Основы лингвистической стилистики и лингвистической поэтики. Учебно-методическое пособие

–Так она с мужем-то с своим, понимаешь, попштыкалась.

–Как это попштыкалась?

–Ну, будто не знаешь, как, значит, в чем-нибудь не уговорились, да сейчас пшик-пшик, да и в разные стороны [71].

Показательной чертой языка произведений Н.С. Лескова уже в это время становится стилистическое обыгрывание необычных слов (часто заимствованных), употребляемых в необычном значении: Зашла, – смекали, – у хозяйки с Сергеем алигория, да и только… [29], … столица волшебная преобразила нелепую мценскую бабу в того тонкого фактотума, каким я знавал драгоценную Домну Платоновну [67], Я свою плипорцию знаю и ни за что больше пить не стану [104].

В последующее время число таких слов в творчестве Лескова будет неуклонно расширяться.

Названия обеих повестей весьма показательны и далеко не так однозначны, как кажется на первый взгляд. По воспоминаниям сына писателя, Лесков «придавал очень серьезное значение заглавию произведения, статьи и даже заметки, ставя условием соответствие его содержанию опуса и заботясь о том, чтобы оно было выразительно и заманчиво» [А.Н. Лесков 1981: 206].

Название «Леди Макбет Мценского уезда» отражает и трагедийный накал страстей, и указание на то, что купеческая среда не менее достойна описания (не менее масштабна), чем дворянская, – наконец, в определенном смысле содержит иронию: мещанская леди Макбет далека от раскаяния за пролитую кровь, лишь крушение любви сотрясает ее психику до основания (тогда ей видятся в волжских волнах лица убитых ею родственников). Кровь же для нее не имеет мистической силы, как для настоящей леди Макбет: вспомним трагедию Шекспира и строки А. А. Ахматовой: И шотландская королева // Напрасно с

узких ладоней // Стирала красные брызги // В душном мраке царского до-

ма…(«Привольем пахнет дикий мед…»). В русском купеческом доме, считает Лесков, все проще, а потому еще страшнее: Вода еще не остыла в самоваре, из которого Зиновий Борисыч распаривал отравленным чаем свою хозяйскую ду-

шеньку, и пятно вымылось без всякого следа [41].

Название «Воительница» также содержит в себе иронию. С одной стороны, это ирония над нечистоплотными занятиями бедовой мценской бабы, попавшей в столицу, с другой – горькая усмешка над гримасами судьбы, приведшей в финале «несокрушимую» воительницу к полному параличу воли. И автор полагает, что это типичная русская судьба.

Обе повести снабжены эпиграфами, заостряющими те стороны содержания, которые важны автору. Для «Леди Макбет Мценского уезда» в качестве эпиграфа выбрана поговорка Первую песенку зардевшись спеть. Это намек на то, что первая любовь – целомудренное, сокровенное чувство, неотрывное от ощущения неловкости, смущения, стеснения. Скромность и благочестие – ее добродетели, особенно если она наступает слишком поздно. Героиня повести жестоко расплачивается за нарушение этого закона.

«Воительница» предваряется строками из поэтической драмы А. Н. Май-

кова «Люций»: Вся жизнь моя была досель // Нравоучительною школой, //

81

И смерть есть новый в ней урок. Эти слова бросают отсвет на судьбу (жизнь и смерть) Домны Платоновны. По мнению Лескова, сама героиня принимает свой конец как расплату за самонадеянность (Не возносись!), а читатель вправе делать из всех ее поступков нравственные выводы и более глубокого характера.

Литература

Большой академический словарь русского языка (БАС). Т. 8. – М., СПб.:

Наука, 2007.

Громов П. П., Эйхенбаум Б. М. Н.С. Лесков. Очерк творчества // Лесков Н. С. Собрание сочинений: В 11 т. – М.: ГИХЛ, 1956. – Т. 1. – С. V–LIXI.

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. – М.:

Универс, 1994. (Репринт 1903–1909 гг.).

Лесков А. Н. Жизнь Николая Лескова. – Тула: Приок. кн. изд-во, 1981. Лесков Н. С. Повести и рассказы. (Библиотека всемирной литературы). –

М.: Худож. лит., 1973.

Словарь русских народных говоров (СРНГ). Вып. 3, 26. – Л.: Наука, 1968, 1991.

Шкловский В. Б. Кино, драма, проза // За 40 лет. Статьи о кино. – М.: Ис-

кусство, 1965. – С. 227–234.

82

ТРИ ЯЗЫКОВЫЕ СТИХИИ «ПРИВАЛОВСКИХ МИЛЛИОНОВ»

Почти все романы Д. Н. Мамина-Сибиряка отличаются ярко оригинальным идиостилем. Особенным является тот факт, что уже первое крупное произведение писателя – роман «Приваловские миллионы» выглядит на общем фоне его обширного творчества явлением вполне зрелым, вышедшим из-под пера уже вполне сформировавшегося мастера. Созданный в 1882 г. роман «Приваловские миллионы» печатался сначала в журнале «Дело», а затем не раз переиздавался отдельными книгами, готовя которые Мамин-Сибиряк вносил в текст многочисленные исправления, постоянно совершенствуя его. И действительно, к настоящему времени, когда творчество этого автора не переживает период читательского бума, названный роман продолжает оставаться, пожалуй, самым известным его произведением.

Биография Д. Н. Мамина-Сибиряка, родившегося в семье православного священника в маленьком заводском поселке недалеко от Нижнего Тагила, детские и юношеские годы, проведенные, по его собственному выражению, «в далекой глуши уральских гор», открывали писателю возможность создавать произведения, тематически настолько оригинальные, что они вызывали интерес читателя уже своими сюжетными подробностями. Однако заслуга МаминаСибиряка состоит не только в том, что он внес в отечественную литературу мельчайшие детали зарождающегося на востоке страны капиталистического промышленного уклада, но и в том, что ему удалось найти для этого вполне адекватные языковые средства, которые поставили его творчество в один ряд с произведениями крупных русских писателей 1870-1900-х гг.

Стиль романа «Приваловские миллионы» дает возможность увидеть отчетливые языковые стихии текста, которые наряду с композиционными особенностями образуют причудливую архитектонику довольно масштабного по объему художественного произведения. К этим языковым стихиям мы бы отнесли доминирующие среди тропов приемы сравнения (в широком понимании этого термина), многочисленные явления просторечия и использование архаических пластов языка.

Несмотря на то, что сравнения, как правило, довольно частотны для любого художественного произведения, в языковой ткани романа «Приваловские миллионы» они играют особую роль и представлены весьма разнообразно. Можно отметить устойчивые языковые сравнения, которые по воспроизводимости приближаются к фразеологическим оборотам. Часть из этих сравнений носит фольклорный характер. Вот показательные примеры:

«Вот и партия Nadin. Точно с неба жених свалился! Этакое счастье этим богачам: своих денег не знают куда девать, а тут, как снег на голову, зять мил-

лионер…» [35]1;

1 Здесь и далее текст романа цитируется по изданию, приведенному в списке литературы. В квадратных скобках указывается номер страницы.

83

«Это польстило старухе, и она даже залюбовалась, с каким завидным аппетитом Николай Иваныч смаковал произведение Досифеи. На Верочку, рдевшую за столом, как маков цвет, Веревкин даже не взглянул ни одного лишнего раза» [417];

«Привалову сделалось жаль не себя, а этого хорошего старика, который теперь рыдал, как ребенок» [434];

«Зося по-своему пользовалась советами отца и дурачилась в присутствии Лоскутова, как сумасшедшая» [265];

«Половодов глухо застонал и бросился в ближайшее кресло: полученное известие поразило его, как удар грома …» [347];

«Дело кончилось тем, что Верочка, вся красная, как пион, наклонилась над самой тарелкой; кажется, еще одна капелька, и девушка раскатилась бы таким здоровым молодым смехом, какого стены Бахаревского дома не слыхали со дня своего основания» [60];

«– Надя жениха привела показать… – весело думала старушка, торопливо, как мышь, убегая в темную каморку, где скоро загремела крышка на само-

варе» [97]; «– О, дурак, дурак… дурак!.. – стонал Половодов, бродя, как волк, под ок-

нами приваловского дома» [347].

Нередко устойчивые и традиционные языковые сравнения получают в тексте романа смысловое расширение, что делает их выразительнее. Например:

«Когда-то зеленая крыша давно проржавела, во многих местах листы совсем отстали, и из-под них, как ребра, выглядывали деревянные стропила; лепные карнизы и капители коринфских колонн давно обвалились, штукатурка отстала, резные балясины на балконе давно выпали, как гнилые зубы, стекол в рамах второго этажа и в мезонине не было, и амбразуры окон глядели, как выко-

лотые глаза» [96–97]; «… и он несколько минут сидел в своем кресле с закрытыми глазами, как

ошеломленная птица» [347]; «А как отняли у него дело – и свалился, как сгнивший столб» [369].

Следует обратить внимание на сравнения, оформленные творительным падежом имен существительных:

«– Ты не очень того… понимаешь? Пожалей херес-то… А то у тебя нос совсем клюквой…

– У меня… нос клюквой?!» [35]; «… он видел, как Марья Степановна строго подобрала губы оборочкой, хо-

тя и согласилась с своей обычной величественной манерой» [95].

По контрасту с указанными выше выделяются сравнения яркого авторского типа, многие из которых перерастают в оригинальную метафорику МаминаСибиряка, другие остаются в сфере сравнений, оформленных как сравнительный оборот.

Например:

«… высокий, толстый, с могучей красной шеей и громадной, как пивной котел, головой, украшенный шелковыми русыми кудрями, он, по своей фигуре, как выразился один местный остряк, походил на благочестивого разбойника.

84

Действительно, лицо Веревкина поражал с первого раза: эти вытаращенные серые глаза, которые смотрели, как у амфибии, немигающим застывшим взглядом, эти толстые мясистые губы, выдававшиеся скулы, узкий лоб с густыми, почти сросшимися бровями, наконец, этот совершенно особый цвет кожи – медно-красный, отливавший жирным блеском, – все это достаточно говорило за себя… он был баловнем в мужском женском обществе, как породистое животное, выделявшееся свежим пятном среди остальных заурядных люди-

шек» [101]; «Эти слова были для Ляховского ударом грома, и он только бессильно

съежился в своем кресле, как проколотый пузырь» [206]; «Сначала его встретили там очень сухо, а старый Лука фукал на него, как

старый кот» [415]; «В следующую минуту Хионию Алексеевну выкинуло из приваловского

кабинета, точно ветром, и она опомнилась только на улице, где стояла мглистая, холодная сентябрьское утро, дул пронизывавший насквозь ветер и везде по колено стояла вязкая глубокая грязь» [434].

Последний пример предвосхищает один из показательных приемов идиостиля М. А. Булгакова, который (только уже в XX в.) вводил сравнения в безличные предложения, содержащие метафоры, основанные на глаголахдвижения.

Особую языковую зону романа составляют сравнения в виде предложений, т. е. придаточные сравнительные, а также сложные синтаксические целые и текстовые конструкты, построенные на сквозном сравнении как главном художественном приеме.

Например:

«По своей наружности он представлял полную противоположность своей жене: прилично полный, с румянцем на загорелых щеках, с русой окладистой бородкой и добрыми серыми глазками, он так же походил на спелое яблоко, как его достоянная половина на моченую грушу» [33].

«Хиония Алексеевна выпрямилась и, взглянув уничтожающим взглядом на муже, как это делают драматические провинциальные актрисы, величествен-

но проговорила…» [35].

«Что мне делается; живу, как старый кот на печке. Только вот ноги проклятые не слушают» [48].

«Самым удивительным в этом суровом лице с сросшимися седыми бровями и всегда сжатыми плотно губами была улыбка. Она точно освещала все лицо. Так умеют смеяться только дети да слишком серьезные и энергичные старики» [52].

«Привалов испытывал глубокое наслаждение, точно в каждой старой ве-

щи встречал старого друга» [57].

«– Ах, совсем дрянной народ, совсем дрянной! – подпевала Хиония Алек-

сеевна, как вторая скрипка в оркестре» [58].

Можно говорить об идейной нагруженности отдельных сравнительных цепей, например, об их проспективном отсвете по отношению к событийной канве романа в целом. Так, описывая обед сильных мира сего в V главе второй части романа, Мамин-Сибиряк не использует прямого сравнения, но зооморфный

85

код сквозит на протяжении всей главы. Чуткий Привалов словно чувствует, что так же (и это подтекстовое сравнение) будет съедено и его наследство, и его миллионы.

«Веревкин и Половодов смаковали каждый кусок, по долгу жевали губами и делали совершенно бессмысленные лица. Привалов заметил, с какой энергией работала нижняя челюсть Половодова, и невольно подумал: «Эк его взяло…» Веревкин со свистом и шипением обсасывал каждую кость и с умилением вытирал лоснившиеся жирные губы салфеткой.

«Вот так едят! – еще раз подумал Привалов, чувствую, как решительно был не в состоянии проглотить больше ни одного куска. – Да это с ума можно сойти…» [139].

Просторечие представлено в романе Мамина-Сибиряка двумя своеобразными зонами – региональным просторечием уральских жителей и раскольничьим просторечием. Региональное просторечие выполняет в основном бытописательную роль и создает неповторимый колорит жизни различных сословий населения уральских городов, заводов, деревень, приисков и т. д.

Например:

«– Нынешние люди как-то совсем наособицу пошли, – рассуждала Марья Степановна. – Не приноровишься к ним» [58]. По толкованию БАСа, наречие наособицу просторечное; имеет значение ‘особняком, обособленно // особым образом, отличаясь чем-либо от остальных’ [БАС, т. 11: 259];

«Были тут игроки… от нечего делать; были игроки, которые появлялись в клубе периодически, чтобы спустить месячное жалованье; были игроки, которые играли с серьезными надутыми лицами; были игроки-шутники, игоки- забулдыги; игроки, с которыми играли только из снисхождения…; были, наконец, игроки по профессии, великие специалисты, чародеи и магики» [378]. По объяснению БАСа, просторечные забулдыга – ‘спившийся, беспутный чело-

век’ [БАС, т. 6: 51], магик – ‘то же, что маг’ [БАС, т. 9: 393]; «Это была широкая горная панорама с узким и глубоким озером в сере-

дине. <…> Сейчас за плотиной громадными железными коробками стояли три доменных печи, выметывавшие вместе с клубами дыма широкие огненные языки; из-за них поднималось несколько дымившихся высоких железных труб. На заднем плане смешались в сплошную кучу корпуса разных фабрик, магазины

иеще какие-то здания без окон и труб. Река Шатровка, повернув множество колес и шестерен, шла дальше широким, плавным разливом. По обоим ее берегам плотно рассажались дома заводских служащих и мастеровых» [244];

«В «орде» больно хороша нынче уродилась пшеница, особенно кубанка. Сено удалось не везде, в петровки солнышком прихватило по увалам; только

ипоскоблили где по мочевинкам, в понизях да на поемных лугах…» [360]. Областные и просторечные слова рисуют здесь хозяйственные дела уральской деревни: орда – ‘территории, населенные в прошлом башкирами’, увал – ‘вытянутая в длину возвышенность с пологими склонами’ [МАС, т. 4: 448], мочевинка –

‘низменное мокрое место’ [Даль 1994, т. 2: 924], понизь – ‘низы; все, относящееся до низовья’ [Даль, 1997, т. 3: 742].

86

Оригинально в стилистику романа вплетается просторечная фразеология. Например:

«Как не понять: вам с Агрипиной Филипповной теперь работа, в чужом пиру похмелье..» [36]. В чужом пиру похмелье – разговорное, ироничное: ‘неприятность по вине других, другого’[Федоров 1997, т. 2: 135];

«– Ведь ты у меня гениальнейшая женщина! А! Этакого осетра в жильцы себе заполучила… да ведь пожить рядом с ним, с миллионером… фу, черт возьми, какая, однако, выходит канальская штука!» [85];

«Лука бросился снимать с гостя верхнее пальто и по пути целовал его

врукав сюртука.

–Выжил я из ума на старости лет…» [47];

«Но Привалов не хотел понимать эти тонкие внушения и несколько раз к слову говорил, что предпочитает лучше совсем лишиться наследства, чем ко-

гда-нибудь стать на одну доску с своими опекунами» [243]. Стать на одну доску – разговорное ‘быть вместе с кем-либо’ [Федоров 1997, т. 1: 213];

«Героями зимнего сезона в клубе являлись действительно Иван Яковлевич и Ломтев, которые резались изо дня в день не на живот, а на смерть» [378].

Раскольничье просторечие пришло в язык Мамина-Сибиряка также из реальной жизни уральских мастеровых, значительная часть которых исповедовало старообрядчество и являлось потомками гонимых староверов, покинувших в XVII в. Центральную Россию и переселившихся на окраину. По воспоминаниям сестры Мамина-Сибиряка, он специально изучал раскольничий язык, бывал даже в раскольничьих скитах, записывая оригинальные языковые обороты этого своеобразного культурного пласта российского населения. Неслучайно почти во всех произведениях Мамина-Сибиряка в том или ином виде появляется (хотя бы в отдельных элементах) язык старообрядчества. В романе «Приваловские миллионы» он связан в основном с семьей старика Василия Бахарева, поддерживающей культурные традиции подобных людей.

Вот показательные лексические примеры:

«– А ты, поди, совсем обасурманился на чужой-то стороне? – спрашивала Марья Степановна гостя. – И лба не умеешь перекрестить по-истовому-то? Щепотью молишься?» [55];

«Он часто говаривал, что лучше в одной рубашке останется. А с бритоусами да табашниками из одной чашки есть не будет» [56].

Много в тексте раскольничьей фразеологии:

«– Добрые люди мрут и нам дорожку трут, – прибавил от себя Бахарев»

[55]. Пословица была распространена в среде раскольников. Как часто бывает, она имела паратаксическое строение, т. е. у нее была вторая часть поясняю- ще-уточняющего характера. У В. И. Даля подобный вариант зафиксирован:

Люди мрут, нам дорожку трут. Передний заднему – мост на погост [Даль

2000: 180]; «Я вот и думаю о тебе, а сердце так и обливается кровью. Тяжело мне бу-

дет умирать, Надя, когда ты останешься не к шубе рукав, как говаривали старинные люди» [448]. По данным фразеологов, не к шубе рукав – устаревшее ироничное устойчивое выражение со значением ‘(жить, существовать) не найдя

87

своего призвания, места в жизни’ [Федоров 1997, т. 2: 203]. Показательно, что в качестве иллюстрации к употреблению этого фразеологизма А. И. Федоров дает контекст из романа того же Мамина-Сибиряка «Хлеб». Данный фразеологизм широко бытовал в раскольничьей среде (на это указывает замечание старика Бахарева как говаривали старинные люди), и до настоящего времени старообрядческие семьи активно его используют. В. И. Даль не приводит подобного варианта устойчивого словосочетания, однако упоминает его аналог –

не у шубы рукав [Даль 1994, т. 4: 1479].

Как и любое произведение XIX в., роман «Приваловские миллионы» с течением времени накапливает в читательском восприятии последующих поколений количество архаических языковых единиц. Часть этих явлений в эпоху Мамина-Сибиряка не являлась архаической, а имела локальное социальное распространение (как правило, территориальное) и входила в состав лексики общеупотребительной. Другая же часть языковых единиц отбиралась автором сознательно как архаическая. Уклад уральской жизни, во многом отличавшейся от столичной, требовал своеобразного языкового воплощения. Одной из черт такого воплощения является архаизация языка. Архаическими элементами отличается не только речь из сферы раскольничьего быта, но и речь иных пластов уральского населения. Как правило, подобные архаизмы носят индивидуальный, личностный характер и связаны с конкретными героями романа.

Вот несколько примеров.

«Ах ты Господи! Угодники, бессребреники…» [47] – восклицает Лука, слуга Бахаревых. Это типично старообрядческое риторическое обращение.

«Эта немая сцена была прервана появлением Досифеи, которая внесла в комнату небольшой томпаковый самовар, кипевший с запальчивостью глубоко оскорбленного человека» [46]. Прилагательное томпаковый уже во второй половине XIX в. имело налет устарелости, вытесняясь более понятным прилагательным латунный. При этом происходили определенные смысловые потери. Немецкое заимствование Tompak обозначало не просто латунь, т. е. сплав меди с цинком, а особый сплав, в котором содержание меди превышает 80 %. Отсюда происходит само название подобного рода латуни: немецкое Tompak восходит к французскому tombac, которое в свою очередь – к малайскому tombāga ‘медь’ [Крысин 2008: 779]. По данным БЭС, латунь вообще – самый распространенный медный сплав, который может содержать различные добавки (алюминия, олова, марганца и др.) [БЭС: 628]; томпак же – разновидность латуни, отличающаяся жаропрочностью и устойчивостью к коррозии. Прилагательное томпаковый было характерным для идиостиля Мамина-Сибиряка: в «Словаре редких и забытых слов» В. П. Сомова оно иллюстрируется примером из романа Мамина-Сибиряка «Золото» (наряду с примером из романа Достоевского….). Слово это достаточно редкое: Национальный корпус русского языка дает на него лишь 22 примера (обращение 07.08.15 г.), относящиеся к двум минувшим векам (самый ранний – 1842 г. в поэме Н. В. Гоголя «Мертвые души»).

«Вернувшись домой только в шесть часов утра, «еле можаху», он, не раздеваясь, растянулся на старом клеенчатом диване и теперь лежал в расстегнутой куцей визитке табачного цвета, в смятых панталонах и в одном сапоге»

88

[50]. Устойчивое сочетание еле можаху обозначает ‘в состоянии сильного опьянения’ [Федоров, т. 1: 381]. В историко-этимологическом справочнике по русской фразеологии приводится мнение о том, что это выражение возникло в среде семинаристов и первоначально выглядело как елико можаху, т. е. соединяло неопределенно-количественное слово с формой 3 л. ед. ч. имперфекта от глагола мочи (мочь) – ‘сколько могли’. Затем оно переоформилось под влиянием распространившегося в русском языке наречия меры и степени еле (в сочетаниях вроде еле стоит, еле идет, еле сидит и под., характеризующих сильно пьяного человека) [Бирих, Мокиенко, Степанова 2001: 383].

«Ты, видно, вчера пьян был… без задних ног, ракалия!» [50]. Слово ракалия (ракалья) является французским заимствованием. Французское racaille означает ‘сволочь, жульё’, а в переносном смысле – ‘негодяй, мерзавец’ [Крысин 2008: 648]. В эпоху 1860–1880 х гг. слово переживало всплеск активности. Так что у Мамина-Сибиряка оно, конечно, не устаревшее, но для уральской провинции необычное, показывающее петербургское образование Бахаре- ва-младшего.

«– Ты уж не обессудь нас на нашем угощенье, – заговорила Марья Степановна, наливая гостю щей…» [57] «Обессудить (кого): не давать суда; обвинять без суда // обвинять, осуждать, порицать, охаять, охуждать, особенно заглазно,

бесславить… Не обессудьте на угощении, на слове; не осудите, извините. Сосед обессудился, подпал осуждению, порицанью, бесславью. Обессудчивый, охочий до пересудов, до осужденья» [Даль 1994, т. 2: 1493] По толкованию БАСа, обессудить – устаревшее просторечное слово: «Осудить кого-, что-либо, отнестись слишком строго к кому-, чему-либо (обычно с отрицанием)» [БАС, т. 13: 85]. В устойчивых сочетаниях приводится отрицание не обессудь (не обессудьте) и предложное управление с бывшим местным падежом не обессудь на чем-либо.

«– Кто у тебя отцы-то были… а? Ведь столпы были по древлему благочестию. Новшеств этих и знать не хотели, а прожили век не хуже других» [56]. Здесь перед нами архаический фонетический вариант слова.

«– Конечно, Витю он защищает, так уж я его всячески ублаготворю… только это все другое, а не обед» [416]. По сведениям МАСа, ублаготворить (устаревшее) – ‘сделать вполне довольным, удовлетворенным’ [т. 4: 445].

Особую сферу языковой архаизации составляют нравственные суждения отдельных героев, которые воплощают традиционные моральные ценности российского общества тех эпох, которые предшествуют событиям, изображаемым в романе:

«– Я и не рассчитываю, Василий Назарыч, на чужие деньги.

– Ну, рассчитываешь там или нет, – по мне, было бы сказано… так-то!...

Конечно, оно хорошо быть адвокатом, жизнь самая легкая, да от легкой-то жизни люди очень скоро портятся…

Веревкин несколько дней обдумывал это предложение, а потом, махнув рукой на свою «собачью службу», решил: «В семена так в семена… Пойдем златой бисер из земли выкапывать! <…>

– Этакая мудреная эта приваловская природа! – заговорил он. – Смотреть на них, так веревки из них вей, а уж что попадет в голову – кончено» [437].

89

В данном случае все сентенции звучат вполне понятно, несмотря на некий архаический налет для второй половины XIX века. Исключение составляет только выражение в семена так в семена, означающее ‘уйти от общественной деятельности, службы в частную, личную жизнь и семейное дело’.

Разумеется, что стиль романа Д. Н. Мамина-Сибиряка складывается не только из выделенных выше языковых стихий. Но их роль, безусловно, велика и во многих случаях является в смысловом отношении определяющей, т. к. именно они наиболее заостренно транслируют авторскую идею, заложенную в художественном тексте.

Литература

Бирих А. К., Мокиенко В. М., Степанова Л. И. Словарь русской фразеоло-

гии: Историко-этимологический справочник. – СПб.: Фолио-пресс, 2001. Большой академический словарь русского языка. (БАС). Т. 1–26. – М.,

СПб.: Наука, 2004–2020. (Издание продолжается).

Даль В. И. Пословицы русского народа. – М.: Эксмо-пресс, 2000.

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. – М.: Прогресс, 1994. (Репринт издания 1903–1909 гг.; Под ред. И. А. Бодуэна де Куртенэ).

Крысин Л. П. Толковый словарь иноязычных слов. – М.: Эксмо, 2008. Мамин-Сибиряк Д. Н. Приваловские миллионы // Собрание сочинений:

В 6 т. – М.: Художественная литература, 1980. – Т. 1.

Словарь русского языка: В 4 т. (МАС) / Гл. редактор А. П. Евгеньева. – Изд. четвертое. – М.: Русский язык, 1999.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: В 4 т. – Изд. третье. – СПб.: Азбука-Терра, 1996.

Федоров А. И. Фразеологический словарь русского литературного языка: В 2 т. – М.: Цитадель, 1997.

90