Российская политическая эмиграция теория и история (20–30-е годы XX века). Учебник

попытка членов кадетского ЦК в Париже А. И. Коновалова и М. М. Винавера вступить в контакт с группой парижских эсеров в конце января – начале февраля 1920 г. Однако попытка окончилась безрезультатно, поскольку большинство парижских эсеров нашло несвоевременным совместное действие, оставляя вопрос на будущее открытым.

В последнее же время, как подчеркнул на заседании Парижского комитета кадетской партии 18 ноября 1920 г. Винавер, среди эсеров усилилась «общая тенденция взять несколько более правое направление», что вселяло надежду на успех. Приходилось считаться и с тем, что центр тяжести для эсеровской партии в данное время находился не за границей, а в России, где они все еще надеялись достичь благоприятных результатов в борьбе с советской властью. Итогом переговоров на первой стадии должно было стать создание какого-либо авторитетного органа, сумевшего помочь избежать «периода анархического эмигрантского существования». О том, что это должна быть не организация власти, а «организация русского общественного мнения за границей», которая бы показала Западу и «как можно скорее», что «русские научились, поняли и примирились между собой», – говорил на заседании другой член кадетской партии В. А. Маклаков, подчеркнув, что должно состояться именно «соглашение влево». Наиболее важным пунктом принятой заседанием резолюции, опубликованной в «Последних новостях», «Руле» и некоторых других газетах, являлся пункт о необходимости создания Русского Национального комитета «для защиты международных интересов России, для отстаивания целости ее государственной территории и для сношений с представителями бывших русских окраин». Президиумом Парижского комитета были разосланы копии данной резолюции местным комитетам партии в Белграде, Константинополе, Гельсингфорсе и Праге. Одновременно из Лондона в Париж был вызван П. Н. Милюков.

Переговоры с эсерами продолжались, приобретя конкретную организационную форму – подготовку совещания членов Учредительного собрания. П. Н. Милюков вновь подчеркнул их необходимость, заметив, что социалисты-революционеры стали «новым фактором положения». Судя по документам, переговоры шли непросто. Даже включение Керенского в состав подготовительной комиссии становилось для кадетов «кусательным во-

просом». Со своей стороны, как заметил председатель Парижского комитета А. И. Коновалов, на настроения эсеров оказывали влияние «три момента»: прежде всего, необходимость «некоторой давности участия кадетов в деле Врангеля». «Нас не хотят пустить действовать, – заявил кадет Аджемов, – «за плохое поведение»; форма членов Учредительного собрания есть способ нас пустить: это – наше «чистилище». Безусловно, были у эсеров и опасе-

21

ния, что «к[адетский] привесок» мог создать невыгодное впечатление об их работе «внутри Совдепии». Наконец, играло роль и отсутствие, по мнению А. И. Коновалова, за границей «действительных и ответственных» руководителей социалистов-революционеров, готовых принять соответствующие решения». Во многом дальнейшие действия в этом направлении зависели от членов пражской группы эсеров, часть которых, по словам М. М. Винавера, уже приехала в Париж.

Действительно, к концу 1920 г. позиция по крайней мере парижских эсеров выглядела весьма определившейся. С ноября этого года в Париже стал выходить общественно-политический и литературный журнал» Современные записки» [при участии эсеров Н. Д. Авксеньтьева, М. В. Вишняка – отв. ред., И. И. Бунакова, В. В. Руднева и др.], редакция которого оповестила о допуске широких границ авторских суждений, особенно «теперь, когда нет ни одной идеологии, которая не нуждалась бы в критической проверке при свете совершающихся грозных мировых событий». В этом же номере была помещена статья Н. Д. Авксеньтьева [члена ЦК партии социалистовреволюционеров] с символичным названием «Сложение сил», в которой он назвал центральным вопрос «об …общественно-политическом объединении», обусловленным «негодностью» генеральско-диктаторского метода в «превозможении большевизма». Он подчеркнул необходимость создания новой [третьей] коалиции общественных сил, напомнив о причинах неудач предыдущих двух [Временного правительства и Уфимского совещания], связанных с «трагическим расколом» русской демократической общественности; в этой связи эмиграция была названа «единственной открытой лабораторией», где оформлялось независимое общественное мнение.

9 декабря 1920 г. на заседании Парижского комитета кадетской партии специально обсуждался вопрос о переговорах с эсерами. Стало очевидным, что «местные» группы социалистов-революционеров не считали себя вправе выступать от имени партии, избрав в качестве «непартийного признака», позволявшего продолжить сближение, участие в совещании членов Учредительного собрания, при этом настаивая на недопустимости кооптации в него общественных деятелей – не членов данного форума. Единственное, чего добились кадеты, это согласия эсеров на то, что данное совещание не будет «объявлять себя Национальным комитетом», продолжив обсуждение

вопроса о том, «как и из кого его создать» на основе использования «коалиционного принципа» и с привлечением в него широких общественных элементов. Оговаривалось и то, что Учредительное собрание не возобновлялось как «законодательное учреждение». Также положительным моментом был факт предоставления эсерами своего воззвания кадетам для знакомства и обсуждения еще до его опубликования.

22

12 декабря 1920 г. в печати появилось «Обращение к членам Всероссийского Учредительного собрания», подписанное эсерами Н. Д. Авксентьевым, А. Ф. Керенским и О. С. Минором, в котором прозвучал призыв повернуть «от красной и белой реакции – к заветам мартовской революции». 14 декабря 1920 г. в «Последних новостях» был опубликован текст заявления Парижского комитета кадетской партии, в котором говорилось, что комитет «считает желательным» участие кадетов в Совещании, а обращение эсеров рассматривало «как первый шаг на пути сближения враждовавших доселе групп российской общественности» и образования «объединенного фронта». 16 декабря состоялось совещание с Н. Д. Авксентьевым, на котором Милюков доложил пункты своего плана, сведя их к трем основным положениям: установлению периодичности съездов [сессий Совещания], образованию на съезде постоянного органа [бюро] и принятию ряда постанов-

лений – международного, российско-заграничного [положение беженцев] характера. Назвав данный проект «эмбрионом положительной платформы»,

Милюков высказал опасение по поводу дальнейшего натягивания струны: «Два года шло расхождение, и политическое, и психологическое… надо идти этапами». Подчеркнув еще раз необходимость для кадетов «захожде-

ния левым плечом», он одновременно предложил «дать на этом устояться» и привыкнуть к их партнерству именно эсерам, многих из которых пугал коалиционный принцип соглашения, от чего пока приходилось отказаться [«лично я остаюсь коалиционером», – заявил Милюков. – У себя мы можем натягивать подальше»]. Авксентьев же предложил использовать термин «соглашение» и «майоризирование» в публично-правовом институте, сославшись на неготовность к поддержке этого союза со стороны эсеров в России

[«незаконченную там задачу»], но также согласившись с Милюковым в том, что действенное сближение будет «приходить путем постепенности»; в

ходе обрастания «новыми заданиями» и будет происходить «спайка», «создастся доверие».

Для П. Н. Милюкова и его единомышленников на этом этапе данный вопрос имел громадное принципиальное значение, судя по всему, несоизмеримое с его возможными практическими [техническими] результатами. Не-

обходимость его положительного решения обуславливалась рядом причин: Прежде всего, важно было продемонстрировать всем кадетским груп-

пам, рассеянным «по весям», а также демократическим кругам эмигрантской общественности, что партия стремится вернуть «свое общественное лицо» после периода, когда она была вынуждена «вступать во временные союзы и делать необходимые уступки политическим группам, чуждым ей по духу ». Полемизируя на одном из заседаний Парижского комитета кадетской партии со своими оппонентами, П. Н. Милюков весьма эмоционально обо-

23

сновал свой взгляд по данному вопросу: «Пересмотр наших позиций диктуется независимо от эсеров, он нужен самой партии, ибо если она останется на прежних позициях, на ней нужно ставить крест. Мы не эсеров, а себя должны спасать. И попытку эту надо делать принципиально для себя, а практически в связи с переговорами с эсерами, с которыми нас объединяет старая традиция, а не вопрос о клиентеле в Советской России».

Во-вторых, П. Н. Милюков не оставлял надежды добиться примирения «двух флангов русской общественности, разъединение которых и губило до сих пор русское дело»; попытка через Совещание «завязать объединение кадетов с эсерами» рассматривалось как «кардинальный вопрос» этого про-

цесса.

В-третьих, безусловно, немаловажную роль в готовности П. Н. Милюкова и его единомышленников интенсировать «коалиционное начало» путем участия в Совещании играло стремление заручиться поддержкой демократических кругов Европы, для которой «вывеска» Учредительного собрания имела большое значение и в силу этого являлась «единственным мостиком», по которому кадеты еще «могли идти». Обратил П. Н. Милюков внимание и на тот факт, что и в самой Европе произошли серьезные сдвиги, усилившие

звучание «идеи сочетания социалистических партий с буржуазными».

И, наконец, в-четвертых, не абстрагировались сторонники П. Н. Милюкова и от процессов, происходивших в России. Ориентация на них всегда занимала исключительное место в аргументации этой части эмиграции. В данном же вопросе позиция Милюкова была предельно ясна: «Если мы нашим участием в этом деле, переговорах с эсерами, помогаем возникнуть в России эсеровскому правительству, то это не возражение. Дай бог, если оно будет, ибо оно лучше большевистского…» Подобная точка зрения была у многих его единомышленников, убежденных в том, что «по настроениям народа в Советской России» «новая власть» могла быть «лишь у эсеров, социал-демократов и левых кадетов»; и этому настроению могло «импонировать только Учредительное собрание»; после свержения большевиков власть могла быть «только левой, по крайней мере, первое десятилетие».

На заседаниях начала декабря 1920 г. парижская группа кадетов окончательно установила свое отрицательное отношение к попыткам организации направо и одновременно «поставила своей задачей выяснить прежде всего

собственную программу партии» Все вышеизложенные моменты нашли отражение в «Записке», пред-

ложенной Милюковым на собрании Парижской кадетской группы в количестве 36 членов 21 декабря 1921 г. под названием «Что делать после Крымской катастрофы?» с подзаголовком «К пересмотру тактики партии народной свободы – мнение Парижской группы для сообщения другим

24

группам». Она стала «первым официальным документом так называемой «новой тактики». Ее утверждению предшествовало обсуждение на двух заседаниях Парижского комитета кадетской партии от 14 и 16 декабря 1920 г., в ходе которого основные положения «Записки» были одобрены. Ее практическая цель с точки зрения внутрипартийных отношений, по словам автора, состоялась в содействии установлению «единомыслия по затронутым вопросам» между кадетскими группами в условиях «менее благоприятных, чем когда-либо прежде». Для большинства присутствовавших, говоря словами кадета И. П. Демидова, «Записка» представляла собой платформу, которая состояла как бы из двух частей: первая часть – «подведение итогов…; вторая – задача дня». Его поддержал П. П. Гронский, заметивший, что «это новая программа и вытекающая из нее тактика». Показательно и то, что члены Берлинской кадетской группы, выработавшие специальный

текст «Замечаний» [В. Д. Набоков и А. И. Каминка] с формулировкой своих возражений по поводу «Записки», в качестве одного из них выдвину-

ли именно рассмотрение в указанном документе «тех основных вопросов внутренней политики», «программная позиция» по которым должна была «отразить партийное миросозерцание» и к области тактических вопросов не относилась.

Действительно, большое внимание в «Записке» было уделено выявлению специфики переживаемого момента для всего российского политического спектра эмиграции и соответственно определению кардинальных задач партии. Главным обстоятельством была названа неудача «фронтовой борьбы с большевиками», явившаяся «неудачей того социального слоя», который взял в свои руки руководство борьбой и методы которого должны быть заменены «методами новой демократической России». Вновь была воспроизведена мысль о «четырех роковых политических ошибках», допущенных военным командованием в недавнем прошлом. Вот почему, подчеркивалось в «Записке», «ни среди заграничного общественного мнения, ни в гуще населения Советской России» партия больше не могла действовать «в том окружении», которое только лишало ее «действенной роли».

Также предлагалось считаться и с тем, что внутри самой России, «под жесткою шелухою большевистского насилия», произошел «громадный пси-

хический сдвиг» и сложились «новая социальная структура», «новые слои

инастроения». И, наконец, обращалось внимание на тот экономический и социальный сдвиг в области аграрных отношений, во «взаимоотношениях труда и капитала», который произошел «на наших глазах и во всем мире». Это диктовало задачу разработать «программу глубокой экономической

исоциальной реконструкции», с которой партия могла бы идти в Россию,

25

учитывая при этом необходимость «новой индустриа[лиза]ции» страны, отброшенной большевистским режимом «далеко назад». Важность изменения прежней политики, по мнению автора «Записки», в чем-то осознали даже «правые элементы», но, вопреки их утверждениям, она должна делаться «левыми руками». К внесению определенных изменений в программу и тактику подталкивало и то обстоятельство, что, как заметил Милюков, на тот момент в Париже шаги по осмыслению новых явлений и приемов предпринимались «представителями всех политических течений», что не позволяло

дожидаться выяснений мнения всей партии в целом.

Первой чертой «нового плана», по Милюкову, являлось требование отделения впредь гражданской власти от военной: с «политической стороной военной борьбы должно быть покончено навсегда». Единственной действительной гарантией против повторения ошибок Милюков считал ее передачу какому-либо органу власти, имевшему «общественную санкцию». Тем самым партия как бы возвращалась к тому решению вопроса, которое считалось «общепринятым» до принципиального расхождения разных флангов

русской общественности в 1918 году.

Второй чертой плана П. Н. Милюков назвал разрешение «в определенном смысле» ряда основных вопросов «внутренней политики», так как «оставление их открытыми теперь значило бы… отрицательное отношение к данным жизнью решениям», образовавшим в виду их важности некую «политическую грань». Позднее Милюков углубил их значение, подчеркнув, что решение «этих вопросов составляет водораздел между различными политическими течениями». И партия, по мнению Милюкова, должна была оказаться по ту сторону грани, которая означала бы достижение «конечных целей пути» с помощью «нового жизненного опыта» путем «современного решения» вопросов, уже стоявших в партийной программе: аграрного, национального, вопроса о форме государственности. Причем современный подход к решению аграрного вопроса в интересах крестьянства, т. е. закрепление за ним земли, какой они фактически владели, представлялся составителю «Записки» наиболее легким с точки зрения

преемственности со старой программой кадетов. Удовлетворение требований отделившихся народностей и «добросовестный переход на принципы федерации» также были совместимы «с общим духом» кадетской програм-

мы. «Более рельефно» выраженным должно было предстать и отношение к проблеме государственного устройства, определенного в марте 1917 г. три-

надцатым пунктом программы, гласившим, что Россия должна быть демократической парламентарной республикой. Как справедливо предположил Милюков, разногласия в партии по этому вопросу значительно ослабели после «того политического употребления», которое пытались сделать из прин-

26

ципа монархии люди, «которые ничего не забыли и ничему не научились». В целом Милюков сделал вывод о том, что кадетская партия в отношении содержания своей программы находилась «в благоприятном положении», более ясно представляя теперь свои «конечные цели».

Таким образом, «новая тактика», в постановке П. Н. Милюкова, предполагала глубокий поворот кадетской партии по отношению к предыдущему периоду военной борьбы, возвращение к ее мировоззренческим и идеологическим истокам на уровне признания и легализации «завоеваний Февральской революции» и ее логических последствий с одновременным обогащением «новой» теоретической сущности кадетизма на основе приобретенного опыта. Не случайно на одном из декабрьских заседаний [1920 г.] Парижского комитета, на котором П. Н. Милюков впервые изложил новое видение решения программных вопросов, его председатель А. И. Коновалов, затруднившийся резюмировать прения по вопросу ввиду чрезвычайного расширения его постановки, заключил: «Центральное место – это поднятый П[авлом] Н[иколаевичем] вопрос о самой партии народной свободы», о ее «новом лице».

Ввиде краткого исторического экскурса в «Записке» был представлен

иматериал, касавшийся чисто тактических вопросов (третья черта плана), в частности, характеристики уже появившихся возможных форм и способов соглашений. Милюков обратил внимание на то, что идея «общего фронта» возникла не только у кадетской группы, но и у других течений, преследовавших аналогичную цель. Обозначив отношение своей группы к различного рода «деловым» или «благотворительным» организациям как «нейтральное», П. Н. Милюков отрицательно оценил попытки вовлечения кадетов в политические объединения правого толка. Назвав в качестве таковой попытку «оживить» деятельность «наличных» членов Государственной думы и Государственного совета, оказавшихся в Париже [Парламентский комитет], он подчеркнул невозможность сохранения «преемственной связи» с течениями, традиционно связанными с закончившимся периодом борьбы и несущими «действительную ответственность за нее». Неслучайно несколько позднее Милюков охарактеризовал Парламентский комитет как «попытку камуфляжа со старым материалом».

Как более отвечавшая «духу партии» в «Записке» была названа «декла-

рация группы социалистов-революционеров» о намечавшемся на начало января совещании членов Учредительного собрания. Оговорив весьма тяжелые воспоминания, связанные с ним в прошлом, Милюков положительно оценил возможность, с одной стороны, создания органа авторитетного общественного представительства России за границей, с другой – объединения с группами, представленными в Учредительном собрании, как один

27

из путей создания «общего фронта» левого фланга русской общественности или, как он назвал его в другой раз, «общего буржуазно-социалистического фронта, разрушенного со времени южных опытов». При этом он напомнил содержание заявления кадетской группы по данному поводу, напечатанного 14 декабря, и сделал соответствующее замечание об отказе кадетов заранее связывать себя решениями Учредительного собрания. Опять-таки лидер кадетов не в первый раз обратил внимание на тот факт, что все обозначенные черты «новой тактики» не преследовали «непременной цели» сближения с эсерами и что даже в случае отрицательного исхода переговоров доводы в ее пользу не стали бы менее доказательными. Эту мысль он позднее воспроизвел на совещании членов Центрального комитета партии народной свободы в Париже 26 мая 1921 г., подчеркнув, что к сближению с эсерами до известной степени стремились, но «новая тактика сама по себе». Характерно, что идея сближения двух флангов российской демократической общественности – либерального и социалистического – сформировалась у идеолога «неолиберализма» еще в начале ХХ века и воплотилась в практическом плане в попытке проведения Парижской конференции [1904 г.] с приглашением представителей и того, и другого направлений. Изучение логики его поведенческой линии, да и не только его, и в более поздний период – в февральские и постфевральские [1917 г.] дни и особенно в эмиграции, убеждает, во-первых, в том, что определенное идеологическое созвучие, особенно в области социальных программ, с умеренными социалистами у какой-то части либералов к осени 1920 г. проявилось достаточно четко. Характерно, что даже П. Б. Струве, состоявший в свое время начальником управления внешних сношений в Южно-русском правительстве генерала Врангеля, на собрании накануне открытия достаточно консервативного съезда Национального объединения [5–12 июня 1921 г.] значительную часть своей речи посвятил анализу отношения «национальных элементов» к социалистам.

Он обратил внимание на то, что опыт «насильственной» социалистической революции в России, с одной стороны, выявил «живую трагедию социализма», с другой – показал, что последний должен вырастать из условий существования общества «маленькими этапами и кусочками», превраща-

ясь в «спокойное» эволюционное течение – «эволюционный социализм», с представителями которого «и принципиально [выделено нами – С. С.]

и практически» «несоциалисты» могли иметь дело вообще. Во-вторых, в отношении же позиции Милюкова следует подчеркнуть, что несмотря на порой сомнительные компромиссы, колебания, предубеждения, иногда и некоторую конъюнктурность, свойственную политикам вообще, он, несомненно, обладал достаточно твердыми убеждениями не только в идеологическом, но и в чисто моральном плане. Как заметил по поводу идейной

28

позиции Милюкова несколько позднее [декабрь 1921 г.] Пав. Д. Долгоруков, знавший, по его словам, Павла Николаевича около пятидесяти лет, «переубедить его нельзя».

Опять же П. Н. Милюков отдавал себе отчет в том, что «объединение всех сил» эмиграции являлось нереальной постановкой вопроса. Это относилось не только к попыткам соглашения с эсерами, но и к стремлению «собрать» собственную партию. Как свидетельствуют протоколы, “Записка” единогласно была принята только Парижской группой, в других же группах реакция была весьма негативной. Так, на совещании членов ЦК кадетской партии, находившихся в Константинополе, 18 января 1921 г. линия парижских кадетов была названа «печальным заблуждением», а собрание Берлинской группы 9 января 1921 г. устами В. Д. Набокова обвинило Парижский комитет в узурпации прав Центрального Комитета и в определенно демагогическом характере его решений. Судя по тексту «Замечаний», написанных В. Д. Набоковым и А. И. Каминкой, критика в первую очередь касалась тех программных вопросов, которые были представлены в милюковской Записке и которые, по мнению оппонентов, не «являлись… осязательным, реальным шагом вперед». Более того, было заявлено, что вряд ли правомерно ориентировать партию на решение в качестве программной задачи воссоздания новой России как единого целого, поскольку ее восстановление являлось задачей не партийной, а общенациональной и для этого в ней прежде всего необходимо восстановить «власть и порядок». Также было отказано Милюкову константинопольскими кадетами на заседании 18 января в праве на постановку вопроса о будущей России как федеративной республике, поскольку он на всех последних кадетских конференциях решался в отрицательном смысле. Председатель Константинопольской группы Н. В. Тесленко заметил, что в нем «слышен отзвук» республики, провозглашенной эсерами на Учредительном собрании еще в январе 1918 г. Особенно же резкую критику и в той, и в другой группах вызвал призыв Милюкова и его единомышленников провести грань между недавним прошлым и настоящим [«старым и новым»]. Обвинив их в крупной методологической ошибке, «непростительной в особенности для историков», член Константинопольской группы П. П. Юренев, позднее сменивший ее председателя Н. В. Тесленко, переехавшего в Париж, назвал «непростительной

близорукостью» готовность отказаться от сохранения армии ради «общего фронта» с социалистами-революционерами, «променять армию на Руднева, Керенского и Чернова». Берлинские кадеты так откровенно вопрос об армии и необходимости ее сохранения не ставили, лишь оговорившись о возможности возобновления военной борьбы и достижении ее успеха, но при этом заметив, что если даже у Колчака и Деникина оказалось недостаточно

29

сил и власти «для одоления большевиков», то тем более они не появятся «у Керенского и Чернова».

Судя по всему, над значительной частью кадетской партии еще тяготела приверженность к тактике периода вооруженной борьбы, требовалось время, чтобы осмыслить произошедшее и признать факт военного успеха большевиков. Поэтому, в полном смысле, в штыки воспринималась позиция парижских кадетов в отношении армии. Член Константинопольской группы В. Ф. Зеелер охарактеризовал ее как попытку похоронить армию, а кадет Н. В. Тесленко призвал «хранить армию как самое ценное, что у нас осталось». Критиковал парижских кадетов за попытки заключить соглашение с эсерами и один из лидеров Берлинской группы В. Д. Набоков, считавший, что их совместное участие в совещании членов Учредительного собрания ориентировалось не на «общенациональное объединение», а на «старую, заведомо бесплодную политику узкопартийных сговоров и соглашений».

Разобщенность кадетских групп в силу объективных и субъективных причин усиливалась. «Мы понимаем, – с горечью константировал П. Н. Милюков, – что теперь действуют только осколки партии». Каждая группа в зависимости от местонахождения, идейной позиции своих лидеров нередко претендовала на привилегию единственно правильного видения положения дел. «Мы считаем себя настоящими кадетами», – заявил В. Ф. Зеелер, заключив свое выступление на заседании Константинопольской группы 18 января. Как свидетельствуют протоколы, приблизительно также рассуждали и члены других групп.

Вто же время достаточно правомерным выглядел упрек кадетов в адрес социалистов-революционеров, связанный с сохранением «левой демократией» традиционной позиции «нетерпимой исключительности». Как писал в «Дневнике» в начале января 1921 г. П. Н. Милюков, «вырабатываем форму-

лу взаимных уступок»: « у с.-р. идут бесконечные споры», но здесь же подчеркнул, что «все чувствуют ответственность положения и хотят провести съезд без инцидентов». Действительно, ход переговоров с эсерами, и обстановка на самом совещании членов Учредительного собрания, проходившем с 8 по 21 января 1921 г. в Париже, свидетельствовали о сложности обсуждения и принятия каких-либо решений. В совещании приняли участие 33 человека, в том числе пятеро кадетов: М. М. Винавер, А. И. Коновалов,

В.А. Маклаков, П. Н. Милюков, В. А. Харламов.

Впервый день работы совещания В. М. Чернов заявил о том, что он, считая себя по-прежнему председателем Учредительного собрания, не намерен принимать участие в каких-либо частных совещаниях его членов [имелся в виду данный форум]. Только когда русский народ, подчеркнул он, обретет «в борьбе свое право на свободу и народовластие» и покончит

30