Отношения Эго и Самости в клинической практике путь к индивидуации

В качестве примера Юнг вспоминает драматическую историю молодого человека, обманутого любимой девушкой: он подумывал утопиться, но тут «в сознании промелькнула картина, описанная Данте»: звезды плывут по реке, сливаясь со своими отражениями, как вечные любовники, застывшие в мечтательном объятии. Молодой человек захотел стать счастливым обладателем такого непреходящего сокровища. В результате он был арестован за попытку ворваться в находившуюся неподалеку астрономическую обсерваторию. Юнг поясняет, что «он утонул не в реке, но в извечно существующей фантазии» (Jung, 1928a, p. 146). Юноша не умел преобразовывать свои переживания в символическую форму; его «приковала» попытка достичь звезд, буквальная реализация мечты. Его Эго было подавлено архетипическим образом слияния с любимой женщиной.

Юнг описывает свой сон студенческих лет. Сырая ночная мгла, сильный порывистый ветер. Он идет, укрывая в ладони, как в чаше, крошечный огонек. «Все зависело от того, сохраню ли я живым этот огонек, не погаснет ли он», – пишет Юнг. Вдруг он замечает позади гигантскую фигуру в черном. Проснувшись, он понимает, что это была его собственная тень во мгле, «вызванная к существованию маленьким огоньком», который он нес. Он знает, что это был свет его собственного сознания, «и хотя он бесконечно хрупок и слаб по сравнению с силами тьмы, это все же свет, мой единственный свет» (Jung, 1962, p. 107f).

Силы тьмы, которые могли погасить свет его сознания, – это элементы бессознательного, в частности, те, которые он называет «тенью»: тень – это все то, о чем Эго не желает знать. Во время терапии все зависит от того, жив ли «маленький огонек сознания». Если он гаснет, происходит серьезный психологический срыв. Ниже приведены клинические примеры – от случаев, когда Эго оказалось подавлено, до таких, где Эго пациента сумело интегрировать значительную часть «тени».

Примеры из клинической практики

Сокрушенное Эго: Елена

Елена – дочь отца-азиата и матери-англичанки, но в младенчестве ее отдали на воспитание семье белых англичан. Когда у самой Елены появился ребенок, это, по-видимому, оживило в ней чувство ребенка, покинутого своими биологическими родителями. Ее Эго было переполнено неосознаваемыми до тех пор ощущениями беспомощного, находящегося в отчаянном положении младенца, и она

61

оказалась неспособна удовлетворять потребности собственного ребенка. Она была на грани послеродового психоза с утратой способности нормально функционировать в обычном мире, но в этот момент врач общей практики направил ее в местное психиатрическое отделение с диагнозом «депрессия». Психиатр назначил медикаментозное лечение и предложил психотерапию, которую она посещала с большой неохотой. Помощь психотерапии не была достаточной для ее внутреннего «брошенного ребенка», и Елена продолжала искать человека, который помог бы ей более успешно.

У нее появилась навязчивая мысль, что мужчина азиатского происхождения, живущий в одном из соседних домов, – ее настоящий отец. Когда он по-соседски приветливо здоровался с ней, она воспринимала его улыбку как скрытое послание, что он ее любит и готов о ней позаботиться. Но мужчина не реагировал на ее многозначительные взгляды, и тогда она испытала его, намеренно опрокинув коляску с ребенком, чтобы предоставить ему возможность «спасти» их. Поняв, что он отказывается помогать ей каким бы то ни было образом, она страшно рассердилась и пригрозила, что будет стучать в дверь его дома до тех пор, пока не получит объяснений. Поскольку терапевта беспокоило ухудшение психического состояния Елены, была вполне оправдана ее госпитализация. В больнице психиатрическое лечение проще и доступнее, кроме того, разные члены врачебной команды могут проконсультировать пациента и обеспечить непрерывность ухода и заботы о нем, особенно в выходные и во время отпуска терапевта. Кроме того, и терапевт, и пациентка чувствовали себя лучше контейнироваными в обстановке медицинского учреждения, которая обычно воспринимается как более надежная, чем обстановка частного кабинета психотерапевта.

Когда намеченный срок работы психотерапевта с Еленой почти истек, но раньше, чем он сообщил ей об этом, она влюбилась в человека, живущего в другом городе, и внезапно уехала. Вероятно, благодаря бессознательной коммуникации Елена «узнала», что терапевт собирается прервать работу с ней (см. диаграмму в главе 6), и потому бросила его раньше, чем он собирался покинуть ее. Кроме того, она заменила терапевта другим человеком, который, как она могла надеяться, позаботится о ней лучше.

Посредничество между архетипом и пациентом: Фрэнсис

Другому пациенту по имени Фрэнсис также не хватало достаточно хорошо контейнированного Эго, и вследствие этого он сдался на милость различных аспектов бессознательного. Однако Фрэнсис

62

неплохо умел находить и использовать в качестве вспомогательного Эго терапевта, и это помогало ему функционировать во внешней реальности до тех пор, пока интернализация этого Эго не достигла уровня, позволившего Фрэнсису существовать самостоятельно.

Когда терапия только начиналась, Фрэнсис пытался искать защиту в закрывавшей все тело одежде, в глубоком кресле, в постели, в своем доме, в стенах кабинета терапевта. Временны´е рамки также должны были быть очень четкими, чтобы контейнировать его. Ко всему прочему Фрэнсис частично идентифицировался с архетипическим образом спасителя, но не как психотик, абсолютно уверенный, что призван спасти мир: скорее, им овладело умонастроение многих фильмов о войне и катастрофах, в которых обыгрывается архетип спасателя: герои приходят на помощь своим товарищам («Черный ястреб», «Спасти рядового Райна»), избавляют мир от экологической катастрофы («Послезавтра», «Тайфун») или предотвращают похищение людей инопланетянами («День Независимости»). У Фрэнсиса это состояние выражалось в следующем: он считал себя обязанным поехать в Африку, чтобы помочь сохранить общинное устройство деревенской жизни африканцев, хотя в реальной жизни не мог даже самостоятельно добраться автобусом от своего дома до кабинета психотерапевта. Он был вынужден ехать на такси, чтобы чувствовать себя защищенным от опасностей внешнего мира.

Он хотел как можно меньше знать об окружающем мире. Соприкосновение кожи с ветерком или каплями дождя, взгляды встречных на улице, запах собственного пота, понимание, что он вдыхает наружный воздух – все это напоминало ему о существовании «внешнего» и было непереносимо. Поэтому он надевал длинные брюки, пальто, шарф, перчатки, темные очки, ходил, еле переставляя ноги, не терпел посещения магазинов, не мог ждать автобуса на остановке. Этот страх вторжения или нанесения вреда со стороны любого «не-Я» воздействовал и на его отношения с собственной психикой. Он не мог решиться больше узнать о различных аспектах своей личности. Он понятия не имел о своей злости, разочаровании, зависти, стремлении к любви. Символ такого состояния в христианстве – Бог до рождения Иисуса как единая целостность. Когда рождается Сын, то есть появляется наше Эго, возникает и Сатана: мы начинаем осознавать, что у нас есть тень. Еще одно имя Сатаны – Люцифер, что означает «Светоносец». Фрэнсис не мог вынести того, чтобы его бессознательное было освещено светом сознания. Он мог воспринимать себя только как мягкого, доброго, заботливого и альтруис-

63

тичного человека. Он воображал себя кумиром толпы, безумно богатым, поп-звездой, желанным для множества прекрасных женщин и щедро раздающим деньги бедным; на меньшее он не был согласен, поэтому он не мог пробовать делать что-нибудь обычное, не был готов учиться и совершать ошибки. Он был вынужден оставаться на стадии изначальной, первичной целостности, как Бог или младенец, но определенно не как тот, кто уже прошел дезинтеграцию. Чаще всего терапевту он напоминал ребенка, но иногда его заносчивость, пренебрежение временем, терапевтом, деньгами, всем реальным просто поражали, и тогда у терапевта возникала ассоциация с образом Бога, который уничтожает целый мир, потому что мир ему не угодил.

Фрэнсиса мучил страх, что конец света и его собственная гибель неминуемы: он копил консервы и провел в смертном ужасе всю ночь перед наступлением нового тысячелетия. Это было проекцией его собственного («сатанинского») желания уничтожить мир, который был «не им» и потому не поддавался его контролю. Он не обладал внутренним пространством, где мог бы хранить свой опыт работы с терапевтом и потому берег все чеки за терапию как подтверждение того, что эти встречи действительно происходили.

Точно так же он копил и всякий хлам: старые газеты, письма, стаканчики из-под йогурта, старую мебель – на всякий случай, вдруг понадобится, и всем этим была битком набита его квартира. Он собирался преподнести йогуртовые стаканчики в дар соседнему детсаду (фантазии о «спасителе»).

Задачей терапевта было научить Фрэнсиса символизировать и развить Эго, чтобы создать внутреннее пространство для саморефлексии и хранения «хороших» внутренних объектов. Можно рассмотривать эту работу и по-другому: терапевт стала посредником между архетипическими переживаниями Фрэнсиса и им самим, т. е. как бы способствовал очеловечиванию, приближению их к реальности. Вместо воображаемого «спасения» незнакомых людей (далеких африканцев или группы окрестных малышей) Фрэнсис получал опыт обыденного «спасения» себя самого: терапевт помогала ему вовремя подняться с постели, чтобы не опоздать на сессию, или учила правильно обращаться с деньгами, когда настаивала, чтобы Фрэнсис внес плату. Так, Фрэнсис узнавал, что роль «спасителя» может быть с пользой реализована в повседневных делах и что он вполне может «спасать» самого себя. Аналогично его архетипическая проецируемая ярость от предполагаемого крушения мира превратилась в интегрированное в Эго обычное, умеренное раздраже-

64

ние на терапевта за ее неподконтрольность, за жесткое регламентирование времени сессий, за ее отсутствие во время отпусков. Таким образом, каждый раз небольшая часть бессознательных аспектов его психики, о которых он никогда прежде не думал, включалась

вего Эго. По мере того как гнев превращался в эго-синтонный и реже проецировался вовне, окружающий мир казался Фрэнсису все менее опасным. Благодаря тому же процессу его Эго расширялось, а тревога становилась меньше, и теперь ее лучше удавалось контейнировать.

Любой неопосредованный архетип может разрушать Эго: согласно древнегреческому мифу, когда Зевс явился Семеле, она была сожжена его сиянием; мы помним, что взгляд Медузы обращал человека в камень; однако Персей мог, не подвергаясь опасности, видеть ее отражение на своем щите и благодаря этому уцелел и сумел ее убить. Сознание терапевта работает как зеркальный щит, в котором пациент может безопасно рассматривать отражения своих архетипических образов – так он сможет их вынести.

Через два-три года Фрэнсис сумел выбросить кое-что из своих запасов и был в состоянии самостоятельно добираться на терапию автобусом. Он стал прихожанином местной церкви, не опаздывал к началу службы и на вечерние собрания. Временами он работал

вразных местах с небольшой нагрузкой, посещал какие-то вечерние занятия, хоть и не сумел завершить курс обучения. Летом он теперь одевался полегче, хотя все еще не мог отказаться от длинных рукавов.

Развитие Эго: Грета

Эго Греты было повреждено менее серьезно, чем у Фрэнсиса. У нее была семья – муж и двое детей-подростков, а также работа с частичной занятостью. Она опекала живущую на соседней улице овдовевшую мать, давно страдающую психическим заболеванием. Однако Грете было свойственно очень слабо развитое чувство непрерывности своего существования во времени. В самом начале терапии, которая затем продолжалась два года, она сказала, что содержимое ее головы похоже на беспорядочно слипшиеся в кастрюле макароны. Грете необходимо было развить способность Эго соотноситься с внешней, реальной историей ее жизни, и, таким образом, с ощущением, что ее Самость стабильно существует уже длительное время. Она потратила два года на то, чтобы постепенно навести порядок в своих воспоминаниях, продвигаясь хронологически последовательно: вот семья переехала, вот мать поместили в больницу, вот

65

родился младший брат, вот она переходит из одной школы в другую, вот играет с разными детьми и меняет компании, вот упала с забора, вот отрезала длинные волосы – и так далее вплоть до первых лет ее взрослой жизни, в которой она до сих пор тоже не видела непрерывной и согласованной последовательности событий; она вспомнила, как появился ее первый молодой человек, когда она впервые пошла работать, когда познакомилась с будущим мужем… Это планомерное распутывание превратило «ком червяков» в фигурное спагетти: Эго теперь смогло задуматься о Самости.

Это произошло, когда Грета сумела интернализировать способность терапевта думать о ее хаотическом опыте и придавать ему смысл, т.е. удерживать его в сознании, не будучи подавленным ими. Терапевт выполнял роль хорошей матери, которая умеет помнить о своем ребенке даже тогда, когда ребенок физически отсутствует. Мать Греты этого не могла: как только девочка выходила поиграть, мать переставала интересоваться ею. Грета вспомнила, как ходила по балюстраде железнодорожного моста, а мать так никогда об этом не узнала. Когда терапевт обеспечил постоянство и структуру в безопасных рамках психотерапии, Грета смогла интернализировать этот опыт. В результате она стала менее депрессивной и научилась думать о своей реальности в настоящем. Она кое-что изменила в своей жизни: договорилась, чтобы мать поместили в дом престарелых, пошла на курсы и впоследствии нашла работу, которая больше ее устраивала; вместе с мужем они прекрасно провели отпуск.

Но Грета не стала рисковать своей вновь обретенной стабильностью и не стремилась интегрировать в Эго еще больше содержаний бессознательного. Она сопротивлялась тому, чтобы воспринимать терапевта иначе, чем в розовом свете, идеализируя его: это была компенсация за все страдания из-за неадекватного отношения к ней матери. Представить себе, что и терапевт может быть в чем-то неадекватен или не вполне хорош, было для нее невыносимо. Поэтому она прекратила терапию, добившись к сорокалетию настолько удовлетворительной функции Эго, какой более удачливые люди достигают еще в детстве. Терапевт не убеждал Грету остаться – он помнил высказывание Юнга:

Я склонен принимать глубоко укоренившееся сопротивление всерьез,

впервую очередь потому, что, как ни парадоксально это звучит, убежден, что врач далеко не всегда понимает больше, чем собственная психическая конституция пациента – которую сам пациент может совершенно не осознавать (Jung, 1929a, p. 39f).

66

Интеграция тени: Харриет

У Харриет были мощные защиты против формирования какого-ли- бо представления о своем бессознательном, в особенности о своем страстном желании, чтобы о ней заботились и о своем стремлении контролировать других, чтобы они не могли ее бросить. Обе потребности она проецировала на других людей и внешние ситуации, в частности, выполняя обязанности социального работника в доме престарелых. Опыт неодинаковости, приобретенный при встречах

слюдьми, был очень сложным и болезненным для нее, поэтому она считала, что каждый – «сам себе терапевт» и без конца повторяла, что ей незачем проходить терапию. Одновременно Харриет жаловалась, что терапевт держит ее на расстоянии: ей хотелось либо быть одной и чувствовать свое всемогущество, либо находиться в регрессивном состоянии полного слияния с другим. Она уверяла терапевта, что на работе во время любого обсуждения все сотрудники были согласны с ней – так необходима ей была иллюзия полного единства

состальными членами ее бригады. Образное христианское выражение этой общечеловеческой потребности есть Царствие Небесное, где ангельские голоса гармонично сливаются в общем хоре, где Бог «един», а взаимопонимание в Троице, где «все единосуще», глубоко гармонично и представляет собой взаимодействие внутри «себя». Харриет воспринимала собственное существование как приемлемое для других и тем самым для самой себя, только если другие люди были такими же, как она, – ее «зеркальным отражением». Если терапевт не разделял ее мнения, он становился для нее сущим дьяволом, слепой беззаконной силой, разрушающей небесный порядок,

иона порывалась бросить терапию, чтобы изгнать этого «дьявола» из своего «рая». В такие моменты терапевт как будто «разбивал зеркало», и Харриет чувствовала себя так, как будто ее душа подверглась жестокой атаке и лежит, рассыпавшись на кусочки. Постепенно она начала осознавать свое страшное одиночество, порожденное полным, непробиваемым отрицанием права людей на индивидуальность и «отдельность».

Точно так же она не позволяла себе осознавать собственную тень – «инакомыслящие» голоса внутри собственной психики, так она могла чувствовать себя цельным, абсолютно добросовестным, дружелюбным человеком, а своего начальника считать неразумным, неблагодарным, эгоистичным манипулятором. Подобным образом она воспринимала и терапевта. Однако после детальной проработки ее отношения к терапевту Харриет стала все лучше понимать,

67

Глава 6

ВЗАИМООТНОШЕНИЯ САМОСТИ И ЭГО У ТЕРАПЕВТА

Врач находится «в анализе» точно так же, как и пациент.

(Jung, 1929b, p. 72)

На рисунке 1 представлен упрощенный вариант схемы, предложенной Юнгом для объяснения феномена переноса (Jung, 1946,

p. 221).

Прежде всего отметим, что схема иллюстрирует интра-психи- ческую динамику: Фордхэм добавил к схеме ось D, чтобы показать, что пациент через систему защитных механизмов блокирует бессознательный материал, препятствуя его проникновению в сознание (Fordham, 1978, p. 87). Терапевт на этом рисунке не обладает таким блокирующим механизмом. Это идеальный портрет полностью осознающего все терапевта, чего в реальной жизни, разумеется, не бывает.

69

Однако терапия, которой подвергается сам терапевт, в сущности, для того и предназначена, чтобы проявления терапевта были не такими защитными, как у пациента.

Рисунок также показывает, что существует сложная межличностная коммуникация между пациентом и терапевтом: от одного Эго – к другому, от Эго – к бессознательному, от бессознательного – к Эго и от бессознательного – к бессознательному, причем в обоих направлениях.

Контрперенос: как разобраться, кому принадлежат чувства

Терапевту необходимо отличать свои эмоциональные реакции от аффектов пациента, свои чувства по отношению к пациенту от чувств

кдругим людям, то есть отделять свою собственную реальность от реальности пациента. Только тогда он сумеет помочь пациенту распутать клубок проекций и признать свои чувства своими. Пример: когда оказалось, что пациентка назначила свою свадьбу на тот же месяц, что и дочь терапевта, ровесница пациентки, то вполне естественно, что терапевту было нелегко отделить свои эмоции, относящиеся к замужеству дочери, от чувств по поводу бракосочетания пациентки. Временами она путалась, отождествляя дочь и пациентку: собственно говоря, кто же из них собирается надеть красное свадебное платье?

Другой терапевт вдруг почувствовал, что совершенно не переносит одну пациентку. На супервизии он в поте лица пытался понять, зачем его пациентке понадобилось заставлять его испытывать

кней такие чувства; со своим психотерапевтом он стремился разобраться, почему же он так раздражается, работая с ней? Понимание собственных чувств вновь пробудило в нем интерес к работе с этой пациенткой. На следующей сессии она сказала, что, похоже, что она надоела ему. Так как он уже разобрался с этими чувствами на супервизии и в анализе, он был готов и смог, не подтверждая и не опровергая ее впечатление, довольно уверенно предположить, что, возможно, это она уже подустала от него (быть может, оттого, что он неправильно понял что-то сказанное ею на предыдущей сессии). Она немедленно согласилась, что, действительно, она была от этого не в восторге, считала, что зря тратит свое время, и беспокоилась, как бы такое не повторилось снова. Таким образом, работа терапевта с собственным контрпереносом немного помогла пациентке осознать собственные чувства и больше не приписывать их терапевту.

Но не всегда все так однозначно. В другой раз терапевт чувствовал себя менее уверенно, чем обычно: у него был трудный период

70