Историческое познание. Опыт исторической эпистемологии. Монография

Совершенно справедливо было отмечено также, что обречены на неудачу поиски субстанциального различия между первоисточниками, вторичными источниками и историческими исследованиями [422, с. 137].

Так называемая «ленинская теория отражения», господствовавшая в отечественной гносеологии последних десятилетий, требовала от философа трактовки исторического источника как отражения объективной реальности. В то же время было совершенно очевидно, что исторические источники отражают историческую реальность в большинстве случаев лишь косвенно. Отечественная наука стремилось преодолеть отмеченные сложности, разработав концепцию «функционального отражения». Сущность её заключается в том, чтобы отделить «содержание отражения от содержания того материального субстрата, на базе которого совершается отражение» [182, с. 31; 147, с. 155-156]. Это означает, что исторический источник не отражает непосредственно явления прошлого; функциональное отражение как бы репрезентирует содержание другого объекта, субстанционально в историческом источнике не содержащегося, но отражающего реальное прошлое. Таким образом, мы получаем объективные основания для изучения истории. Иными словами, исторический источник, не отражая прошлое непосредственно, репрезентирует нам содержание сознания своего создателя, в котором то прошлое и находит своё отражение. Но это практически ничем не отличается от воззрений Ланглуа и Сеньобоса, которые утверждали, что историки объективно познают субъективные восприятия событий прошлого авторами документов. Сторонники концепции «функционального отражения» полагают, что историк интерпретирует источник-знак, соотнося его информацию с другими объектами – уже познанными событиями прошлого [147, с. 156]. Однако при этом совершенно неясным остаётся вопрос об источниках уже наличного знания, которое используется для процедуры сравнения. Кроме того, если исторический источник – это знак, символ, то он нуждается в интерпретации, степень адекватности которой напрямую зависит от объёма уже существующих знаний, что не позволяет говорить об объективности получаемых знаний.

21

Таким образом, анализ основных концепций исторического источника (позитивистской, неоидеалистической и марксистсколенинской) показывает, что основные методологические и гносеологические проблемы исторического источника ещё далеки от разрешения. Отсутствие определённости наблюдается и в отношении самого понятия «исторический источник». Представляется необходимым уточнить, что же мы, собственно, понимаем под «историческим источником», в каком отношении находятся понятия «исторический источник» и «исторический памятник», что позволило бы определить место исторического источника в структуре исторического познания, сформулировать принципы возможной классификации источников с точки зрения их когнитивных особенностей, а не с точки зрения практического источниковедения.

§3. ОСТАТКИ ПРОШЛОГО: ИСТОРИЧЕСКИЕ ПАМЯТНИКИ И ИСТОРИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

«Историческое познание начинается с источников» – мысль эта чрезвычайно широко распространена как среди любителей истории, так и среди профессиональных историков и специалистов, занимающихся гносеологическими проблемами философии истории. Но верен ли этот популярный тезис по существу? Как и большинство других популярных суждений о философии истории и историческом познании, – нет. Разумеется, информация, необходимая для получения новых исторических знаний, черпается из исторических источников. Эту реальность отражает и сам устоявшийся в науке термин – « источник» (ср. нем. Quelle и англ. sourse; лишь французские исследователи предпочитают пользоваться термином «документ», который необходимо ограничивает понимание сущности исторического источника). Источник занимает вполне определённое место в структуре исторического познания, и определённость эта обуславливается внутренней природой самого источника.

Исторический процесс являет собой непрерывный поток становления. Познание истории неизбежно начинается с рефлексии. Заме-

22

чено, что история, как, впрочем, и другие гуманитарные науки, начинает развиваться в моменты, когда то или иное традиционное общество вступает в полосу кризиса, разложения традиции. Чем это вызвано? Крушение традиции лишает человека привычного и освящённого тысячелетиями положения в космосе. Следовательно, возникает потребность осмыслить своё место в мире, понять, каким образом общество пришло к ситуации хаоса и нестабильности. Как возможно познание состояния Я и отношения Я к миру? Путь здесь один – философская рефлексия. Поэтому мы можем достаточно уверенно сказать, что историческое познание начинается с рефлексии. Рефлексия индивидуального бытия показывает, что каждое настоящее состояние Я с неизбежностью вытекает из предыдущих состояний, причём самые случайные и, казалось, совершенно незначительные обстоятельства приобретают решающее значение. Так формируется понятие судьбы и тесно связанное с ним понятие истории. (О тесной связи понятий «история» и «судьба» см. [412, с.181-183].)

Категория времени как символ непрерывности и необратимости лежит в основе этих понятий. Каждый момент того, что мы называем настоящим, время немедленно превращает в прошлое, которое уже невозможно вернуть. Познать и осмыслить своё прошлое мы можем лишь в том случае, если оно оставило след в нашей памяти. Вспоминая, мы вновь и вновь переживаем случившееся с нами, актуализируем его, открываем для познания. То же самое происходит не только с отдельными индивидами, но и с обществом в целом. Свершающиеся события оставляют след в народной памяти и в материальных остатках человеческой деятельности. Прошлое уходит безвозвратно, и нельзя уже познать то, что не существует. Но прошлое само по себе и не выступает в качестве объекта познания. Прошлое уходит, но оно оставляет следы, остатки, которые, существуя в настоящем, позволяют изучать их, познавая тем самым прошлое. Не всё прошлое доступно нашему познанию, а лишь та его часть, остатки которой сохранились до настоящего момента. Любая человеческая деятельность оставляет свой след, но эти следы не существуют вечно; исчезая, они

23

уносят в небытие значительные пласты прошлого, недоступные теперь уже никакому познанию.

Итак, прошлое познаваемо лишь в той мере, в какой оно существует в настоящем. Наличный объём его остатков достаточно строго определяет границы возможной истории, поскольку история не есть прошлое как оно было на самом деле; история – это познаваемое прошлое, прошлое «для нас».

Человеческая деятельность не проходит бесследно, её вещественные и невещественные остатки могут просуществовать достаточно долго. Именно они и делают возможным историческое познание вообще. Таким образом, под «остатками прошлого» следует понимать все явления материальной и духовной жизни, которые порождены человеческой деятельностью в прошлом и существуют в настоящем, являясь необходимым условием для исторического познания.

В соответствии с этими двумя автономными сферами бытия (материальной и духовной) мы можем выделить и два типа исторических остатков. Подобное разделение было бы более правомерно с философской точки зрения, поскольку исходит из субстанциальной характеристики выделяемых типов остатков, тогда как позитивистское противопоставление письменных и «вещественных» остатков не отражает реальных различий – и те, и другие могут быть рассмотрены и как вещи прошлого, и как символы, выражающие определённое состояние человеческого духа.

Материальные, вещественные остатки прошлой человеческой деятельности мы обозначим как исторические памятники, нематериальные – как историческую традицию, оговариваясь сразу, что вкладываем в это понятие совершенно иной смысл, нежели это делал Э. Бернгейм [27].

Исторические памятники – это все материальные остатки прошлой деятельности человека. Историческими памятниками являются, во-первых, вещи, сделанные человеком, и, во-вторых, предметы природы, несущие на себе отпечатки активной деятельности человека по преобразованию окружающей среды. Таковы, к примеру, отвоё-

24

ванные человеком у моря равнины Нидерландов. Под понятие исторических памятников попадает, таким образом, довольно широкий круг предметов и явлений. Собственно говоря, всё, что создано руками человека, от «Сикстинской мадонны» и Нотр-Дам-де-Пари до плуга и авторучки, является историческим памятником. И Нотр-Дам, и авторучка – это творения человеческого духа, продукты его объективации; их значение для исторического познания различно, но это различие обуславливается не какими-то их материальными характеристиками, а тем, насколько полно и глубоко Нотр-Дам или «паркер» воплощает дух своей эпохи, т.е. делает его доступным для нашего восприятия и познания. Принципиально важно именно это. Исторические памятники бывают самые разные: орудия труда и предметы быта, произведения искусства и памятники архитектуры, хозяйственная документация и хроники, мемуары и исторические исследования. Вопреки идущей от позитивистов традиции следует, на наш взгляд, отказаться от противопоставления письменных памятников памятникам «вещественным». Во-первых, любой письменный памятник – это, прежде всего, вещь, такая же вещь, как собор или глиняный горшок. Во-вторых, и в том, и в другом случае историка интересует не вещественный субстрат исторического памятника, а духовный облик его создателя, его эпохи в целом. Даже когда мы исследуем процентное соотношение меди и олова в бронзовом топоре, нас интересует не это соотношение само по себе, а технология изготовления топора, т. е. некоторое знание человека эпохи бронзы, следовательно, идеальное. Устойчивым оказался и другой позитивистский миф: вещественные памятники доставляют нам объективное знание о прошлом, тогда как письменные всего лишь отражают состояние сознания своих авторов, т. е. субъективное восприятие событий. Жизнестойкость этого мифа обуславливается иллюзией его достоверности. Но разве любой готический собор не «отражает» состояние сознания его создателя? И разве все письменные памятники создаются для преднамеренного введения в заблуждение потомков? Например, хозяйственная документация для «внутреннего употребления». И даже если какая-

25

нибудь хроника или грамота подложна, и все 100 % содержащихся в ней сообщений не соответствуют действительности, для историка она всё же представляет огромный интерес. Установив, если это, конечно, возможно, факт подлога, мы можем (не всегда, разумеется) реконструировать ситуацию, породившую подлог, цели фальсификаторов, а возможно и их имена. В совокупности с другими фактами это может существенно расширить наши знания о каком-то фрагменте прошлого. Просто историк пользуется не той информацией, которую ему пытаются «подсунуть» авторы подлога, а той, которая попала в текст фальшивки помимо их воли и желания. Для этого, конечно, историк не должен быть «рабом» документа.

Духовный мир человека воплощается в результатах его деятельности двояко: сознательно и бессознательно. Автор летописи (предположим, что он совершенно честен) сознательно стремится передать потомкам свои знания о прошлом, но в то же время он бессознательно передаёт нам и атмосферу современного ему общества. Летописи XI-XII веков не только доставляют нам сведения по истории IX-X столетий, но и показывают уровень развития исторических знаний XI-XII вв., а также несут на себе отпечаток политической и идеологической борьбы своего времени. В различных группах исторических памятников это соотношение сознательного и бессознательного воплощения духа создавшей их эпохи (ибо автор – тоже сын своей эпохи) различно. Но, несмотря на это, серьёзных оснований для противопоставления письменных и вещественных памятников истории нет. И те, и другие суть овеществлённые воплощения человеческого духа.

Единственной реальной противоположностью вещественным остаткам прошлого, т. е. историческим памятникам, выступает совокупность невещественных остатков, обозначенных нами как историческая традиция. В отличие от Бернгейма и Дройзена, мы имеем в виду в данном случае живую историческую традицию, живое историческое знание. Историческая традиция основана на исторической памяти отдельных людей и, самое главное, человеческих сообществ – народа, нации, культуры. Историческая традиция – это совокупность следов, оставленных событиями прошлого в общественном сознании.

26

Одной из фундаментальных основ исторической традиции выступает, безусловно, исторический миф. Таковыми были мифы Троянского цикла для древних эллинов. А.Ф. Лосев писал: «Миф не есть бытие идеальное, но жизненно ощущаемая и творимая, вещественная реальность и телесная до животности телесная действительность» [217, с.27]. И это действительно так. Греки жили и поступали так, как если бы герои их мифов существовали на самом деле. Цари Македонии добивались гегемонии над Грецией на основании того, что считались потомками Геракла, а именно Гераклиды покорили, согласно мифу, в своё время Грецию (известное истории нашествие дорийских племён); и эти претензии македонян были много более, чем просто предлог. Для греков это была безусловная историческая действительность, и другой действительности для них и быть не могло. Итак, историческая действительность является отнюдь не чем-то, вне-положенным по отношению к нашему Я, но, напротив, именно наше Я продуцирует её. Выпадение греческого мифа из живой исторической традиции (вместе с гибелью античной культуры) превратило его из единственно возможной действительности в просто один из памятников духовной культуры античности, и именно в таком виде он выступает в качестве объекта познавательной деятельности современных исследователей. Историю античности мы изучаем не по её мифам; более того, многие склонны вообще отрицать историчность античного мифа.

Историческая традиция характеризуется высокой мобильностью, в отличие от исторических памятников. Часть сведений о прошлом, составляющих историческую традицию может в любой момент «выпасть» из неё, причём эта часть традиции как остаток прошлого может либо вообще кануть в небытие, либо превратиться в исторический памятник, если, к примеру, будет записана в каком-либо письменном документе, будь то хроника или научная монография. Историческая традиция – это форма общественного сознания. Она характеризуется некритичностью восприятия исторических сведений и потому сама по себе историческим источником не является. Историче-

27

ская традиция может быть вовлечена в процесс исторического познания, т.е. стать историческим источником, только в том случае, если будет рассматриваться исследователем как некая данность, внеположенность по отношению к его сознанию.

Приобщение человека к исторической традиции происходит как в процессе живого общения поколений, так и в процессе обучения. Преподавание истории в учебном заведении есть приобщение к исторической традиции общества. Поскольку историческая традиция воспринимается членами общества некритично, то учебники и пособия по истории мы не можем рассматривать как источники.

Подобно тому как историческая традиция может умереть, превратившись в собрание письменных памятников, так и результаты научных исследований могут превратиться в часть традиции.

Ещё одной характерной чертой исторической традиции является то, что она, в отличие от исторического памятника, неразрывно связана со своим носителем – сообществом людей, т.е. нацией или, в более широком плане, культурным организмом. Исчезновение нации и гибель культуры ведёт к разрыву всех традиций, в т.ч. и исторической. Часть её безвозвратно погибает, часть фиксируется в исторических памятниках.

Роль исторической традиции огромна. Именно «вхождение» в традицию есть предварительное условие всякого исторического познания. В процессе приобщения к исторической традиции будущие историки узнают имена Цезаря и Наполеона, открывают для себя Рим и Средневековье. Базовая историческая информация закладывается в человеке во взаимодействии с исторической традицией, а не с памятниками древней письменности и культуры.

Итак, прошлое может существовать в настоящем двояко: в виде вещественных исторических памятников и в виде исторической традиции как формы общественного сознания, коллективной памяти человеческого сообщества. И вещественные, и невещественные остатки прошлого существуют сами по себе, вне зависимости от познавательного усилия историков. Но сколь бы долго ни существовали следы прошлого

28

сами по себе, никаких исторических знаний они не содержат. Для этого следы прошлого должны стать историческими источниками.

§4. ПРИРОДА ИСТОРИЧЕСКОГО ИСТОЧНИКА

Характерной чертой исторического познания, в отличие от познания математического или естественнонаучного, является то, что прошлое не дано нам непосредственно; мы должны умозаключать к нему от наличных его остатков (памятников и традиций) и нашего восприятия мира как становящегося во времени (кантовы априорные формы представления). М. Блок решительно выступил с критикой подобного противопоставления исторического познания другим видам научного познания, подчёркивая, что «непосредственное наблюдение – почти всегда иллюзия...» [32, с. 31]. Действительно, в любой науке на эмпирическом уровне исследования возможно использование опосредованных данных. Так, физик не обязательно должен проводить эксперимент сам

– он может воспользоваться описанием этого эксперимента или какогонибудь физического явления, наблюдавшегося другим исследователем. Но здесь познавательная деятельность физика лишь чисто внешне схожа с познавательной деятельностью историка, изучающего прошлое по его остаткам – хроникам, документам, мемуарам. Различия же огромны. Во-первых, для физика описание чужих опытов есть факт, не подлежащий сомнению; историк же должен каждый раз доказывать фактичность того или иного сообщения документа, что отмечал ещё Г. Риккерт [301, с. 283]. Во-вторых, основу математического и естественнонаучного познания составляет изучение абстрактной модели, и объект естественнонаучного эксперимента представляет ценность для исследователя не сам по себе, а лишь постольку, поскольку данный объект репрезентирует всю совокупность подобных объектов; объект же исторического познания всегда конкретен, и даже создаваемая на определённом уровне исторического познания модель возможного прошлого всегда конкретна.

Поэтому опосредованность естественнонаучного наблюдения не имеет никакого влияния на результаты исследования. Столь же неубе-

29

дителен и распространённый аргумент «трубки Крукса» [32, с. 33]. Действительно, атом или элементарная частица недоступны для непосредственного восприятия, но физик наблюдает траекторию их полёта в трубке Крукса или камере Вильсона по оставляемым в результате взаимодействия со средой следам. Возникает соблазн сравнить деятельность физика с деятельностью историка, изучающего недоступное для непосредственного восприятия прошлое по его «следам». Но сравнение здесь неправомерно. Для физика достаточно один единственный раз установить, что такойто след оставляется такой-то частицей, и в дальнейшем он может спокойно изучать движение этих частиц, не утруждая себя каждый раз доказательством, что видимый им след оставлен именно изучаемой частицей. Историк же, установив, что во II веке колоном называли посаженного на землю и наделённого кое-каким имуществом раба, не может быть уверен, что подобный статус колона сохранялся и позже, и, встречая в документе V века слово «колон», он обязан вновь установить смысл и значение данного термина. Кроме того, установив достоверность одного из сообщений изучаемого документа, историк не может сделать вывод о достоверности и других сообщений того же документа (хотя, конечно, и будет относиться к ним с большим доверием). Таким образом, характер опосредованности наблюдений физика и историка принципиально различен. В первом случае механизм опосредованности постоянен и основан на жёсткой причинно-следственной связи полёта элементарной частицы и видимого следа её траектории в камере Вильсона. Во втором случае какая-либо закономерность отсутствует: прошлое событие нельзя рассматривать как причину исторического документа, памятника или традиции. По тому, какие события были зафиксированы историческим документом и даже исторической традицией, нельзя даже судить об их значимости для современников. Разумеется, значительное событие имеет больше шансов оставить «след» в памяти людей, но зачастую в исторической традиции фиксируются совершенно незначительные события. Выбор здесь совершенно случаен, он следствие какой-то иррациональной стихии народной души. В нарративных (повествовательных) документах

30