Отношения Эго и Самости в клинической практике путь к индивидуации

в браке, и это сказывалось на работе. Однажды на сессии он вдруг ощутил сильный страх, и в сознании возник образ лани, которую рвут на куски охотничьи собаки. Он задал себе вопрос, была ли это тревога пациентки, что он свирепо «набросится» на все, что она ему расскажет, или это он сам боится, что в таком неуравновешенном состоянии не сможет нормально работать и коллеги «разорвут его на части» за некомпетентность. Он вспомнил свой ужас, когда учитель математики ругал его за несделанное домашнее задание, а ведь он просто не понял задачу. Еще ему вспомнилась история Адониса, отвергшего притязания Венеры и растерзанного за это вепрем: может быть, он опасался, что пациентка атакует его за то, что он отвергает ее, пусть пока не осознаваемые, эротические чувства? В тот момент он не смог обнаружить настоящий источник своего страха. Поэтому, удерживая все это в сознании, он решил ждать развития событий. Он не стал успокаивать себя выводом, что это не его страх: тогда он передал бы свои чувства пациентке, то есть сделал бы обратное тому, на что направлена терапия – помогать каждому человеку узнавать себя и признавать свое своим.

Исходные посылки работы терапевта

Терапевту следует помнить не только об индивидуальном, но и о коллективном отрицании: группы людей или даже целые сообщества могут проецировать нежелательные аспекты своего бессознательного на другие группы. Если, например, пациент в качестве виновника или жертвы приходит с опытом оскорблений на расовой почве, то терапевт может реагировать как на личную составляющую, так и на коллективную или политическую. Существуют некоторые ситуации, такие как злоупотребления с детьми или неминуемость физического насилия, где в силу этической ответственности терапевт обязан предпринять определенные действия. Закон обязывает нас в таких случаях отдать предпочтение коллективной защите.

Терапевт осуществляет свою деятельность внутри общества, и ему часто приходится вникать в деликатные этические темы, где социальная ответственность превалирует или должна превалировать над потребностями внутрипсихического развития отдельного человека. В этих вопросах очень трудно (возможно: и этически неверно) воздерживаться от суждений. Пациент хочет покончить с собой; мы понимаем его ярость и отчаяние, возможную жажду мести, но можем ли мы точно «знать», что для данного конкретного пациента, в данный момент времени суицид – это «неправильно»? Мы ведь не просто нейтральные пособники, помогающие облегчить

71

психические процессы пациента: мы на него влияем. Нам нужно придерживаться почти невозможной позиции: помня об определенной ответственности за последствия нашей работы перед пациентом и его семьей – одновременно не забывать, что не нам лучше всех известно, что именно более подходит и что возможно для того или иного человека в данный конкретный момент.

Теоретические предпосылки, которые выглядят единственно верными, иногда по прошествии времени оказываются лишь относительными истинами. Вспомним, что во времена Фрейда, Юнга

иих непосредственных преемников единственно возможным вариантом терапии были мужчина-терапевт и женщина-пациентка,

иникто не сомневался, что пол терапевта оказывает влияние на пациента. Предполагалось, что терапевт мужского пола будет вызывать у пациентки отцовский перенос. По той же логике с появлением женщин-психотерапевтов, например М. Кляйн, стали предполагать, что перенос на них будет преимущественно материнским. В настоящее время все теоретики считают, что терапевт, независимо от пола, может восприниматься в переносе и как «мать», и как «отец». Терапевт для пациента – всегда «другой», и потому он может быть адресатом проекций от бессознательного, являющегося для Эго «другим».

Наша идентичность, от имени которой мы обращаемся к пациенту, подвержена влиянию научных, клинических, личностных

икультуральных предпосылок. Конечно, терапевт может поставить себе задачу быть «чистой страницей», «tabula rasa», чтобы не имело особого значения, что он за человек и какого пола. Тем не менее очевидно, что все эти факторы небезразличны для пациента и влияют на ход терапии. Если терапевт действительно находится «в» терапии наряду с пациентом: оба сидят в креслах, поддерживают зрительный контакт и относятся друг к другу как один конкретный человек

кдругому,– то личность и пол терапевта стоит принять во внимание

иработать с ними, а не отрицать их воздействие.

Некоторые психотерапевты непсиходинамического направления считают, что это их работа – решить за пациента, чего он хочет или должен хотеть. Например, отдельные христианские консультанты исходят из того, что гомосексуальность является духовным и моральным злом и что именно на них возложена миссия пытаться сменить сексуальную ориентацию пациента на гетеросексуальную. Но как бы ни стремился терапевт к беспристрастности, ему не удастся избежать предвзятости на бессознательном уровне, которая неизбежно повлияет на его работу. Так, многие психодинамические психотерапевты навязывают пациентам общепринятые нормы – вро-

72

де того, что «правильнее» состоять в отношениях, чем быть одиноким, потому что это признак большего эмоционального здоровья.

Юнгу принадлежит несколько ярких высказываний о необходимости уважать индивидуальный выбор жизненного стиля: «…ботинок, который одному по ноге, другому жмет; никаких универсальных рецептов жизни не существует». Его концепция индивидуации предполагает, что индивидуация имеет столько же форм, сколько людей на земле, потому что исходит из предположения, что «каждый из нас несет в себе свою собственную форму жизни – иррациональную форму, на которую никто другой не может претендовать» (Jung, 1929, p. 41).

Так же рассуждают Бион и Фордхэм. Бион придерживается мнения, что терапевт должен отодвинуть «память и желания», чтобы освободить свою психику от заранее принятых допущений (Bion, 1970, p. 82). Фордхам призывает «ничего не знать наперед», запереть на замок свои знания и теории, чтобы свободно реагировать на конкретного человека «здесь и сейчас» (Fordham, 1993). Идеал терапии видится ему так: не терапевт знает, что должно произойти, что было лучше всего для пациента; ответ известен только собственной психике человека. Наша работа в том и состоит, чтобы, слушая пациента, следовать за ней, но ни в каком смысле не вести за собой.

Наши пациенты всегда приносят на терапию потенциальную возможность большей целостности, здоровья и роста. Они сами – источник своего исцеления, точно так же, как и своего несчастья. По словам Винникотта, «(основной) принцип таков, что именно сам пациент и только он один имеет все ответы» (Winnicott, 1969, p. 102). Работа терапевта, как и повивальной бабки, – содействовать появлению на свет их Самости. Юнг пишет:

Индивидуация происходит, с одной стороны, как синтез нового единства из прежде разрозненных частиц, а с другой – как обнаружение чего-то, существовавшего до того, как появилось Эго – по сути дела, обнаружение отца Эго, его создателя, всей полноты его (Jung, 1940–1941, p. 263).

Работа с проекциями архетипа Самости

Терапевту нелегко сохранять реальное представление о себе в условиях, когда различные составляющие его личности идентифицируются с проекциями пациента, каждый раз у пациента возникают очень разные и сильные чувства к терапевту. Это бывает особенно трудно, если проекции переноса приобретают архетипические мас-

73

штабы: например, пациент видит, что лицо терапевта «окаменело», или пылает от злости, или мертвенно-бледное, или на нем появилось выражение непереносимой скуки, или же, наоборот, вдруг преобразилось светом красоты. Терапевт принимает проекции Самости пациента как ее многочисленных составляющих по отдельности, так и в целом.

«Идеализирующий» перенос и контрперенос

Источником «идеализирующего» переноса может быть стремление пациента воспринимать терапевта в виде безоговорочно любящей матери, компенсируя внутреннюю мать, отвергающую и жестокую: пациент проецирует на терапевта противоположный полюс архетипа. Идеализирующий перенос создается также за счет проекции на терапевта «прекрасного себя» – чудесного, светлого, творческого человека. Важно, чтобы терапевт не идентифицировался ни с одной из этих проекций. Возможная опасность – инфляция и отыгрывание.

Если терапевт идентифицируется с внутренним образом «исцелившегося», то он проецирует свои «нездоровые» черты на пациента вместо того, чтобы признать, что он в лучшем случае всего лишь «раненый целитель» (Guggenbughl-Craig, 1971, p. 85–101; цит. по: Jung, 1940–1941, p. 293). Безусловно, пациенты могут неосознанно поощрять такое расщепление, поскольку это позволяет передать власть и ответственность терапевту, а самому оставаться с иллюзией, что существует «некто», понимающий психические процессы и способный их контролировать.

Соблазн такой идентификации усиливается, когда терапевт чувствует себя не вполне уверенно, например, если он еще овладевает профессией или находится в состоянии стресса. В этом случае ощущение устойчивости, уравновешенности, способности все охватить и понять – «Я прекрасен и мудр» – необходимо терапевту для компенсации чувства собственной неполноценности. Такая компенсация может выражаться и в определенных отыгрываниях, например, понизив стоимость сессий, терапевт останется в образе абсолютно уверенной в себе, вседающей матери, а пациент – в состоянии инфантильного, требующего опеки, сверхзависимого ребенка.

Эротический перенос и контрперенос: редуктивная и синтетическая интерпретация

Как и эротические аспекты в отношениях ребенка с родителями, эротический перенос-контрперенос между пациентом и терапевтом бывает полезен для создания крепкой привязанности. Конечно,

74

могут существовать и реальные чувства между двумя взрослыми людьми, но мы ограничим возможности развития пациента, если не примем во внимание их символический смысл на данном этапе анализа. Во время терапии эти чувства могут восходить к очень раннему, приятному и волнующему физическому контакту младенца

иматери или же к эдипальным желаниям, более непосредственно связанным с сексуальными фантазиями. Однако даже объяснения переносно-контрпереносного эротизма с позиций теории развития

издравого смысла сами по себе недостаточны.

Полезно иметь в своем распоряжении два подхода к интерпретации: первый – подход с точки зрения развития, «редуктивный», когда мы «редуцируем» нынешний материал до исходной жизненной ситуации, которую, по нашему мнению, он проявляет. Другой подход – «синтетический», когда нынешний материал воспринимается как сообщение о том, чего психика пациента «хочет» в будущем; а «хочет» она синтеза сознательного и бессознательного, с тем чтобы пациент сумел лучше воспринимать себя и свою Самость. «Синтетический» подход может пользоваться «редуктивной» интерпретацией как средством амплификации (т. е. для увеличения объема, чтобы сделать обсуждаемый материал более выпуклым, отчетливым), с целью лучшего понимания текущей внутренней ситуации. Оба подхода символичны: один направлен в прошлое, другой – в будущее. Большинство терапевтов используют и тот и другой, но с преобладанием какого-либо одного.

Фрейд предпочитал редуктивный подход, Юнг – синтетический. У Юнга «инцест символизирует союз с собственной сущностью и означает индивидуацию, или становление Самости» (Jung, 1946, p. 218). Он пишет: «Регрессивная тенденция всего лишь означает, что пациент ищет в своих детских воспоминаниях самого себя» (Jung, 1929, p. 33). Здесь в слове «себя» содержится множество смыслов. Юнг полагает, что регресс призван вернуть пациенту детское восприятие себя, вплоть до переживания «примитивной идентичности» с матерью/терапевтом. Назначение регресса и в том, чтобы вернуться к исходному психосоматическому единству младенчества, в состояние первичной Самости. В равной степени инцестуальное либидо от матери/терапевта может быть и результатом идентификации с бессознательным желанием пациента, которое через проекцию на терапевта получает возможности соединиться с Эго и стать осознанным (Jung, 1952b, p. 204). Если смотреть с позиции синтетического подхода, регресс символизирует стремление психики объединить сознательное и бессознательное, Эго и Самость, как это было в состоянии младенчества.

75

Глава 7

ИНДИВИДУАЦИЯ:

ДИАЛОГ СО СВОЕЙ САМОСТЬЮ

Человек должен оттачивать искусство беседы с самим собой.

(Jung, 1928a, p. 202)

Революция Коперника

В XVI веке, когда астроном Коперник вычислил, что Земля не является центром, вокруг которого вращаются остальные планеты, людям пришлось иначе взглянуть и на самих себя, и на Бога, и на смысл и значение человеческой жизни. Оказалось, что мир создан не для того, чтобы служить «венцу творения» – человеку.

По мнению Фрейда, понимание силы и влияния бессознательного, так же как открытия Коперника и Дарвина, воспринимается человечеством в виде сильнейшего удара по самолюбию (Freud, 1916–1917, p. 284f). Для Юнга открытие Коперника – это образ революции в сознании человека, которая происходит, когда Эго осознает, что оно не является центром психики. Юнг признавал шок, которому при этом подвергается Эго, но характерно усматривал в таком смещении ракурса целесообразность и надежду: он обращает внимание на то, что найден новый центр, вокруг которого, как Земля вокруг Солнца, вращается Эго, и этот центр – Самость (Jung, 1929a, p. 49). Юнг пишет: «Молоток не может обнаружить в самом себе силу, заставляющую его наносить удар. Нечто внешнее, автономно существующее хватает его и движет им» (Jung, 1940–1941, p. 250). Такого рода революция приводит к серьезному сдвигу в человеческом сознании, к которому не так уж и легко приспособиться. Хотя вышеупомянутое переподчинение может приобрести характер психотичес-

77

кого и повлечь за собой утрату человеком своего Эго, для здорового человека оно представляет собой просто осознанное перемещение Эго в подчиненное положение. Некоторые пациенты уже с самого начала терапии понимают, что ими владеет сила, не поддающаяся контролю Эго, которая и есть Самость. Они испытывают желание подчиниться этой силе, чтобы переосмыслить цели и назначение своей жизни. Идея Юнга о подчинении Эго Самости сравнима с религиозным постулатом о покорности Божьей воле. Например, слово «мусульманин» означает «тот, кто добровольно вручил себя Богу». Или: верующие говорят о Божьей милости, о том, что Бог ищет заблудшие души. Психолог видит в таких верованиях символы начала определенной стадии процесса индивидуации.

Сказка братьев Гримм «Три перышка» также иллюстрирует мысль о том, что только из глубин бессознательного приходят богатства, в которых нуждается Эго. В этой сказке речь идет о короле и трех его сыновьях. Чтобы решить, кому из них передать престол, король устраивает испытание, отправляя искать сокровища: ковер, драгоценность и девушку. Перышки, на которые дует король, взлетают – и вслед за каждым должен последовать один из сыновей. Двое старших долго бродят по земле, а третий замечает, что перышко упало к его ногам. Рядом он обнаруживает лестницу и спускается по ней под землю. Там сидит лягушка-королева, которая и дает ему тончайшей работы ковер, самое драгоценное кольцо и, наконец, самую прекрасную девушку. Таким образом, младший сын становится наиболее достойным и наследует королевство отца (von Franz, 1970).

Знак, образ, символ

Символ является «наилучшим способом выразить сложное, неоднозначное явление, неясно понятое сознанием» (Jung, 1957, p. 75). Символ отличается от знака, который указывает на что-то уже известное: например, красный сигнал светофора означает «стоп». Символ отличается и от образа – «картины» в психике, с которой еще не связывается какое-либо определенное значение.

Например, пациент перед началом сессии вскользь замечает, что с трудом нашел место для парковки. С точки зрения пациента, это всего лишь факт, но в контексте сессии он может быть осмыслен как образ и, следовательно, как возможный символ. Индивидуальный смысл того, что человек говорит, содержится в деталях сказанного, в контексте, в интонациях. Каждый символ специфичен: он относится к конкретному человеку, к конкретному моменту и ситуации, к индивидуальному прошлому и надеждам на будущее

78

именно этого человека. Точно так же символ специфичен для того или иного момента в ходе терапии данного пациента и для развивающихся отношений между пациентом и терапевтом.

Первый ход Самости, зачин разговора – созданный ею образ или симптом через диалог с Эго преобразуется в символ. Обычно во время терапии трансформация буквального в символическое вначале происходит в сознании терапевта. После этого символ делается пригодным для дальнейшего рассмотрения обоими Эго – как терапевта, так и пациента.

Рождение символа из образа: Джейсон

На первой сессии Джейсон, мужчина лет сорока, сообщил о трех сновидениях, которые преследуют его на протяжении двадцати лет. В одном сне он видит болезни и смерть близких – отца и брата; в другом – полный рот выбитых зубов; в третьем он безнадежно ищет девушку, с которой недолго встречался в ранней юности. Эти болезненные травмирующие образы навязчиво возникают снова и снова, так как Джейсон не способен их понять и проработать.

Впроцессе работы с терапевтом они совместными усилиями пришли к выводу, что эти сны представляют собой попытки в символической форме передать его сознанию важные сообщения: «внутренним» отцу и брату Джейсона пора умереть, для того чтобы он смог избавиться от сильного давления с их стороны; что ему нужно уметь «кусаться», т. е. найти в себе агрессивность, стремление вступить в поединок с миром; а также, что пора ему научиться безудержно и импульсивно отдаваться чувствам, как это было с его подростковой влюбленностью. Его Самость в течение двадцати лет пыталась сделать эти послания доступными осознанию: «Эго не может производить сновидения по собственному желанию, оно просто видит во сне то, что должно присниться», – пишет Юнг (1943, p. 246f).

Впервые же недели терапии Джейсона оставили в покое два первых сна, а через пару лет, когда они с терапевтом смогли более глубоко постичь смысл третьего, Джейсон перестал видеть и его: «сообщение доставлено; конец связи».

Рождение символа из симптома: Карен

Соматические симптомы могут быть поняты как материализовавшиеся в теле образы. У Карен в течение многих лет, пока она не пришла на психотерапию, были серьезные проблемы с кишечником, которые врачи лечили медикаментозно. В начале терапии ей не раз снилось, что она ищет уборную, открывает двери в раз-

79

ные туалеты, но ни одним из них нельзя воспользоваться: один грязен, другой заперт или занят, третий неисправен, четвертый расположен на недоступной высоте (в кабинет терапевта нужно было подниматься по лестнице). Так соматический симптом трансформировался в сновидческий образ. И Карен отыгрывала его символический смысл на терапии, «изливая» в кабинет психотерапевта – или в его сознание – часть своих запертых на замок чувств: отчаяние и безысходность в поисках убежища, где она могла бы облегчить душу от мучаюших ее всю жизнь «нехороших» эмоциональных переживаний.

Терапевт, используя интерпретацию переноса, предоставил Карен возможность понять символический смысл ее телесных симптомов и сновидческих образов: «Вы говорите, что чувствуете, будто в моей голове нет места для ваших чувств»; или: «У вас ощущение, будто я не желаю знать, от чего вы страдаете». В другой раз при интерпретации терапевт использовал лексику, связанную с телесностью, говоря о «дерьмовых» чувствах Карен и ее страхе «испачкать терапевта своими кучами дерьма». Терапевт соотнес эти образы с гневом, который Карен испытывала к обоим родителям, не имея возможности выразить его в детстве.

Месяцев через шесть бурные сновидения прекратились, а еще некоторое время спустя проблемы с кишечником тоже уменьшились, хоть и не прошли совсем. Послание от Самости было понято, переведено на понятный язык с помощью Эго терапевта и передано Эго Карен.

Появление объединяющего символа: Линда

В течение долгих лет Линду терзали два образа. Она представляла себя искусственным комнатным растением из пластилина раз и навсегда заданной правильной формы. Линда ненавидела это растение: «Оно ненастоящее, оно не может расти!» – говорила она. Другим ее образом себя был дикий, всклокоченный куст, погибающий от недостатка питания. Потом Линде приснился сон. Это были облака, несущиеся по небу и образующие слово «трансформация». Проснувшись, она поняла, что слово «пластилиновый» не обязательно значит «искусственный» или «лишенный всякого своеобразия»: его можно понимать и как «пластичный», «податливый», подобно облакам, постоянно меняющим форму. Ровно так же «дикий и всклокоченный» не обязательно означает «забытый и заброшенный». Два противоположных образа Линды и все, что они обозначали, были готовы к трансформации в единый, ранее не существовавший символ.

80