Достоевский и роман А. Дюма «Дама с камелиями».
С.368.
РАЗДЕЛ I. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА |
119 |
новиках романа; см.: 8; 216–218, 226–229), но и остается равнодушна к любым ухаживаниям и подношениям со стороны других мужчин, какими бы блестящими кавалерами ни «соблазнял» ее Тоцкий, «как будто у ней вместо сердца был камень, а чувства иссохли и вымерли навсегда» (8; 47; правда, по мнению Л. А. Левиной, со второй части «ситуация круто меняется. Теперь слухи связывают имя героини с оргиями, развязными манерами, фамильярничаньем с сомнительной компанией в Москве и т. д.»,11 однако это все же только слухи).
Отличие Настасьи Филипповны от Маргариты Готье или скорее от ее подруг четко обозначено репликой Лебедева: « — Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! <…> н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий» (8; 11). «…Да и не интересанка совсем» (8; 26), — удостоверяет также и генерал Епанчин.
В отличие от Маргариты Готье, не только после того, как полюбила, но уже и до этого Настасья Филипповна вполне добродетельна (хотя и сохраняет зависимость от Тоцкого). Если же Маргарита, полюбив, живет только с Арманом, то Настасья Филипповна и тут никак на нее не похожа. Даже полюбив Мышкина, она не только не принадлежит ему ни одно мгновение, но и более того — жертвует собой ради него с самого начала, полагая себя недостойной и жалея Мышкина: «Этакого-то младенца сгубить? Да это Афанасию Иванычу в ту ж пору: это он младенцев любит!» (8; 142–143).
То, как Настасья Филипповна пытается пожертвовать и в конце все же жертвует собой, также демонстрирует серьезные отличия русской «дамы с камелиями» от ее французского прообраза. Отец Армана просит Маргариту оставить того, чтобы его сестра, могла сделать блестящую партию, и Маргарита, сделав вид, что разлюбила Армана, уходит к новому содержателю (тем более что все, что у нее было, она уже распродала и дальше им с Арманом жить не на что). Что касается Настасьи Филипповны, то ее вначале Тоцкий и Епанчин (здесь у Достоевского в его гораздо более обширном и сюжетно разработанном романе одно из многочисленных удвоений) просят выйти замуж за Ганю Иволгина, чтобы Тоцкий мог жениться на одной из дочерей Епанчина.
11 Левина Л. А. Некающаяся Магдалина // Достоевский в конце XX века. М., 1996. С. 353.
120 Кибальник С. А. ЧЕХОВ И РУССКАЯ КЛАССИКА: ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРТЕКСТА
Выказав вначале как будто бы готовность к этому и обмолвившись о том, что «она давно уже слышала очень многое об его дочерях
идавно уже привыкла глубоко и искренно уважать их. Одна мысль о том, что она могла бы быть для них хоть чем-нибудь полезною, была бы, кажется, для нее счастьем и гордостью» (8; 41), Настасья Филипповна, однако, в дальнейшем, догадываясь, что Ганя женится на деньгах, которые Тоцкий дает ей в приданое, не просто отказывает ему. Она приходит к нему в дом и, желая видеть всю меру унижения, на которое тот готов пойти, ведет себя в присутствии его матери и сестры бесцеремонно и развязно («В доме Иволгиных Настасья Филипповна оскорбляет всех вокруг, — замечает по этому поводу Л. А. Левина, — с целью спровоцировать ответное оскорбление…»).12
Таким образом, самопожертвования по отношению к Александре Епанчиной у Настасьи Филипповны так и не получается, поскольку ситуация, которую рисуют перед ней Тоцкий и Епанчин оказывается на поверку не соответствующей действительности, вплоть до того, что Ганя сам влюблен в Аглаю Епанчину.
Однако возможность «самопожертвования» у Достоевского, как
ипрактически все в его романе по сравнению с его пратекстом, удваивается. И в этот другой раз Настасья Филипповна и в самом деле жертвует своим счастьем, отказываясь от предложения Мышкина. Причем делает это не для кого-то еще, а для самого Мышкина, который, с ее точки зрения, заслуживает гораздо лучшей партии. Такая партия и в самом деле намечается в виде Аглаи, которая напоминает сестру Армана тем, что «чистота» материализована даже в ее имени («кстати, заметим и имя дочери Дюваля. — писал М. С. Альтман. — Ее зовут Бланш, “Белая”, и это должно гармонировать с ее душевной чистотой и невинностью. Дочь же Епанчина зовут Аглаей, “Сияющей”. Имя Аглаи мы тем более вправе так осмыслить, что в самом романе подчеркнут “светлый” характер Аглаи»).13
Ивот тут-то Настасья Филипповна прилагает все усилия, чтобы эта ее «жертва» осуществилась, проявляя необыкновенную активность, которую со стороны Маргариты Готье невозможно даже представить. Причем эта активность, как водится, в конце концов приводит к противоположному результату: она провоцирует Аглаю на
12Там же.
13Альтман М. С. Достоевский и роман А. Дюма «Дама с камелиями». С. 368.