Историческое познание. Опыт исторической эпистемологии. Монография

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ

«САМАРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ»

Кафедра социологии, политологии и истории Отечества

О.В. ГЕРАСИМОВ

ИСТОРИЧЕСКОЕ ПОЗНАНИЕ: ОПЫТ ИСТОРИЧЕСКОЙ ЭПИСТЕМОЛОГИИ

Самара Самарский государственный технический университет

2016

1

Печатается по решению редакционно-издательского совета СамГТУ

УДК 101 ББК ю2

Г37

Г37 Герасимов О.В. Историческое познание: опыт исторической эпистемологии: монография / О.В. Герасимов. – Самара: Самар. гос. техн. ун-т,

2016. – 117 с.

ISBN 978-5-7964-1947-2

Представлена авторская концепция исторического познания, рассматривающая процесс познания и понимания исторического прошлого как результат сложного взаимодействия исторического разума и продолжающих актуально существовать следов этого прошлого в настоящем.

Может быть интересна не только философам – специалистам в области философии истории, но и широкому кругу читателей, интересующихся историей и возможностями человека современности в её познании.

Рецензенты: д-р филос. наук, доцент С.В. Соловьёва д-р филос. наук, доцент В.Б Малышев

УДК 101 ББК ю2

Г 37

2

ВВЕДЕНИЕ

Как возможно познание истории? Как возможно постижение прошлого, которое уже не существует? Эти вопросы задаёт себе всякий, кто пытается получить действительно глубокие, обоснованные знания об истории своей страны, своего региона, всего человечества. Существование истории как науки о прошлом поддерживает непреходящую актуальность темы настоящего исследования, поскольку всякий раз обращение к истории порождает и философские вопросы о природе исторического знания, механизмах и принципах его получения, связи с реальностью и границах познаваемости человеческой истории. Следы прошлого и исторические источники, документы и факты, традиция и память, реконструкции и события – как связаны между собой эти ключевые понятия исторической эпистемологии как философской теории исторического познания? В предлагаемой монографии даётся попытка рассмотреть процесс научного исторического познания. Сегодня это особенно важно, поскольку историческая наука испытывает, с одной стороны, давление со стороны разного рода псевдо- и лженаучных «изысканий», «альтернативных историй», а с другой – политического дискурса, всё чаще обращающегося к «историческим» аргументам во внутренне- и внешнеполитической борьбе. Всё это не только искажает бытующую в обществе картину исторического прошлого, но и подрывает доверие к историческому познанию как таковому. Поэтому анализ его представляется весьма важным именно в плане реабилитации научной истории через выявление его возможностей и определения границ познаваемости прошлого.

Предметом настоящего исследования является, как мы уже сказали, процесс исторического познания на всех этапах его осуществления. Автор опирается на обширную философскую и методологическую литературу, как отечественную, так и зарубежную, стремится выявить наиболее перспективные подходы к решению возникающих теоретических проблем. Преимущество отдаётся герменевтическим и критическим методам философского исследования, что позволяет достичь поставленных перед исследователем целей. История рассматривается как процесс конструирования вероятного прошлого в горизонте наличных его следов.

3

ГЛАВА I ИСТОРИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК:

ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ И ПОЗНАНИЕ

§1. ПРОБЛЕМА ОБЪЕКТА ИСТОРИЧЕСКОГО ПОЗНАНИЯ. РЕАЛЬНОЕ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЕ ПРОШЛОЕ

Как возможно познание того, что не существует? Таков ключевой вопрос, с которым вынужден сталкиваться и с которого должен начинать всякий, кто пытается определить и обосновать возможности получения исторического знания.

Приступая к рассмотрению данной проблемы, следует как можно более чётко определить границы исторической науки, отделяющие её от других, смежных с ней, наук и прежде всего от социологии и философии истории. Это разграничение необходимо для продуктивного анализа собственно исторического познания, и это совсем не означает, что оно встречается в чистом виде в конкретных исторических исследованиях. Напротив, в них часто содержится и социологический, и философский анализ тех или иных проблем, но в этих случаях действуют совершенно иные познавательные механизмы. В то же время историку важно сохранить баланс собственно исторического, социологического и философского в своих трудах, дабы не дать сплестись границам этих наук, ибо подобное сплетение искажает науки (Кант).

По Канту, учение которого лежит в основании всей современной философии, «историческое знание есть cognitio ex datis (познание на основе данных)» [153, с. 682]. Потому методы исторического познания суть методы эмпирические. По словам Фихте, «история есть чистая эмпирия, она должна давать только факты, и все её доказательства могут быть построены только фактически ... восходить от доказываемого факта к первобытной истории или аргументировать о том, что могло бы быть, а затем утверждать, что оно действительно так было (любопытно то, что именно так и строится историческое познание), – значит, неправильно выходить за пределы истории и создавать априорную историю…» [377, с. 195]. Это отнюдь не означает отрица-

4

ния существования исторической теории, но теоретическая история выходит за пределы собственно исторической науки и попадает в сферу компетенции философии истории.

Итак, поскольку речь идёт о получении эмпирических знаний, мы должны поставить вопрос о возможности исторического опыта. В «Критике чистого разума» Кант отмечал, что «условия возможности опыта вообще суть вместе с тем условия возможности предметов опыта» [153, с. 234]. Таким образом, мы должны рассмотреть вопрос, как возможен предмет исторической науки. Но может ли выступать в качестве предмета познания нечто сегодня уже не существующее, и, следовательно, не могущее быть предметом опыта? Тогда что такое объект познания истории, и как он возможен?

Наличие некоторого объекта познания предполагает наличие акта познания и, следовательно, субъекта; таким образом, мы склонны разделять положение, наиболее отчётливо сформулированное Шопенгауэром: «Без субъекта нет объекта». Поскольку прошлое само по себе не может быть вовлечено в процесс познания, ибо оно не существует, то оно не может выступать и объектом познания. Уже Шеллинг отметил, что единственным предметом истории выступает та часть прошлого, которая продолжает действовать в настоящем [402, с. 454]. Осмысление этой проблемы привело философов к необходимости каким-то образом развести историческую реальность и остатки прошлого, существующие в настоящем. А.И. Ракитов предложил следующее решение вопроса: объект исторического познания есть историческая реальность, объект деятельности историка – исторические источники [288, с. 99-105]. В.С. Шмаков несколько иначе сформулировал возможное решение проблемы: следует разделить объект знания – историческую реальность – и объект познания – исторические источники [406, с. 61]. В основе и того, и другого понимания объекта исторического познания лежит формула классиков марксизма: «Мы определили предмет истории ... как человеческую деятельность в прошлом...» [232, с.102]. Следовательно, объект истории – само прошлое. Формула эта, однако, нуждается в некоторой корректировке.

5

Нечто становится объектом познания только во взаимодействии с субъектом (без субъекта нет объекта!), следовательно, когда представляет для субъекта некоторую действительность, действующую (по определению) на его волю и сознание. Таким образом, мы можем определить объект исторического познания как историческую действительность, прошлое «для нас».

Неизбежно возникает вопрос: что такое историческая действительность, и в каком отношении она находится к исторической реальности? Философский анализ исторической реальности и исторической действительности (реального и действительного прошлого, согласно другой формулировке) показывает, что сущности, выраженные в этих понятиях, не совпадают [374, с. 111]. Противопоставляя реальность и действительность как понятия, содержание которых не совпадает, мы опираемся на категориальный аппарат немецкой философии, признанный классическим. Само понятие «действительность» (Wirklichkeit) было введено Майстером Экхартом как перевод понятия actualitas («действительность»). Таким образом, понятие действительности значительно уже понятия реальности, которая охватывает также и возможность [Действительность // Краткая философская энциклопедия. М., 1994. С. 127]. В английской и французской философии реальность и действительность не различаются (ср. англ. reality). Историческая реальность – это прошлое само по себе, изменить которое мы не в состоянии. Оно не зависит от нашей познавательной деятельности. Но оно и не обнаруживается в наличном бытии (Dasein немецкой философии). Как отмечалось в философии, у исторической реальности «отсутствует свойство актуальности» [26, с. 30]. Историческая действительность – это та часть прошлого, которая актуально присутствует в настоящем, действует на нас. Как возможно присутствие прошлого в настоящем?

Разумеется, оно присутствует не непосредственно, а опосредованно, в виде своих остатков, т.е. результатов деятельности людей, как материальных, так и духовных; оно присутствует как определённая картина мира, как совокупность определённых представлений о

6

прошлом, т.е. как прошлое «для нас». Таким образом, если объект истории – действительное прошлое (историческая действительность), то предметом её можно определить, уточняя формулу МарксаЭнгельса, результаты человеческой деятельности в прошлом, продолжающие актуально существовать в настоящем. Мы возвращаемся к определению Шеллинга.

Важнейшей характеристикой исторической действительности, вслед за Т.В. Филатовым, мы полагаем её изменчивость [374, с. 113]. И дело даже не в том, что настоящая деятельность людей также оставляет свои результаты и тем самым увеличивает объём исторической действительности. Историческое познание, рассматриваемое как деятельность человеческого сообщества, имеет своим результатом историческое знание, которое, отчуждаясь от своего создателя – историка, начинает рассматриваться обществом как объект познания, становясь, таким образом, частью исторической действительности. Рост исторических знаний изменяет наши представления о прошлом и, следовательно, изменяет историческую действительность.

Характерной чертой исторического в целом мы можем назвать индивидуальность его содержания. По словам Г. Люббе, «истории» суть «процессы индивидуализации систем» [220, с. 110]. Этим история отличается от социологии, для которой результаты исторического познания (факты) служат материалом для обобщения, поиска универсальных законов функционирования и развития социальных систем.

Что касается субъекта исторического познания, то, не останавливаясь подробно на этом вопросе, заметим, что мы должны различать собственно субъект исторического познания – общество – и субъект познавательной деятельности – историка с его индивидуальностью. «Гносеологический субъект, – пишет В.А. Лекторский, – это и есть общество, рассматриваемое с определённой стороны, со стороны его познавательной деятельности» [208, с. 113]. В то же время, конкретную познавательную деятельность осуществляют отдельные люди – историки, и влияние их личностей на формирование исторического знания трудно переоценить.

7

§2. ОСНОВНЫЕ ФИЛОСОФСКИЕ КОНЦЕПЦИИ ИСТОРИЧЕСКОГО ИСТОЧНИКА

Мы можем выделить три основных направления в развитии фи- лософско-исторической мысли XIX-XX вв.: позитивизм и развившиеся на его основе неопозитивизм и постпозитивизм; исторический материализм, марксистско-ленинский вариант которого господствовал в отечественной философии на протяжении последних десятилетий, и так называемую «критическую философию истории», развивавшуюся представителями трёх философских течений – философии жизни, Баденской школы неокантианства и неогегельянства (поэтому «критическую философию истории» называют также неоидеализмом). В данном параграфе мы предлагаем к рассмотрению и критическому анализу выработанные в рамках указанных направлений философские концепции исторического источника, тогда как взгляды философов на исторический факт будут рассмотрены в соответствующем параграфе второй главы.

Безусловной заслугой позитивизма XIX века было то, что он впервые начал рассматривать проблему исторического источника как проблему философскую. Характерной чертой позитивистской философии истории было стремление превратить историю в точную науку по образцу наук естественных, переживавших в XIX столетии свой бурный расцвет. Иными словами, позитивисты стремились обосновать возможность получения объективного исторического знания, всеобщего и не зависящего от личности историка. Своё начало позитивистская философия истории брала в трудах Огюста Конта [178; 179], Герберта Спенсера и Стюарта Милля [253]. Именно последний ввёл в философию понятие «наук о духе», главной из которых и является история. И если в Англии и Франции позитивистская философия истории разрабатывалась философами, то в Германии эту разработку осуществляли по преимуществу философствующие историки, среди которых можно отметить Леопольда фон Ранке и Иоганна Густава Дройзена. Ранке сформулировал своего рода кредо позитивистской историографии, заметив, что цель историка состоит в том, чтобы

8

«просто показать, как всё было на самом деле» [147, с. 159]. Ранке вместе с рядом других немецких историков первой половины XIX века разработал основы так называемого «классического» источниковедения, и если принципы научной критики источников (прежде всего письменных), сформулированные Ранке и его единомышленниками, во многом актуальны и сегодня, то философское осмысление проблемы и анализ познавательной роли и возможностей источников находились ещё на весьма низком уровне. Ранке рассматривал исторические источники как «остатки жизни», отражение реальных событий прошлого и не сомневался в объективном характере их содержания. (Подробнее о философско-исторических взглядах Ранке см. [333].) Гадамер охарактеризовал позицию Ранке как «методологическую наивность», поскольку последний «предполагал континуум мировой истории как не подлежащую сомнению вещь» [418, с. 79]. Впрочем, уверенность в континууме мировой истории опирается на повседневный опыт человека как элемента этой истории.

Как бы то ни было, но идеи Ранке послужили основой для дальнейшей разработки немецкими мыслителями методологических и философских проблем источниковедения. Опираясь на Ранке, И.Г. Дройзен [418, с. 79-85] и Э. Бернгейм [27] разработали ставшую классической для позитивизма классификацию исторических источников. Дройзен и Бернгейм разделили все остатки прошлого на собственно «остатки» и «традицию». Под «остатками» Бернгейм понимал «всё, что непосредственно остаётся от событий и имеется налицо»; под «традициями» – « всё, что человеческое восприятие способно передать о событиях, отразить в них, и что проходит через него» [11, с. 27]. Причём под «традицией» Дройзен и Бернгейм разумели, прежде всего, совокупность повествовательных (нарративных) исторических источников. Такое понимание исторической традиции существенно ограничивает возможности анализа того, что с большим правом должно именоваться традицией – прежде всего, исторической памяти человеческого сообщества (народа, нации и т.д.). Кроме того, при ближайшем рассмотрении различия между бернгеймовскими

9

«остатками» и «традицией» оказываются недостаточными для их резкого противопоставления. Действительно, и глиняный горшок, и средневековая хроника являются вещами, и, следовательно, могут быть рассмотрены исследователем именно с этой стороны. В то же время, и горшок, и хроника выступают в качестве символов, через которые историк стремится понять их смысл и тем самым попытаться проникнуть в духовный мир их создателей. Как справедливо заметил В.И. Стрельский, «всякий памятник одновременно является и остатком, и традицией, ибо он весьма многогранен...» [338, с.17].

Наиболее ярко позитивистская теория исторического источника сформулирована в книге Ш.-В. Ланглуа и Ш. Сеньобоса [202]. Ланглуа и Сеньобос использовали традиционный для французской исторической науки термин «документ», подразумевая под ним собственно любой исторический источник. «Документ» определяется ими как «след прошедших событий» и «единственный источник исторического познания» [202, с. 19, 48, 49-50]. Недостаточная определённость понятия «след» в концепции Ланглуа и Сеньобоса была отмечена ещё русским неокантианцем А.С. Лаппо-Данилевским [204, с. 369-371]. Само использование Ланглуа и Сеньобосом понятия «след» в отношении того, что осталось от прошлого, и на что обращён пристальный взгляд историка, не вызывает возражений. Проблема заключается в уточнении того, что мы понимаем под «следом» прошлого, и в какой связи находятся понятия «след» и «исторический источник». Отсутствие определённости в понимании позитивистами термина «след» оставляет невыявленным и отношение «следов» к реальному прошлому, т.е. то, каким образом деятельность людей в прошлом оставила эти «следы».

Ланглуа и Сеньобос различают две группы документов: «вещественные» документы и документы «психологические». К первой группе относятся исторические памятники и другие предметы – материальные продукты деятельности людей. Особенность «вещественных следов», по мнению Ланглуа и Сеньобоса, заключается в том, что их возникновение связано с определёнными «физическими законами»

10