Основы лингвистической стилистики и лингвистической поэтики. Учебно-методическое пособие

«российскому Пиндару» (в первую очередь в жанре оды), но, как сам Державин отмечает в «Записках», «чувствовал, что талант его не был внушаем одинаковым гением, он хотел парить и не мог» [Державин 1984: 44]. Высоко ценил Державин и Сумарокова, который «был ему приятен любовной лирикой, тонким пониманием сердечных побуждений» [А. В. Западов 1958: 42] и гражданственным чувством. Однако, подражая Сумарокову, Державин утрачивает авторскую беспристрастность и «пишет резко публицистические произведения, гораздо более оригинальные по форме» [В. А. Западов 1981: 4]. Прямые заимствования поэтических формул встречаются лишь у раннего Державина конца 1860-х – начала 1870-х годов и в основном из Ломоносова.

Характеристика Державина как предромантика тоже не совсем верна, поскольку он практически не связан ни с сентиментализмом, ни с другими направлениями рубежа XVIII-XIX вв. (вроде обличительного просветительского реализма Радищева) и сознательно, как, например, Карамзин, не выдвигал в словесности новой эстетики в противоположность архаизировавшемуся классицизму с его «старым слогом». Хотя Державин знал и уважал Карамзина: к нему обращено стихотворение Державина «Прогулка в Сарском Селе», Карамзин надзирал за изданием в 1798 году в типографии Московского университета первого тома сочинений Державина, они сносились через посредство общего приятеля И. И. Дмитриева, в 1816 году Карамзин согласился читать отрывки из своей «Истории государства Российского» в доме Державина – тем не менее в своем творческом опыте к «новому слогу» Карамзина Державин оставался равнодушным, как и вообще к спору архаистов и новаторов (несмотря на то, что Державин был членом «Беседы…» и предоставлял для ее заседаний свой дом на Фонтанке). Их отношения, по замечанию Ю. М. Лотмана, «носили черты ритуала» [Лотман 1997: 283]. По воспоминаниям С. П. Жихарева, Державин уважал в Карамзине талант и художественную оригинальность и, несмотря на то, что дружил с А.С. Шишковым, его «нападки на Карамзина не одобрял и находил их пристрастными». Жихарев пишет, что Державин даже защищал Карамзина перед своими коллегами по «Беседе…» [Жихарев 1955: 25–27].

Державин – фигура самобытная, олицетворяющая собой вполне самостоятельное явление в развитии литературы, литературного языка и стиля, причем совершенно не менее значительная оттого, что представлена лишь одним человеком.

Традиционно в стиле Державина как одну из ярких черт выделяют наличие многочисленных оправданных, а чаще неоправданных, инверсий, которые делают его язык трудно воспринимаемым. В воспоминаниях о Державине С. Т. Аксаков патетически замечает, что временами Державин «управлялся с языком без всякого уважения», в частности – «гнул на колено синтаксис» [Аксаков 1986: 302]. Об этом много писали историки русского литературного языка. Приведем два типичных мнения. «Одной из примет высокого стиля следует считать искусственный, инверсированный порядок слов. <…> Особенно показательны в этом отношении тексты произведений Державина» [Ковалевская 1978: 128]. «В сравнении с синтаксисом «нового слога» кажется тяжелым и неуклюжим не только синтаксис Тредиаковского и Ломоносова со свойствен-

21

ными этим авторам громоздкими периодами на немецкий или латинский образец, но и синтаксис стихотворений Державина, нередко допускавшего необоснованные инверсии» [Мещерский 1981: 181]. Инверсии являются не столько архаической четой стиля Державина, сколько особой характеристикой его творческой манеры. Инверсионный синтаксис Державина отражает особый, поэтически нелинейный, изгиб его мысли:

Не ты ли в страшной сей картине Мне представляешься теперь? Химер опутан в паутине, Из человека лютый зверь!

(«Колесница»)

Эта черта характерна также биографическим запискам Державина и работам о поэтике:

… а как слышно тогда было, что Иван Иванович Шувалов, бывший главный Московского университета и Казанской гимназии куратор, которому он известен был по поднесенным, как выше явствует, болгарским бумагам, то и решился идти к нему и просить, чтобы он его взял с собою в чужие краи, дабы чему-нибудь там научиться.

(«Записки»)

Однако еще Я. К. Грот замечал, что «как скоро рассказ его, под влиянием самого предмета, оживляется, то у него бессознательно срываются с пера целые страницы более стройной речи, запечатленной оригинальною простотой и характером чисто русского языка, близкого к народному» [Цит по: Паламарчук

1984: 336].

Второй важнейшей чертой поэтики Державина считается его стилистическое новаторство – создание так называемого «забавного русского слога», выглядящего весьма оригинально на фоне борьбы «старого» и «нового слога»

вначале XIX века. По замечанию В. А. Западова, Державин называл свои оды, написанные этим слогом, «смешанными одами». Однако наиболее удачным названием стилистики Державина исследователь считает определение М. Н. Муравьева – «перепутаж» [В. А. Западов 1981: 11]. Державин причудливо смешивал языковые атрибуты всех «штилей», которые в едином художественном пространстве служили для максимально полного, по его мнению, выражения мысли и чувства. Ю. Н. Тынянов отмечал, что «путь Державина был уничтожением оды, как резко замкнутого, канонического жанра» [Тынянов 1929: 75]. Так,

взнаменитой оде «Фелица» слог «тяготеет к одическим формам «высокого штиля» в тех строфах и стихах, где речь идет о Фелице… и, наоборот, отличается самой непринужденной просторечностью в тех местах, которые посвящены осмеиванию вельмож» [Мещерский 1981: 173]. Аналогично выстроено «Ви-

дение Мурзы».

Одновременно перепутаж включал смешение не только высокого и низкого (с изрядной долей лексики «посредственного штиля»), но также русского

22

и иностранного, канцелярского и простонародного, общероссийского и диалектного и т. д. Державин с максимальной яркостью воплотил в своем творчестве «проницаемость стилей», «обусловленную изменением содержания произведений» [Ковалевская 1978: 138]. В этом сам Державин видел принципиальный отход от Ломоносова. Вот два показательных примера из поэзии и прозы:

Увы! – Почто ж сему болвану На свете место занимать, Дурную, лысу обезьяну На смех ли детям представлять, Чтоб видели меня потомки Под паутиною в пыли, Рабы ступали на обломки Мои, лежащи на земли?

Нет! Лучше быть от всех забвенным, Чем брошенным и ввек презренным.

(«Мой истукан»)

«По водворении таким образом совершенной тишины объявлен поход гвардии в Москву для коронации Ея Величества, и в августе месяце Державин по паспорту отпущен был с тем, чтоб явиться к полку в первых числах сентября, когда Императрица к Москве приближаться будет. Снабдясь кибитченкой и купя одну лошадь, потащился потихоньку».

(«Записки»)

Державин первым ввел в свои произведения широкие пласты русской фразеологии. Такое обогащение языка характерно не только его трагедиям, народным драмам, комическим операм, где действуют, по выражению П. Н. Беркова, «бытовые персонажи», но и одам, лирическим стихотворениям, дружеским посланиям. Например:

Слуга, сударыня, покорный! Пускай ты божеская дочь, Я стал уж человек придворный И различу, что день, что ночь.

Лет шестьдесят с тобой водился, Лбом за тебя о стены бился, Чтоб в верных слыть твоих слугах; Но вижу, неба дщерь прекрасна, Что верность та моя напрасна: С тобой я в чистых дураках!

(«К Правде»)

Знаменитый народный поэтический стиль школы Н. А. Некрасова имеет, таким образом, своим предтечей и Державина.

23

Живая речь современной Державину эпохи шагнула из реальности на страницы его сочинений. В сравнении со сложившейся в XVIII веке литературной традицией это был значительный прорыв, утвердивший важнейший принцип русского литературного стиля последующего времени: язык произведения должен восприниматься читателями как естественный. Сейчас многое в языке Державина воспринимается архаичным. В. Д. Левин со ссылкой на В. И. Чернышева пишет: «Значения многих слов и оборотов нужно разыскивать по областным словарям. Но очевидно, что такие слова тогда понимались еще в литературных центрах: Москве и Петербурге. Все это находит подтверждение в большом количестве фактов. Письма, мемуары, дневники этого времени, написанные образованными людьми, … пестрят подобной лексикой» [Левин 1964: 95].

Державин заложил одну из самых значительных традиций русского литературного стиля, которую А. В. Западов назвал принципиальным отрицанием сервилизма. В первом послании А. В. Храповицкому Державин утверждал свою четкую и строгую позицию по этому вопросу – петь не за «монисты, гривны, ожерелья», а «правды ради»:

Богов певец Не будет никогда подлец.

Ты сам со временем осудишь Меня за мглистый фимиам;

За правду ж чтить меня ты будешь, Она любезна всем векам; В ее венце Светлее царское лице.

(«Храповицкому», 1793 г.)

Сервилизм представлен у Державина исключительно внешне, формульно (как у Ломоносова), но не по сути (как у Тредиаковского). В комплиментарных ситуациях «Державин прибегал к помощи созданного М. В. Ломоносовым жанра оды-рекомендации, или программной оды. Совпадая по внешним признакам с «обыкновенной» похвальной одой, ода программная отличается тем, что поэт хвалит адресата якобы как за сделанное за то, что, по его, поэта, мнению, сделать еще только надлежит» [А. В. Западов 1989: 72].

Державин впервые ввел в серьезную (некомическую) литературу стихию быта, наполнив поэтическое произведение массой мельчайших подробностей, до того ему незнакомых (достаточно вспомнить его знаменитые крупные произведения «Вельможа» или «Похвала сельской жизни», а также поэтические миниатюры «Незабудка», «Синичка» и др.). Державин первым опоэтизировал быт, показав, что истинному творцу ничто человеческое не чуждо, что он способен видеть не «идею предмета», а сам предмет. Не здесь ли берет начало гоголевская «поэзия быта»? (Сам Гоголь, к слову, посвятил Державину не одну восхищенную строку в нескольких частях «Выбранных мест из переписки с друзьями»). Этот феномен можно обозначить названием державинского стихотворения «жизнь званская» (с 1797 года, приобретя имение «Званка» на Волхо-

24

ве, Державин подолгу живал там). Державин постепенно вводил русского читателя, воспитанного литературой XVIII на абстрактных идеях, в сферу земных чувств, не видя ничего зазорного в буквальной связи поэзии с реальностью.

Державина считают родоначальником свободного поэтического описания природы и вообще введения композиционно завершенных «живых» пейзажных зарисовок в русскую литературу. Здесь необходимо уточнить, что речь идет не об изображении природы вообще, а об ее представлении как самоценной, постоянно изменяющейся (а не условной и статичной) сущности. Пейзажи Державина не являются аллегориями или элементарным фоном неких значительных событий произведения, как было в литературной традиции XVIII века, – они несут собственную художественную нагрузку и предвосхищают антропоморфный параллелизм, который затем составил славу классической русской литературы XIX–XX вв. Вот показательный пример:

И се, как ночь осенняя, темна, Нахмурясь надо мной челом, Хлябь пламенем расселась черна, Сверкнул, взревел, ударил гром;

Исводы потряслися звездны: Стократно огласились бездны, Гул восшумел, и дождь и град, Простерся синий дым полетом,

Дуб вспыхнул, холм стал водометом,

Икапли радугой блестят.

(«Гром»)

«В своем пейзаже Державин уже умеет различать планы, ближний и дальний. При закате солнца берег становится багряным, а лес, находящийся вдали, синеет [Имеется в виду стихотворение «Ключ». – Д. Р.]. Об этом впервые было сказано в русских стихах. <…> Державин создал картину ночи, ставшую затем столь частой гостьей в произведениях романтической поэзии, и уже наметил ее словарь с выражениями приятный, бледный, дремлющий, холмы, тишина»

[А. В. Западов 1958: 68].

Отдельного упоминания заслуживает тема «Державин и литературная традиция». Безусловно, стихотворения Державина, как уже отмечалось, немыслимы без ломоносовского и сумароковского контекстов (как минимум), однако сам Державин понимал, что он более отрывался от традиции, чем следовал ей. В определенный момент своего творческого развития он с неким сожалением констатировал, что у него нет возможности писать так, как писал его любимый Ломоносов: «… не мог выдерживать постоянно, красивым набором слов, свойственного единственно российскому Пиндару велелепия и пышности. А для того с 1779 года избрал он совсем другой путь» [Державин 1984: 102]. В одической поэзии его «слог избавляется от вычурных украшений, делается резким, прямым, иногда грубоватым» [А. В. Западов 1958: 56]. В песнях (анакреонтической лирике) он предпочитает простые, земные чувства и образы возвышенной отвле-

25

ченности и неопределенной надмирности классицизма. Достаточно сравнить стихотворения «Кузнечик» Державина и «Стихи, сочиненные на дороге в Петергоф» Ломоносова, написанные в подражание 43-й анакреонтической оде «К цикаде»:

То же можно наблюдать, сравнивая переложение Ломоносовым и Державиным оды Горация «К Мельпомене» («Exegi monumentum…»). «После Ломоносова Державин дерзнул целиком, как говорили в XVIII веке «склонить» оду Горация «на русские нравы», непосредственно проторив дорогу великому созданию Пушкина» [Лебедев 1987: 357].

Державин ввел в литературный стиль тот нерв, которым прославилась русская поэзия XX века. Он первым не постеснялся (да и не мог этого сделать по складу своего характера) проявить в стихах темперамент автора, под час далеко не идеальный, мешающий рассудительности и глубине, но тот, от которого невозможно избавиться, ибо он является неотъемлемым свойством натуры. С.Т. Аксаков справедливо замечает, что нетерпеливость была, пожалуй, самой характерной чертой личности Державина. Это же можно сказать о его стихах – неукротимых в своей энергии, но не слишком точных в выборе слов и мастерстве обработки языковой формы. Лексическая избыточность, утяжеленность строки местоимениями, наречиями, частицами и проч., механически введенными для поддержания размера стиха, нередки у Державина:

Несет свое всяк в свете бремя, Других всяк жертва и тиран, Течет в свое природа стремя; А сей закон коль ввек ей дан,

Коль ввек мы под страстьми стенаем, – Каких же дней златых желаем?

(«На умеренность»)

26

С. С. Аверинцев отмечал: «По части хорошего вкуса, чувства меры, филологической продуманности отношения к языку Ломоносов намного превосходит Державина» [Аверинцев 1985: 18]. Аксаков полагал, что Державину изменяло чутье при работе со словом: «Он показывал мне, как исправил негладкие, шероховатые выражения в прежних своих сочинениях, приготовляемых им для будущего издания. Положительно могу сказать, что исправляемое было несравненно хуже неисправленного, а неправильности заменялись еще большими неправильностями» [Аксаков 1986: 302-303].

Широко известно, что Державину в разное время помогали огранять стихи его приятели: Н. А. Львов, В. В. Капнист, И. И. Дмитриев, – и он охотно соглашался с их исправлениями по части языка, стиля и размера. Однако и сам автор, и потомки-читатели хорошо понимали и понимают, что многие державинские вольности, идущие от его неукротимой энергии, как раз и создают неповторимую прелесть его стиха, делают слог Державина самобытным и узнаваемым. Дмитриев вспоминает, как Капнист в назидание Державину переписал его стихотворение «Ласточка», где не был правильно выдержан размер (дактиль сбивался на амфибрахий), равномерным четырехстопным ямбом. И все присутствующие сразу увидели, как стихи утратили свою выразительность; из них ушла живость и чувство трепетного любования. «Неправильный» Державин вышел победителем.

Отношение Державина с грамматикой языка вообще были достаточно сложными. Современники удивлялись нелепостям отдельных форм и конструкций его речи, Пушкин сказал, что некоторые стихи Державина похожи на дурной перевод с хорошего оригинала. Природу грамматики Державина лучше всего определил Я. К. Грот, считавший, что «сочинения его и со стороны языка заслуживают изучения, представляя замечательный момент в истории нашей литературной речи» (момент складывания нешаблонного, живого литературного языка, предвосхищающего возможность появления индивидуального художественного стиля отдельного писателя). «Державин обращается с языком самовластно: он не боится ошибок против грамматики и синтаксиса, лишь бы воплотить свою идею в яркий и резкий образ, и действительно, таким способом он часто достигает своей цели вернее, чем если бы гонялся за безукоризненною чистотою речи, охлаждая тем полет своей пылкой фантазии. Его язык, при всей видимости своего своенравия, есть язык выразительный, сильный и пластический» [Цит по: Паламарчук 1984: 6].

Относя «ломку языка» к числу стилистических приемов Державина, В. А. Западов назвал этот прием «неуклюжей грациозностью». Державин хорошо знал, что именно он хотел сказать в произведении, но при этом он не подчинялся условностям и не был рабом поэтических формул, поэтому и ломал грамматику в угоду смысловой точности.

Нетерпеливость и страстность натуры помогла Державину в стремлении к живописности. «Для Державина поэзия была говорящей живописью: поэт должен рисовать словом, как художник кистью, считал он, и так поступал в своем творчестве. И в стихах Державин, с детства любивший рисование, всегда оставался художником, отлично разбирающемся в композиции, цвете, линии» [А. В. Западов 1958: 186]. Вот одна из словесных картин Державина:

27

…прозрачностью сквозясь

Ив разны виды пременяясь, Рубином, златом испещряясь

Ибагряницею стелясь,

Струясь, сбираясь в сизы тучи И вдруг схолмяся в холм плавучий, Застенивает солнца зрак…

(«Облако»)

По замечанию А. В. Чичерина, именно Державин обогатил язык русских стихов широчайшей палитрой цветовых прилагательных («… эпитет Державина нередко предвозвещает Тютчева и чуть ли не превосходит его эпитеты своею силою») и семантическим многообразием глаголов движения («… деятельными и мощными глаголами зарядил Державин русскую лирику») [Чичерин 1977: 321]. Показательно в этом отношении стихотворение «Водопад»:

Алмазна сыплется гора С высот четыремя скалами, Жемчугу бездна и сребра

Кипит внизу, бьет вверх буграми; От брызгов синий холм стоит, Далече рев в лесу гремит.

Наследие XVIII века, наверное, в максимальной степени сказалось в стиле Державина как попытка неуклонного и неостановимого продвижения определенной мысли, идеи, которую автор считал наиболее важной. Ради этой идеи, собственно, и создается само произведение. Этим объясняются многие чисто внешние погрешности лексического строя державинского языка – в частности, повторы. Именно Державин (его литературный стиль) является истоком того неуклонного «вбивания мысли» (через повторы), которое мы затем находим у Л. Н. Толстого. «Державин и не стремился только к чистой художественности. Поэзия была оружием в его руках, он убеждал, объяснял, наказывал своими стихами, нимало не смущаясь тем, что отдельные строфы его од могли казаться назидательными и скучными. Важно было вновь и вновь утвердить заветную мысль о правде, о законе, одинаково обязательном для главы государства и каждого его подданного, и тут Державин не страшился повторений» [А. В. Западов 1958: 56]. «Фелица», «Видение Мурзы», «Вельможа», «Властителям и судиям» составляют в этом отношении единый – идейно и стилистически целостный – контекст.

Необходимо отметить также, что в этом стремлении доказать свою правоту и обучить этой правоте весь мир, дабы избавить его от зла, Державин также является учителем Толстого. В дидактической устремленности к человечеству они оба идеалисты, только Державин требовал соблюдения законов и правды, а Толстой ратовал за нравственные поступки. Державин не уставал разъяснять то, что казалось ему особенно важным. Он яростно требовал в своих стихах,

28

и оттого многие строки в них звучат публицистически, отдают риторикой, а не поэзией. Суждения Державина о вельможах и царях во многом предвосхищают толстовские. Вспомним хотя бы его запись о Екатерине: «Она управляла государством и самим правосудием более по политике или своим видам, нежели по святой правде» [Державин 1984: 212]. Это прямо перекликается с мнениями Толстого об александровском и николаевском времени, выраженном в дневниках, письмах, «Войне и мире», «Хаджи-Мурате».

Державин – родоначальник индивидуализации литературных образов (исторических деятелей, собственного лирического героя), которая проявлялась в видимом противопоставлении принятой в XVIII веке символизации. «Стремление к индивидуализации художественного целого, к оригинальной разработке образа вполне закономерно привело Державина к отказу от образнословесных штампов. Для одной и той же темы, мотива, ситуации Державин находит различное воплощение, – даже в произведениях, хронологически близких» [В. А. Западов 1981: 10]. Герои Державина узнаваемы, конкретны, зримы. Изображая Г. А. Потемкина (в «Описании праздника в Таврическом дворце»), А. Г. Орлова-Чесменского (в стихотворении «Афинейскому витязю»), А. В. Суворова (в стихах «На переход Альпийских гор», «Снегирь»), Державин рисует конкретных людей, «со всеми причудами и странностями», а не античных полубогов:

Кто перед ратью будет, пылая, Ездить на кляче, есть сухари; В стуже и зное меч закаляя,

Спать на соломе, бдеть до зари…

(«Снегирь»)

Особой заслугой любого автора является так называемое тематическое новаторство, ибо придумать новый предмет разговора в искусстве – удел только настоящего гения. Державину и это удалось в высшей мере. Он первым ввел в литературу тему смерти, причем во всех аспектах – и в высоком (философском), и низком (плотском). Эту тему отражают не только его известная ода «На смерть князя Мещерского», стихотворения «Память другу» (на смерть Н. А. Львова), «Снегирь», посвященный А. В. Суворову, но и глубочайший по скорбному чувству фрагмент оды «Водопад», изображающий смерть князя Потемкина на пути из Ясс в Николаев:

Чей труп, как на распутьи мгла, Лежит на темном лоне нощи? Простое рубище чресла, Два лепта покрывают очи <…>

Чей одр – земля, кров – воздух синь, Чертоги – вкруг пустынны виды? Не ты ли, счастья, славы сын, Великолепный князь Тавриды?

29

К тематическому новаторству Державина следует отнести также уже обозначенные выше изображения природы, а кроме того, «гастрономические радости» застолья, обильного пира, мирной трапезы (периода званской жизни), которая затем откликнется в творчестве Гоголя. В связи с этим сразу вспоминаются стихотворения «К первому соседу» и «Приглашение к обеду»:

Шекснинска стерлядь золотая, Каймак и борщ уже стоят; В крафинах вина, пунш, блистая То льдом, то искрами манят;

С курильниц благовонья льются, Плоды среди корзин смеются…

(«Приглашение к обеду»)

Названные бытовые и философские темы в творчестве поэта органично пересекались. А. В. Чичерин отмечал, что «сочетание у Державина житейского, бытового плана с грандиозностью космической темы, темы Смерти не человека только, но всего сущего, во многом объясняет тяготение Достоевского к поэзии Державина» [Чичерин 1977: 323].

Державин и в стихах выступает как государственный деятель, хотя сам он отделял поэтическое служение от служения по чину. Об этом много рассуждали

илитераторы, и литературоведы еще со времен Пушкина, который считал, что Державин не совсем точен в противопоставлении слова и дела, ибо для поэта слово и есть дело. Вопроса о профессионализации литературы мы не касаемся, ибо для Державина такой вопрос не стоял. Он, безусловно, выдвигал на первое место государственную службу. И. И. Дмитриев вспоминал, что только говоря о государственных проблемах престарелый Державин оживлялся

иприобретал ясность мысли. «Часто посреди гостей, особенно же у себя, задумывался и склонялся к дремоте; но я всегда подозревал, что он притворялся,

чтоб не мешали ему заниматься чем-нибудь своим, важнейшим обыкновенных пустых разговоров. Но тот же самый человек говорил долго, резко и с жаром, когда пересказывал о каком-либо споре по важному делу в Сенате или о дворских интригах, и просиживал до полуночи за бумагой, когда писал голос, заключение или проект какого-нибудь государственного постановления» [Дмит-

риев 1987: 43].

Однако Державин не считал поэзию делом второстепенным. Прав С. С. Аверинцев: «… поэзия для него не профессия, в которой непременно встретишься с другими претендентами на первое место, но дар, который по природе своей единствен» [Аверинцев 1985: 15]. Державин видел в поэзии иное проявление личности государственно мыслящего человека. И в этом отношении он предвосхищал русский реализм некрасовского толка. Неслучайно даже тематически (обличение, борьба со злоупотреблениями, инвективы и призывы в сторону парадных подъездов видимо роднят поэзию Некрасова и Державина).

Державин одним из первых стал предельно внимательным к звуковой стороне стиха. Его изящная звукопись вдохновляла поэтов всех направлений,

30