Отношения Эго и Самости в клинической практике путь к индивидуации

Глава 3

СУБЛИЧНОСТИ И ВНУТРЕННИЕ ОБЪЕКТЫ

Какой бы целостной ни была личность, она никогда полностью не избавится от болезненного ощущения внутреннего разлада, присущего ей от природы.

(Jung, 1946, p. 200)

Драму нашей психической жизни, в соответствии с юнгианской теорией, составляют развивающиеся отношения между

Самостью и Эго, то настойчиво неотложные, то застоявшиеся и вялые, то бурные, то гармоничные, где Самость и Эго поочередно играют ведущую роль. Взаимодействие между Самостью и Эго может представлять собой разумный цивилизованный диалог, перепалку, шумную ссору, агрессивные нападки или тираническое подавление. Иногда одна из сторон пытается полностью игнорировать другую. (В следующих главах будут рассмотрены эти варианты.)

Самость содержит целый ряд разнообразных действующих лиц, присутствующих в сознании лишь частично, – у них, как у пловцов, над водой видна только голова. Согласно теории объектных отношений, это «внутренние объекты», а по Юнгу – комплексы, или субличности. Они напоминают членов одной семьи или коммуны, персонажей пьесы: полное согласие между ними невозможно – разные люди имеют разные желания, стало быть, естественные расхождения между ними неизбежны. Эту жизненную ситуацию символически отражает пантеон богов древнегреческого Олимпа, множество взаимосвязанных божеств в индуизме и разнообразие святых в христианской традиции.

32

Мы как клиницисты не должны становиться арбитрами в этих конфликтах, хотя зачастую испытываем такое искушение. Наша задача – помочь пациентам отделять свое Эго, а также ощущение собственного Я при отождествлении с кем бы то ни было из участников «пьесы». Пациент приходит к пониманию, что именно он сочинил эту историю, написал эту драму и что даже если состав действующих лиц определен не им, он тем не менее имеет право голоса и может отчасти определять ход событий в основной сюжетной линии. Его голос никогда не будет решающим или безоговорочно принятым: неизбежно отыгрывание прошлого опыта; к тому же Самость может ввести новых персонажей, по мере того как будут изменяться внешние или внутренние обстоятельства и новые аспекты личности получат возможность войти в сознание и быть интегрированными в личный опыт и самовосприятие. Имеет большое значение, воспримет ли клиницист эти изменения как новую возможность или как проблему. На практике, естественно, всегда присутствует и то, и другое.

К примеру, в сказке о Белоснежке зависть начинает активно действовать лишь тогда, когда девочка подрастает: вместо «хорошей матери», умершей при ее рождении, появляется мачеха, которая нарциссически не может оторваться от собственного отражения в зеркале, а потому не обращает внимания на ребенка, то есть не может быть зеркалом для него. Когда же Белоснежке исполняется семь лет, королева начинает завидовать ей. История эта повествует о том, что по достижении определенной стадии развития девочке предоставляется возможность получить представление о соперничестве с матерью, о зависти матери к ней, а также столкнуться с собственным чувством зависти и преодолеть его. Завистливая мачеха-коро- лева вторгается во внутреннюю историю ребенка, и сюжетная линия вынуждена приспособиться к ее присутствию; но каким именно образом эта адаптация будет происходить, зависит и от ребенка.

Внутренние объекты и «внутренние люди»

Термин «внутренние объекты», употребленный по отношению к живому и страстному переживанию нашей внутренней реальности нередко шокирует людей. Такое описание нашего восприятия других людей кажется странным и обезличенным. Это предполагает объективность отношения к своим «объектам». У Фрейда термин «объект» обозначает объект желания человека, которым обычно является другой человек целиком или частично. Кляйн детально разработала концепцию «внутренних объектов» и исследовала, каким образом их взаимоотношения создают целостную психическую

33

структуру человека. Юнг говорит скорее об «имаго», как, впрочем, и Кляйн, или чаще о комплексах, которые он считает осколками психики. Каждый комплекс отчасти осознан, отчасти бессознателен, в нем есть и архетипическое, и личностное. Это – автономный сгусток образов и мыслей вокруг конкретной определенным образом окрашенной эмоции.

Всем знакомо ощущение, что воображение, вся совокупность фантазий нашего внутреннего мира живет по своим собственным законам: как говорят многие писатели, они не знают заранее, куда повернет сюжет; создается впечатление, что их герои «берут бразды правления в свои руки». Подобное переживание Юнга отражается в стиле его сочинений, который так раздражает некоторых читателей: в мире своего воображения он встречался с разными «людьми» (например, с Филемоном – см. главу 1), ведущими собственную, независимую от него жизнь. Он (его Эго) не мог контролировать их появление или то, что они думали и говорили. Юнг комментирует это следующим образом:

Описывая живые процессы, происходящие в психике, я умышленно и осознанно отдавал предпочтение драматизации и мифологизированной манере рассмотрения и представления материала, поскольку этот способ не только более выразительный, но и более точный, чем абстрактная научная терминология (Jung, 1951, p. 13).

Понимание того, что психическая, внутренняя жизнь – действительно «драматизация», то есть подобна драме, в которой люди взаимодействуют друг с другом, полезно в клинической работе, потому что дает терапевту возможность чаще включать в действие правое, мыслящее образами полушарие и прибегать к помощи воображения, нежели анализировать ситуацию посредством рационального мышления левого полушария. Такой подход позволяет свободно использовать мифы, сказки, романы, кинофильмы, чтобы благодаря ассоциациям расширить (используя амплификацию) и уточнить внутреннюю историю пациента – и таким образом лучше ее понять.

А ведь именно внутренняя история пациента, в значительной степени неосознанная, должна находиться в фокусе внимания клинициста.

Мифологическая амплификация: Анна/Электра

Анна была незамужней женщиной лет под сорок, она отчаянно хотела иметь детей. Ее собственное детство прошло фактически без родителей: отец по большей части отсутствовал физически, так

34

как его работа была связана с разъездами, а мать физически присутствовала, но отсутствовала эмоционально, замкнувшись в своей депрессии и нарциссизме. Когда отец бывал дома, он был для Анны светом в окошке. Он относился к ней с теплом и нежностью и поощрял ее стремление к учебе. Отец вышел на пенсию лет пять назад

ивскоре умер, не успев насладиться спокойной жизнью в семейном кругу, как рассчитывал. Анна негодовала по поводу того, что мать продолжает жить, а отец умер. Она идеализировала умершего отца

иочерняла живую мать, так что внутренне она по-прежнему ощущала отсутствие обоих родителей и увязла в состоянии глубокой скорби по отцу.

Этот материал можно рассматривать в свете самых разных положений теории объектных отношений: Анна идентифицировала себя с мертвым внутренним объектом; смерть отца активизировала раннюю травму, связанную с потерей «хорошей» матери; с утратой хорошего внешнего объекта она потеряла и хороший внутренний объект; она утратила свой хороший внутренний объект, поскольку ее собственные внутренние преследующие объекты уничтожили его; Анна не обладала внутренним образом хороших родителей, с которыми она могла бы идентифицировать себя, образовав плодотворный для нее союз; она до сих пор сохраняет эдипальную связь с умершим отцом и потому не может освободиться от скорби

инайти своего собственного реального партнера; она боится одержать победу над матерью, оставив ее ради жизни с мужем и вступив в более удачный брак, чем был у матери; за ее сознательным желанием иметь детей скрывается боязнь стать матерью, вероятно, из-за страха соперничать с собственной матерью и т. д., и т. п. (ср.: Freud, 1917e, p. 243–258; Klein, 1940, p. 345–355; Winnicott, 1950). Все эти соображения справедливы и потенциально могут оказаться полезными.

Но основное ощущение терапевта при работе с Анной сводилось к тому, что она чувствует себя беспомощной жертвой судьбы

иждет от терапевта спасения. Подход с позиций объектных отношений предполагал бы исследование триады жертва–угнетатель– спаситель (в данном случае отсутствующий), и терапевт мог бы обратиться к работе Розенфельда, в которой описан сон пациента, названного Саймоном (Rosenfeld, 1987, p. 110). Во сне Саймон пассивно наблюдает за тем, как под горячим полуденным солнцем умирает мальчик, не делая ничего, чтобы помочь ему, однако упрекая врача, который не переносит мальчика в тень. Однако терапевт Анны вспомнил также миф об Электре.

35

Электра была (по Эсхилу, Софоклу и Эврипиду) средней дочерью Агамемнона и Клитемнестры. Агамемнон обманул Клитемнестру, уговорив ее отвезти их старшую дочь Ифигению в Авлиду, обещая выдать ее замуж за наследника престола одного из греческих государств, Ахиллеса. Флотилия Агамемнона высадилась в Авлиде и стала ждать попутного ветра, чтобы отправиться в Трою и отомстить троянцам за похищение Елены, сестры Клитемнестры. Еще до этого Агамемнон обидел богиню Артемиду, застрелив беременную зайчиху, и Артемида потребовала, чтобы он в качестве компенсации за погибших зайчат принес в жертву Ифигению – тогда она предоставит ему попутный ветер. Агамемнон убил дочь, ветер изменился, и флот отплыл в Трою. Клитемнестра в ярости и горе во время десятилетнего отсутствия мужа завела любовника, Эгисфа. Электру же – горестное напоминание о другой, мертвой дочери и вероломном муже – изгнали из дворца и вынудили жить среди крестьян (по другой версии, выдали замуж за крестьянина, чтобы в случае рождения ребенка от простолюдина он не имел бы права унаследовать корону). Когда спустя десять лет возвратился великий победитель Агамемнон, выставляя напоказ свою любовницу Кассандру, Клитеместра убила его во время купания в бане, устроенной в честь его приезда. Электра тайно вывела из города и спрятала своего десятилетнего брата Ореста. Она жила в нищете и целыми днями оплакивала отца на его могиле. Электра идеализировала отца и ждала момента, когда Орест станет взрослым мужчиной и отомстит за смерть отца, убив мать. Она не могла действовать самостоятельно без помощи мужчины.

Терапевт представил себе, что действующие лица этой истории могут отображать различные аспекты психики Анны, а сама Анна, несомненно, идентифицирует себя с Электрой. Он не упоминал этот миф на сессиях вслух; это была ассоциация в контрпереносе, или амплификация. Он был поражен тем фактом, что Электра ждет спасения от брата Ореста, спрятанного как раз перед наступлением половой зрелости: когда он вернется зрелым мужчиной, то освободит Электру от оков, связывающих ее с отцом, и убьет в ней ту ее часть, которая представляет «плохую мать» и держит ее в рабстве, не давая возможности завести детей и занять свое законное место в мире. Это побудило терапевта исследовать перенос на себя – как на Ореста: потенциального идеализированного спасителя, но пока не подходящего на эту роль (незрелого) и потому преследующего (удерживающего). Одновременно с этой работой в переносе терапевт стал вместе с Анной исследовать то, что она могла бы считать в своей психике «маскулинным», но недостающим или умершим (как отец

36

или брат). Они обсудили, что Анна, возможно, также идентифицируется с матерью-Клитемнестрой и потому отыгрывает это, став ожесточенной и отвергающей жизнь личностью. Тот факт, что и мать,

иотец в этом мифе лишают своих дочерей права жить и иметь детей, помог терапевту живо и ярко увидеть эдипальный конфликт в жизни Анны. Он задался вопросом, не представляют ли образы этих родителей бессознательную боязнь Анны заводить детей, нивелирующую ее осознанное желание иметь их. Хотела ли она иметь настоящих, живых детей в действительности или они были также символом ее собственной детской Самости, ее потенциала роста

иразвития, ее ранимости, тоски по «хорошей матери», которой ей не хватало в детстве, стремления опираться на кого-то. Или же она боялась не только повзрослеть и встретиться лицом к лицу со своими эдиповыми проблемами, но и регрессировать к зависимости?

Терапевт использовал историю Электры как способ найти возможность обдумать вместе с Анной ее материал и проработать вопросы объектных отношений, которые тормозили ее развитие.

Предпосылки формирования внутренних объектов: врожденные, априорные, архетипические

Большинство исследователей сходятся в своих взглядах на то, как эти внутренние объекты, или «внутренние люди», развиваются в каждом человеке. Бессознательные фантазии Кляйн, преконцепция Биона, как и архетипические предвосхищения Юнга (см. главу 1), сталкиваются с внешней реальностью: с матерью – такой, какова она на самом деле, с питанием, которое поступает хорошо или не очень. Эта комбинация внутренних ожиданий (одинаковых у всех нас) и внешней реальности (у всех разной) и формирует внутренний объект. Это, разумеется, совсем не простой процесс. Даже внутренние ожидания могут варьировать в зависимости от «личной предрасположенности» – «врожденного фактора» (Bion, 1959, p. 105; Britton, 1998, p. 58), которым могут быть индивидуальные врожденные особенности строения мозга, приводящие к различиям в психическом развитии. Авторы различных теорий по-разному расставляют акценты, Одни придают большее значение влиянию внутренних ожиданий, другие – внешней реальности. Кляйн подчеркивает универсальную роль бессознательной фантазии и потому придает большое значение такому фактору, как оральный садизм младенцев, в то время как Винникотт и Koхут делают упор на противодействующей этой склонности реальной среде, создаваемой матерью (Winnicitt, 1960b, p. 38; Siegel, 1996, p. 30f). Однако Кляйн

37

также отмечает важную роль настоящей матери (Klein, 1940, p. 346), а Винникотт – значимость бессознательных фантазий младенца (его страх перед падением или возможностью рассыпаться на кусочки, навсегда исчезнуть и т. п.) (Winnicоtt, 1962, p. 57f; Kohut, см.: Siegel, 1996, p. 34f).

Юнг отмечает, что присущие взрослому человеку внутренние объекты могут варьировать, с градацией от полностью архетипических до сугубо личных образов. Например, архетипический образ матери оказывает влияние совершенно бессознательно и может приводить к идентификации Эго либо со Вседающей, либо со Всепожирающей матерью. Многие люди, испытывающие навязчивое желание помогать другим, бессознательно идентифицируются со своим внутренним архетипическим образом Вседающей матери; этот идеал недосягаем, нереалистичен, не свойствен человеку, и поэтому они постоянно терпят неудачу и обречены на компульсивное повторение своих попыток. Многие пациенты проецируют этот образ на своих терапевтов, которые также неизбежно подводят их, не будучи в состоянии воплотить в жизнь этот эталон сверхчеловеческой заботы. Задача терапевта – добиться, чтобы пациент обнаружил и принял ужасную, приводящую в бешенство реальность: неспособность терапевта быть образцом совершенства и неизбежность этого разочарования вовсе не являются полной катастрофой. При этом внутренний архетипический образ пациента, или эго-идеал, станет более человечным, естественным и менее преследующим. Редферн приводит такой пример: в процессе терапии образ вулкана как выражение ярости может смениться образом опасного животного, а затем образом рассерженного человека (Redfearn, 1992, p. 20).

Умение отслеживать изменения внутренних образов наших пациентов от архетипических до более очеловеченных и индивидуальных помогает в клинической работе, например, дает возможность распознать, в какой степени реакция пациента на неожиданную отлучку терапевта или на повышение цены адекватна объективной реальности, а в какой мере эту реакцию нужно трактовать на уровне примитивного ужаса и ярости.

Многие клиницисты сталкиваются с пациентами, чья история выглядит столь ужасной, что, кажется, в их окружении невозможно найти никого, способного помочь сформировать положительный внутренний объект. Однако же в любом пациенте, безусловно, имеется что-то хорошее: он пришел на терапию, и это показывает, что у него есть надежда; довольно часто пациентка оказывается хорошей матерью или человеком, самоотверженно заботящимся

38

о своих ближних или зависимых от него животных. Терапевт может обнаружить бабушку пациента, школьного учителя, дядюшку или даже благожелательного продавца из газетного киоска – любого человека из окружающего мира, который сумел бы хоть мимолетно дать ребенку возможность ощутить надежду на встречу с верным, любящим человеком, на которого можно положиться. Тогда известная теоретически динамика процесса воплощается в жизнь: бессознательные фантазии или архетипические ожидания встречаются с внешней реальностью, и таким образом формируется внутренний объект.

Впрочем, Дональд Калшед считает, что в наших архетипических структурах коллективного бессознательного изначально имеются совершенно обособленно от личного опыта предсуществующие образы фигур, которые могут послужить «системой самосохранения» для измученной человеческой души. Когда человек отделяет себя от невыносимого травмирующего опыта, такая архетипическая фигура может принять его и взять его под свою опеку. В иудейской и христианской религиях это образы ангелов. Калшед обозначает эти фигуры особым термином, очень точно отражающим их архетипическую биполярную суть: «Защитник–Преследователь» (Kalsched, 1998, p. 4). Эта фигура действует подобно той разновидности нарциссизма, которую описывает Розенфельд и которая «часто выступает как основной защитник Я» (Rosenfeld, 1987, p. 105).

Субличности – внутренняя и внешняя коммуникация: Барбара

Барбара, замужняя женщина средних лет, использовала опыт психотерапии, чтобы изменить свои архетипические образы и интегрировать в Эго как можно больше своих субличностей. Отношения с терапевтом в анализе привели к улучшению ее ситуации относительно как внешней коммуникации, так и внутренней. Несмотря на хорошо функционирующее Эго, благодаря которому ей в основном удавалось адаптироваться к окружающей действительности и добиться успеха в жизни, на первых сессиях она регрессировала до такого состояния, в котором ее ощущение себя идентифицировалось с травмированной, неразвитой частью ее «Я», неспособной говорить. Эта запуганная субличность сохранялась в неприкосновенности, заточенная в тюрьму (пребывая в состоянии психической смерти) по воле Защитника-Преследователя, который убеждал ее: «Держись в стороне от реальности, чтобы тебе снова не причинили боль» (Kalsched, 1996, p. 4f).

39

Поначалу Защитник-Преследователь представлялся ей в образе удава, который обвился вокруг нее и душит ее. Она чувствовала, как он сдавливает все ее тело, и спазмы удушья были настолько реальны, что она не могла говорить. Иногда она ничего не произносила в течение получаса или с головой закутывалась в пальто, пребывая во власти этой фигуры из бессознательного. Но это не был психоз: Барбара понимала, что в комнате нет удава, и постепенно ее поведение изменилось. Вместо образа удава появилось ощущение, что она находится в бункере: она обкладывалась подушками, осознанно используя их, как и подлокотники кресла, в качестве барьера, защищающего ее от терапевта. Постепенно она научилась выражать словами то, что раньше не осознавалось и было невыразимо. Теперь она могла сказать: «Я не хочу говорить с вами» или «Я ничего не хочу вам рассказывать».

Дж. Стайнер предлагает интересное истолкование «бункерной ментальности» – защитного поведения Барбары. Он выделяет особое защитное «место», где нет движения; место, находящееся между параноидно-шизоидной и депрессивной позиций и отдельное от них. Стайнер называет эту позицию «психическим убежищем» (ср.: Steiner, 1993). Человек прячется в этом убежище бесчувствия, чтобы избежать болезненных переживаний утраты. Барбара отделилась от некоторых аспектов себя самой и отрицала их; в «бунке- ре-убежище» она была защищена от их осознания и от скорби переживания утраты этих частей себя (своих субличностей).

Постепенно ее отрицание становилось менее тотальным. «Если я позволю вам узнать меня ближе, я вам не понравлюсь», – говорила Барбара время от времени. За этими словами скрывался страх, что, если другие ее субличности доберутся до «бункера», то ни они ей не понравятся, ни она им. Со временем этот страх несколько изменил форму, и теперь она обычно говорила: «Я не знаю, что сказать», или «Не знаю, с чего начать», или «У меня в голове пусто». Ее

Ятакже изменилось. Она стала идентифицировать себя не только

сиспуганным человеком в бункере, но и с тем, кому, возможно, хотелось бы поговорить, но это нелегко сделать.

Вэто время она рассаживала на кушетке воображаемых «детей». Один из них был из рифленого картона, другой плакал, третий спал; среди них была девочка с длинными белокурыми волосами и еще одна, мрачно сосавшая большой палец. Вряд ли эти печальные, несчастные внутренние дети, порожденные ее воображением, могли составить армию, способную, как она боялась, взять штурмом ее бункер. Барбара поняла, что раньше идентифицировалась

40