Российская политическая эмиграция теория и история (20–30-е годы XX века). Учебник

со «всякими диктатурами справа и слева», он сочтет «своим долгом», как председатель Учредительного собрания, не подчинившегося самовольному его роспуску «в 1-й раз Лениным и во 2-й раз Колчаком, собрать всех его полномочных членов на территории освобожденной России». Несмотря на столь патетическое заявление, в связи с которым Чернов самоустранился от официального представительства на совещании, он принял активное участие в работе частных заседаний эсеров, что, кстати, стало одним из его наиболее значимых в политическом отношении компромиссов ради сохранения формального единства эсеровской партии. Председателем совещания единогласно был избран Н. Д. Авксентьев, подчеркнувший при его открытии, что «задачи наши должны быть ограничены» и что совещание не претендует «на создание российской власти или указание методов и способов».

Но тем не менее некоторые кадеты, будучи в свое время избранными в Учредительное собрание, отказались участвовать в Парижском совещании. Так, например, В. Д. Набоков в письме к председателю Парижской группы А. И. Коновалову от 28 декабря 1920 г., обозначив звание члена Учредительного собрания как «мертвое», за которым «ровно ничего нет в прошлом», изложил те соображения, в силу которых он и П. И. Новгородцев не считали возможным дать положительный ответ. Главным среди них было решительное несогласие с «тактическим поворотом П. Н. Милюкова», лежавшим в основе наметившегося сближения с эсерами в рамках совещания. Из Лондона отказ от участия в совещании прислал кадет Н. И. Астров, мотивируя его убеждением в том, что оно не могло достичь объединения, а, напротив, еще более углубило бы «существующую рознь и разногласия».

10 января с декларацией кадетской фракции на совещании членов Учредительного собрания выступил П. Н. Милюков. Декларация носила постановочный характер. Как свидетельствовал текст декларации, «фронтовая борьба с большевиками» была признана потерпевшей крушение так же, как и вообще «путь к старому». Среди программных вопросов на первом месте стояло положение о будущем государственном строе России как демократической федеративной республике. Именно последней качественной характеристике Милюков уделил особое внимание, подчеркнув, что новая Россия должна быть государством, построенным на федеративных началах «с пол-

ным обеспечением прав на культурно-национальное самоопределение народностей», подтверждался факт перехода земли в крестьянскую собственность. Подчеркивалось, что в глазах европейского общественного мнения должным моральным авторитетом могло пользоваться лишь представительство демократических сил, каковым в данной ситуации и выступало совещание членов Учредительного собрания.

31

Ситуация, связанная с работой совещания, специально рассматривалась на заседании Парижского комитета кадетской партии 20 января 1921 г. Прежде всего его участники выразили одобрение действиям кадетской фракции, согласившейся с предложением А. Ф. Керенского о том, что пока совещание не выделяло из себя постоянного органа, а избирало специальную комиссию, которой поручалось подготовить материалы для создания подобного органа и доложить их на следующей сессии совещания членов Учредительного собрания.

Всостав «9-членной», как ее назвали, Исполнительной комиссии вошли:

Н.Д. Авксентьев, А. Ф. Керенский, В. М. Зензинов, Н. В. Макеев, О. С. Минор, П. Н. Милюков, М. М. Винавер, А. И. Коновалов, С. Н. Максудов. Работа комиссии осуществлялась в отделах: международно-политическом, финансово-экономическом, защиты российских граждан за границей. При отделах был образован и ряд подкомиссий, к работе в которых могли привлекаться и не члены Учредительного собрания. Кадетам пришлось согласиться и с тем, что эсеры в данный момент не могли еще, как говорил П. Н. Милюков, «открыто признать коалицию» ввиду возможных нападок

на них в собственной партии. В этой связи большинство парижских кадетов поддержало тезис П. Н. Милюкова о «соглашении между сторонами» вме-

сто коалиции. М. М. Винавер, в частности, подчеркнул, что для такого шага представлялся «единственный момент» и хотя не удалось «склеить три группы» [кадетов, эсеров и народных социалистов], а лишь две, надо «делать это всеми способами». По мнению же П. Н. Милюкова, произошло главное: с эсерами, без которых невозможно было на том этапе найти какой-либо другой путь «к созданию общего фронта», «не разошлись, а только недотянули», установив «контакт» и выровняв «линию».

Однако полемика в кадетских группах не прекращалась. Словом, на данный момент одна часть кадетов, особенно Константинопольской и Берлинской групп, мечтала о новом вожде, который вел бы «борьбу вооруженной рукой»; другие [например, В. А. Харламов], напротив, считали, что миссия кадетов как «освободителей» и «кадетская идеология» не были приняты народом; третьи [например, член Парижской группы Ю. В. Ключников] вообще упрекали комитет в том, что им еще ничего не сделано, чтобы создать «демократическое ядро». Вне Парижской группы преобладали пер-

вые оценки, причем, члены Константинопольской группы претендовали на особое положение в партии, по крайней мере – равнозначное с Парижским комитетом, поскольку в их состав на тот момент входили многие члены губернских, областных и городских кадетских комитетов, после эвакуации из Крыма осевшие в Константинополе [например, Павел и Петр Долгоруковы, кн. В. А. Оболенский, В. Ф. Зеелер, А. Г. Безрадецкий, П. П. Юренев и др.].

32

К тому же, вновь образовавшиеся кадетские группы: Софийская [начало февраля 1921 г.], Югославская [Белградская] [примерно тогда же], Варшавская [середина февраля 1921 г.] были едины в признании вооруженной борьбы в качестве основной формы противостояния советской власти и, соответственно, считали сохранение боеспособных частей Русской армии одной из первостепенных задач, поэтому возражали против полного разрыва «преемственной связи с первым периодом борьбы» и против сближения с эсерами в рамках совещания членов Учредительного собрания, назвав его «капитуляцией», дискредитировавшей партию в глазах широких антибольшевистских кругов. Безусловно, определенную роль в разноголосице кадетских групп продолжала играть их информационная разобщенность, отсутствие эффективной оперативной связи. Видимо, неслучайно в начале февраля 1921 г. в Париж прибыли члены Константинопольской группы В. А. Оболенский и В. Ф. Зеелер, которым не только предложили принять участие в заседаниях Парижского комитета кадетской партии, но и наделили их правом решающего голоса. В ходе последующих обсуждений новой тактики Парижской группой и комитетом [5, 9, 11, 24 февраля 1921 г.] и один, и другой выступали неоднократно. Позиция их, особенно В. А. Оболенского, по многим вопросам была смягчена, а в чем-то и услышана; по крайней мере, никто не возразил против его замечания о необходимости «более широкого объединения», а не «однобокого – только с эсерами», как

ипротив реплики о том, что для массы русских эмигрантов, озлобленной

имного испытавшей, «комбинация» с Учредительным собранием в данный момент морально «непереносима».

Вновь образовавшиеся группы поддержали предложение Константинопольской группы о созыве в начале мая 1921 г. в Париже партийной конференции для обмена мнениями по всем дискуссионным вопросам и усиления публичности их обсуждения [Софийская группа], а также обмена протоколами заседаний [Берлинская группа] с целью «сговориться внутри партии». Ввиду трудности созыва конференции высказывалось также предложение о поездке, желательно П. Н. Милюкова, по тем городам, где уже были созданы кадетские группы, с целью преодоления возникших разногласий.

Кэтому времени усиливались разногласия идеологического, мировоззренческого порядка. В партии постепенно консолидировалась та ее часть,

которая все будущие перемены в России связывала напрямую с буржуазным порядком, видя именно в буржуазии носительницу «идей социальной правды» и предвидя неизбежность подобной «идейной реакции» во всем мире. Как заявил член ЦК кадетской партии А. В. Карташев на заседании Парижского комитета 10 марта 1921 г., «за социализмом в России нет никакого будущего», оно будет принадлежать «буржуазным течениям». На это

33

весьма практичный М. С. Аджемов возразил, заметив, что «некоторые немцы смотрят на социалистов еще хуже» и тем не менее, как «практические политики» мажоритарных социалистов использовали. И неслучайно на заседании 3 марта 1921 г. П. Н. Милюков признал созыв партийной конференции в начале мая преждевременным, поскольку не было надежды «на сговор сейчас». Лидер кадетов предполагал, что сама жизнь, объективный ход событий рассудят и примирят разные части партии, а, может быть, создадут и новую конфигурацию. Милюков настаивал, что разница во взглядах «по существу» была в партии всегда. Пережитый опыт гражданского противостояния позволил ему в эмиграции обозначить социологический парадокс

еепроявления: в период «отрицательной борьбы» эта разница сглаживалась, обнаруживаясь, как только партия переходила «к положительной работе». Обосновывая и защищая новую тактику, в частности, участие в работе совещания членов Учредительного собрания и его исполкома, П. Н. Милюков в ответ на упрек В. А. Оболенского в слишком уж определенной позиции по данному вопросу в условиях, когда должно быть безразлично, кто освободит Россию от большевиков, подчеркнул необходимость участия именно в «левом движении» и в этом смысле важность наличия у участников «своей позиции, своей идеологии». Милюков считал «тягчайшей ошибкой… играть иллюзиями на этот счет». Соглашение с социалистами для него не было иллюзией ни в начале века, когда «свергали самодержавие», а разошлись после 1905 года в силу увлеченности последних «социалистическими мечтами», ни тем более в 1917 году. Приобретенный опыт подвел Милюкова к весьма неожиданному выводу о том, что умеренные социалисты потому и провалились в 1917 году, что произносили в сущности кадетские речи, не исключая даже Керенского и Чернова; масса же пошла за демагогами-большевиками, а не «за государственно настроенными, хотя и делавшими серьезные ошибки, социалистами». Соглашение же с этими социалистами в лице эсеров [«партия с[оциал]-д[емократов]… принимает теперь также участие в общей работе»], ставших ярыми противниками большевиков в условиях, когда исчезли «генеральские попытки борьбы», означало, по П. Н. Милюкову, начало «большой» серьезной деловой работы. И именно к ней Милюков стремился повернуть партию, разнообразную по составу и настроениям, полагая, что в новой политической обстановке на авансцену вместо «противо-

положного» правого блока должна была выходить другая ее часть, «другой

еебок» и действовать решительно.

Достаточно высокую оценку Парижского комитета кадетской партии заслужила работа Исполнительной комиссии Учредительного собрания, заслушавшей в течение короткого времени [начало февраля 1921 г.] три доклада кадетов А. М. Михельсона, В. А. Маклакова и Б. А. Бахметьева, посвящен-

34

ные отношению правительственных и общественных кругов Европы и Америки к русскому вопросу, и принявшей специальное обращение, написанное П. Н. Милюковым, призвавшее правительства и народы всего мира помочь русским беженцам. Милюков настаивал на том, что соглашение с эсерами принесло «реальные плоды» и в организационном плане, в частности, в создании Российского земско-городского комитета помощи беженцам, образованного в конце января 1921 года в Париже; его председателем был избран Г. Е. Львов, а в состав руководства комитета вошли видные кадеты и эсеры: Н. Д. Авксентьев, О. С. Минор, Е. Ф. Роговский, М. М. Винавер, В. А. Оболенский, П. П. Юренев, В. А. Харламов и др. Согласно замечанию М. М. Винавера на одном из заседаний Парижского комитета кадетской партии в начале февраля 1921 г., даже Парламентский комитет [Париж, декабрь 1920 г.] стремился привлечь в свой состав членов Учредительного собрания. Весьма бурно прореагировала Исполнительная комиссия членов Учредительного собрания, как и Парижский комитет кадетской партии, на Кронштадские события [28 февраля – 18 марта 1921 г.] в Советской России. В специальном обращении, единогласно принятом комиссией, подчеркивалось, что данные события доказывают правоту их позиции: «не иностранному вмешательству, не блокаде… обязана будет Россия своим освобождением», а внутренним силам. Исполнительная комиссия приветствовала «близкие ей лозунги начавшегося народного движения, совпадающие с началами, провозглашенными Совещанием 8–21 января», и выражала уверенность, что движение встретит всемерную поддержку и сочувствие демократии всех стран.

Однако позиция Парижской группы кадетской партии, по существу, нашла слишком слабый отклик в других кадетских группах. Даже восстание в Кронштадте оценивалось оппонентами П. Н. Милюкова весьма скептически. В своей речи на собрании Берлинской кадетской группы 21 мая 1921 г. В. Д. Набоков заметил, что восстания внутри России «не мирятся ни с какой организацией, поэтому не исключена угроза, что на смену советскому режиму придет режим «анархических банд…» Аналогичные взгляды продемонстрировал приехавший на заседание Константинопольской группы член ЦК кадетской партии А. В. Карташев, заявивший, что «саморождение» государственной власти в России «может дать лишь шаткую власть, типа махновщины. Константинопольская группа активизировалась в своих попытках

«соглашения направо». При ее содействии в феврале в Константинополе была создана организация «Народное братство Освобождения России» как своего рода противовес совещанию членов Учредительного собрания. Ее целью провозглашалось «объединение государственно-мыслящих демократических кругов русского общества в политическую силу, способную вести борьбу с коммунизмом». Предполагалось, что во всех эмигрантских центрах

35

будут образованы отделы «Народного братства». Среди его основателей и руководителей были кн. Пав. Д. Долгоруков, И. П. Алексинский, А. С. Хрипунов, Н. Н. Львов, П. Б. Струве. «Братство» всемерно поддерживало генерала Врангеля, призывало вести «энергичную борьбу за сохранение армии», солидаризировалось с программой деятельности Русского Совета, [но какоголибо серьезного влияния на эмиграцию данная организация не оказала]. Русский Совет начал формироваться с участием кадетов в Константинополе

вмарте 1921 г., хотя его идея возникла раньше, как своего рода гражданский «кабинет» при Врангеле. Три кадета: Пав. Д. Долгоруков, В. М. Знаменский, В. В. Лашкевич, вошли в данный орган, признавший генерала Врангеля носителем преемственной законной власти.

Все перечисленные вопросы требовали специального обсуждения, для чего и было созвано совещание членов центрального комитета кадетской партии, проходившее с 26 мая по 2 июня 1921 г. в Париже. Центральным вопросом был вопрос о новой тактике Милюкова. Одновременно был поставлен вопрос о деятельности членов партии в разных политических и общественных организациях, обсуждение которого углубило разногласия. Пав. Д. Долгоруков сделал специальный доклад о Русском Совете, назвав его «детищем кадетской партии» и в то же время «довольно правым», подчеркнув его политическую роль. И хотя Н. В. Тесленко попытался подкорректировать выступление Пав. Долгорукова, обратив внимание на решительный отказ части членов группы войти в данный орган, но одновременно он вынужден был признать, что разработкой «идейного содержания этого учреждения» занималась-таки Константинопольская группа. А несколько ранее А. В. Карташев сообщил на заседании Парижского комитета кадетской партии, что даже П. Б. Струве, ознакомившись с полученным из Константинополя проектом «Общих положений о Русском Совете при Главнокомандующем ген. Врангеле», убеждал в необходимости ликвидировать «это безумие». Неслучайно П. Н. Милюков в своем выступлении на данном совещании членов ЦК заявил, что с Пав. Д. Долгоруковым он «вместе не пойдет», пока последний «сидит в Русском Совете…»

Свидетельством роста противоречий между отдельными частями кадетской партии, все более приобретавших характер идеологической разобщенности, явилось обсуждение здесь же информации, представленной

членом ЦК А. В. Карташевым о так называемом «бурцевском съезде», его платформе и предполагаемых участниках. Своего рода реакцией на совещание членов Учредительного собрания [8–21 января 1921 г.] стало частное совещание группы общественных деятелей 22 января 1921 г. в Париже

вредакции газеты «Общее дело» по инициативе ее радактора В. Л. Бурцева и М. М. Федорова, вышедшего в конце декабря из Парижского комитета

36

кадетской партии. В марте 1921 г. было созвано «более широкое собрание», на котором сформировалось бюро в составе 12 человек для подготовительной работы по созыву объединительного [Национального] съезда, в состав которого, в частности, вошли отдельные члены Константинопольской группы [Н. В. Тесленко], Парижского комитета кадетской партии [профессор А. В. Карташев и др.]. Подводя итоги обсуждения заслушанной информации на правах председателя второго дня совещания членов центрального комитета кадетской партии [27 мая 1921 г.], П. Н. Милюков выразил свое отрицательное отношение как к различного рода организациям [Парламентскому комитету, Русскому Совету и т. д.], возникшим за последние месяцы и сохранившим «старую» ориентацию, так и к будущему Национальному съезду, назвав его «политической контрабандой», а его защитников – «невольными соучастниками ее» и подчеркнув, что наличность совершившихся фактов «роковым образом разводит нас в разные стороны».

Положение особенно усугубилось в связи с обсуждением членами ЦК кадетской партии новой тактики П. Н. Милюкова и его комментариев по этому поводу. По существу, на данном совещании спор шел уже не столько о самой тактике – протягивать руки направо или налево и кто более прав или виноват, а о более принципиальных моментах. Их сформулировал сам П. Н. Милюков, отнеся к ним: разное понимание русской революции; разное понимание роли народа в ней; разное отношение к воле народа и революции; разное понимание понятия демократии. И резюмировал их следующим образом: «… оказалось, что Россия не может быть освобождена вопреки воле народа», поэтому ассоциацию «нас с кадетами-военными надо разрушить, хотя бы и долгим процессом работы». Вот почему новая тактика должна была рассматриваться «сама по себе», а не в связи с «хождением вместе с эсерами». Своих оппонентов, особенно Н. И. Астрова, представившего совещанию собственную записку с поправками к «новой тактике» и настаивавшего на неизбежном наступлении «крушения дискредитированных социалистических доктрин», он упрекнул в чисто либеральном понятии демократии и отрицательном отношении в принципиальном плане к социалистам, заметив, что ошибочно думать, что последние, как партии окончательно дискредитированы в России и исчезнут с русской политической арены.

Подчеркнул Милюков и тот факт, что во многом выработка новых формул определенного содержания зависела от правильной оценки произошедшей в России революции, а она у кадетов была «разной»; сам же Милюков признал, что оценка ее только как «болезненной гримасы» [А. В. Карташев] или «патологии» не позволяла увидеть «новые ростки», появлявшиеся благодаря именно революции. Как заметил в то время один из сторонников «но-

37

вой тактики» Н. К. Волков, в ее основе лежало признание того, что в России произошел огромный сдвиг в сознании народных масс, почувствовавших себя хозяевами и из объекта власти неудержимо стремившихся превратиться в субъекта ее. Другой единомышленник П. Н. Милюкова П. П. Гронский обратил внимание на то, что проявления социализма имели место во всех странах Европы, и с этой точки зрения полностью отрицать его существование, в том числе и в России, нельзя. Член ЦК М. С. Аджемов также предостерег партию от «боязни социалистов», заметив, что отрицание возможности какой-либо коалиции с ними означало признание кадетов «реакционнореставрационной партией», а «объединение» с эсерами имело чисто «символическое значение». И даже Б. Э. Нольде, далеко не во всем согласный с П. Н. Милюковым, подчеркнул, что кадетская партия тогда, когда находилась «в военном обозе недаровитых русских генералов, лавров не обрела»,

ичто на новом этапе она должна совместить в себе как бы три ипостаси: буржуазную, конституционную и одновременно крестьянскую, и в этом направлении необходима выработка «определенной идеологии и программы». Эту же мысль в заключительном слове высказал и П. Н. Милюков, обратив внимание на то, что для партии наступает момент, когда должны «пострадать» ее интеллигентский характер и политическая программа за счет попыток «нахождения… в крестьянстве определенного социального базиса», как было и «в прошлом», когда она находила опору в «низах» городского населения и отчасти крестьянства. Безусловно, подобные заявления вызвали негативную реакцию многих членов ЦК, в первую очередь, «старейшины» кадетизма И. И. Петрункевича, воспринявшего заявление П. Н. Милюкова как призыв к превращению партии из «внеклассовой» в защитницу определенных классовых интересов; его поддержал Пав. Д. Долгоруков, назвавший этот факт уже «идейным расхождением».

Идействительно, большинство присутствовавших членов центрального комитета кадетской партии [9 против 7-и] не поддержали «новую тактику», констатировав, что «правильная тактика» могла быть установлена лишь тогда, когда между партией и Россией в предстоящей борьбе за демократическую государственность и за восстановление на родине основ свободы

иправа будет установлена «живая связь». П. Н. Милюков же заявил о том, что он лично сохраняет за собой право критиковать принятую резолюцию,

ссылаясь при этом на свой проект. Председатель последнего дня совещания [2 июня 1921 г.] Н. В. Тесленко поддержал свободу обсуждения текстов резолюций в печати. «Две точки зрения – два символа веры», – так оценил ситуацию член ЦК А. В. Карташев. «Разногласия по существу», – констатировало большинство Парижской группы на заседаниях, проходивших с 7 по 21 июля 1921 года и обсуждавших доклад П. Н. Милюкова о совещании чле-

38

нов ЦК. Завершилась эта серия заседаний уходом П. Н. Милюкова и его сторонников [в количестве 22 человек из общего числа ее членов в количестве 89 человек], которые отныне образовали Парижскую группу новой тактики [11 августа 1921 г. по предложению П. Н. Милюкова переименованную в Парижскую демократическую группу] партии народной свободы.

Произошло то, что предугадывал и чего опасался П. Н. Милюков: партия не смогла возродиться хотя бы как конгломерат групп, объединенных единством воли и соответствующих программных установок. В который раз идеологи кадетов рассуждали и действовали скорее ситуативно, нежели аналитико-диагностически, цепляясь за старые партийные идеологемы и отказываясь от подвижек в своем стратегическом и тактическом багаже. Попытки его модификации вызвали отрицательную реакцию и отторжение.

Безусловно, громадную роль в данном процессе играл целый комплекс объективных обстоятельств, выраженных В. Д. Набоковым одной фразой «все мы побежденные, а не победители». Однако, представляется, что немаловажное значение при этом имели особенности внутренней трансформации кадетизма. Либерализм, как идеологическое обоснование его программных целей и задач, всегда являлся открытой доктриной не только с точки зрения заимствования опыта западной демократии, но и соприкосновения с «пограничными» с ним идеологиями: консерватизмом и социализмом в его национальном варианте. Причем это сопровождало процесс становления русских либеральных партий с истоков их формирования. Неслучайно Пав. Д. Долгоруков назвал произошедший раскол разложением кадетской партии «на две составные ее части – интеллигентскирадикальную и земскую, – из которых она в свое время и составилась». Как считают современные авторы, процесс размежевания земского либерализма и революционной демократии в виде, прежде всего, народнической идеологии не завершился в 60–90-е годы ХIХ, что наложило отпечаток на русский либерализм в целом. По существу, на это же как первопричину идейных разногласий в кадетской эмиграции обратил внимание кадет профессор А. В. Карташев, заметив, что партия всегда имела «две души: одну, направленную в сторону интеллигентско-народническую, другую – в сторону либерально-буржуазную». П. Н. Милюков выразил ту же мысль еще

более конкретно, отметив постоянное наличие в партии «двух течений», двух фронтов, один из которых был «заражен радикализмом социального реформаторства», в силу чего в кадетской рабочей программе была в значительной степени использована социал-демократическая программа, а в земельной – эсеровская; другой же фронт ее «шел в сторону помещиков». И неслучайно П. Н. Милюков постоянно в своих многочисленных статьях,

39

помещенных в эти дни в газете «Последние новости», настаивал на том, что раскол был результатом не тактических, а программных расхождений, и приветствовал выявление каждой партийной группировкой своего политического лица».

Характерно, что в первое время после выхода из Парижской группы П. Н. Милюкова и его сторонников, казалось бы, партийная жизнь пошла своим чередом: на ее заседаниях [например, 6 октября 1921 г.] докладывались постановления Берлинской, Константинопольской, Белградской и других кадетских групп об их отношении к данному событию, позволившие председателю комитета Парижской группы Н. В. Тесленко, избранному на эту должность в сентябре 1921 г., назвать «уход 22 членов партии… фактом единичным», не повлекшим «за собою раскола партии». Одновременно выражалась надежда на то, что это «временное расхождение» и вновь партия восстановится в своем единстве. Более жесткая оценка происшедшего содержалась в опубликованном в «Последних новостях» 7 сентября заявлении «четырех»: «Старый и новый кадетизм», написанном кадетами – П. П. Петрункевичем, Ф. И. Родичевым, Н. И. Астровым и С. В. Паниной и явившимся ответом на декларацию демократической группы. В заявлении начало расхождений связывалось с отношением «милюковской группы» к армии и вступлением «на путь соглашательства с социалистами», усугубленными подменой партийной программы «утверждениями и действиями, противоречащими ее духу». Авторы призвали защитить основы «старой партии», отказываясь признать, что «неокадетизм делает его приверженцев более демократами, чем верное понимание основных идей конституционно-демократической партии». В постановлении Берлинской группы от 7 сентября 1921 г. также подчеркивалась необходимость «процесса национального и социального собирания и сосредоточивания сил», «самоограничения и самоотречения частных сил и классовых интересов», партия же рассматривалась «как сила посредствующая и умеряющая…».

В передовице «Последних новостей», озаглавленной «Полемика Берлинской группы», П. Н. Милюков подверг критике обозначенную позицию, как попытку «стоять посредине», когда центр события «бесцеремонно передвигается то вправо, то влево», безжалостно оставляя Берлинскую группу на жертву всем «провалам и обрывам».

Действительно, спустя один-два месяца стало очевидно, что приверженность старым лозунгам не помогла этим кадетам не только расширить состав своих групп, но даже сохранить их в прежнем виде. Часть членов Берлинской группы [В. Д. Набоков, А. И. Каминка, П. В. Отоцкий] на заседании 14 ноября 1921 г. заявила о нежелательности выступлений «под партийным флагом», так как в настоящее время чисто партийных задач не было; в

40