Историческое познание. Опыт исторической эпистемологии. Монография

ретически исторический факт в этом смысле неисчерпаем. Практически процедура его расчленения ограничена масштабом исторического исследования. Двигаясь в противоположном направлении, мы обнаружим предельно возможный исторический факт – саму Мировую историю. Выбор масштабов изучаемых фактов определяется теми исследовательскими задачами, которые ставит перед собой историк. Умение выбрать для исторического описания факты соразмерного масштаба – показатель таланта историка.

Как возможен исторический факт? Как возможно историческое знание вообще? Историческая реальность, прошлое недоступно для нас. Свою познавательную активность историк направляет не на само прошлое, а на его остатки, существующие в настоящем, на то, что мы определили как историческую действительность. Важнейшей предпосылкой исторического познания является историческое мышление, присущее разным людям в разной степени. Оно основано на a priori данной человеку способности представлять мир как историю, осваивать историческую действительность, связывая её феномены в определённую картину мира. Эти способности индивида являются необходимыми условиями всякого возможного исторического познания; они представляют собой лишь форму, а работу, подобную той, которую проделал Кант в отношении познания природы и метафизических сущностей, ещё предстоит проделать, и, следовательно, определить и упорядочить те категории исторического разума, с помощью которых он творит историю как форму бытия мира и устанавливает законы истории.

Историческое мышление, сталкиваясь с остатками прошлого, ставит перед ними вопросы и тем самым конституирует исторический источник как инструмент своей познавательной деятельности. Методы и приёмы, которые использует историк для работы с источниками, разнообразны и сложны, поскольку информация о прошлом представлена не прямо, её приходится расшифровывать. Впрочем, это не входит в задачу настоящего исследования – нас интересует лишь общий механизм генезиса исторического знания. Работа с источни-

51

ками завершается получением всей возможной на современном этапе развития исторического знания информации. Не следует обольщаться, будто она объективна и не зависит от сознания историка. Субъективный элемент привносится в неё не только априорными структурами познавательной деятельности, но и сугубо индивидуальным пониманием истории, знанием её, как эмпирическим, так и теоретическим. Не будем забывать, что сами остатки прошлого суть не более чем феномены. После процедуры верификации (если она возможна) полученной информации мы получаем некую умственную конструкцию, идеальную модель фрагмента исторического прошлого, иными словами, некоторый фрагмент исторического знания. Мы получаем как раз то, что называется историческим фактом.

Здесь следует заметить, что когда мы говорим о «познании прошлого», необходимо уточнять, что речь идёт о познании возможного прошлого. То есть того прошлого, каким мы его можем себе представить, исходя из наличных его остатков и нашего восприятия истории a priori. История, строго говоря, – это всегда лишь возможная история. Само прошлое – своего рода «вещь в себе»; его мы познаём постольку, поскольку оно «явлено» нам при посредстве своих остатков и априорных принципов восприятия мира как истории. «Феномен» исторического разума – « история».

Следовательно, исторический факт как фрагмент знания об истории не совпадает с событием как фрагментом реального прошлого, каким оно было до и вне зависимости от нашего знания о нём. Где источник этого несовпадения? Это, бесспорно, не несовершенство методов исторической критики. Во-первых, основанием несовпадения исторического факта и события прошлого является исчезновение огромной части следов этого прошлого, которое тем самым ушло в небытие: континуум прошлого разрывается, и мы имеем дело лишь с его отдельными фрагментами, сохранившимися в виде следов до настоящего времени. Во-вторых, поскольку наши исторические знания основываются прежде всего на письменных источниках, несовпадение факта и события вызывается и неадекватностью передачи

52

событий прошлого авторами документов. Историк, конечно, тщательно проверяет сообщения письменных источников, но сделать это удаётся далеко не всегда. Многие упоминания о деяниях людей и народов в письменных источниках уникальны и проверке не поддаются в принципе. Историку лишь остаётся оценить их с точки зрения возможности. Кроме того, представим ситуацию, когда из четырёх документов лишь один говорит правду, а три других – одинаковую ложь. Историк, не зная этого и не имея каких-либо дополнительных аргументов в пользу первого сообщения, примет за факт информацию трёх лживых источников.

Такова логика исторического исследования. Итак, второй предпосылкой несовпадения факта и события является несовпадение события и его остатков.

Наличие расхождения между историческим фактом и событием прошлого убеждает нас в гипотетичности и, более того, неправомерности любого суждения типа: «В основе факта всегда лежит конкретное историческое событие» [228, с. 59]. Анализ генезиса исторического факта показывает, что факт не выводится из прошлого события, что «за» историческим фактом может и не стоять никакого реального события. Могут возразить, что нужно доказать, что данному конкретному факту не соответствует никакого события. Но это не так. Если это будет доказано, то факт перестанет быть фактом. Возможность же такой ситуации мы показали. Парадокс, но факт остаётся фактом лишь в силу того, что не может быть опровергнут. Сама мысль о прошлом событии становится возможной лишь при наличии фактического знания.

В связи с вышесказанным неизбежно встаёт проблема истинности исторического факта и исторического познания в целом. Не претендуя на всестороннее рассмотрение данной проблемы, мы должны, однако, предложить возможные пути её решения. Согласно классическому определению истины, «она есть соответствие знания с его предметом» [153, с. 159]. Однако как быть, когда предмет знания непосредственно познанию недоступен, коль скоро не существует?

53

Мы показали, что в реальном прошлом тому или иному историческому факту как фрагменту нашего знания может соответствовать, а может и не соответствовать событие или явление, причём доказать это соответствие мы не можем. Следовательно, исторический разум не в состоянии вынести суждение об истинности или неистинности (в классическом смысле) результатов своей познавательной деятельности. (Рассмотрение проблемы истинности исторического факта применительно к неклассическим определениям истины не входит в нашу задачу и могло бы стать предметом самостоятельного исследования.) При этом совершенно очевидно, что исторический факт может представлять собой и истинное, и неистинное знание о прошлом, в зависимости от того, совпадает ли наше знание со своим предметом. Осознание данной ситуации неизбежно ставит вопрос о целесообразности и научности исторического познания. Снять этот вопрос, на наш взгляд, можно, если мы примем предложенное рядом философов разделение понятий истинного и достоверного знания. Достоверность научного знания определяется принципиальной его подтверждаемостью (возможностью верификации). Стремясь обосновать истинность получаемого знания, учёный прибегает к общепринятым в данной науке процедурам доказательства, к тому, что обычно именуют научным методом. Таким образом, соблюдение принципа научности при использовании процедуры подтверждения знания является главным критерием его достоверности. Следовательно, истинность и достоверность знания существенно различаются. Истинность знания, определяемая степенью совпадения знания и предмета знания, не зависит от проведённого доказательства этого знания. С другой стороны, наличие подтверждения, доказательства знания отнюдь не гарантирует его истинности. В противном случае, саморазвитие науки было бы невозможным: все научные теории, оказавшиеся ложными, были когда-то обоснованы и считались вполне достоверными. Философский анализ исторического познания показывает, что в историческом знании несоответствие истинности и достоверности выступает с максимальной отчётливостью. Это связано с отмеченным нами не-

54

совпадением объекта знания и объекта познания (реальное и действительное прошлое). Историческое знание формируется в процессе освоения исторической действительности, и наличный объём этой действительности лимитирует наши возможности подтверждения получаемого знания. Процедура внешней и внутренней критики исторического источника и соотнесение его сообщений с наличным историческим знанием при соблюдении требований научности, выработанных исторической наукой, является единственным способом установить достоверность получаемого знания. Верификация знания, стремление установить его достоверность обуславливается необходимостью обосновать его истинность. И поскольку историческое знание всегда даёт нам картину лишь возможного прошлого, то, оценивая возможность получения истинного исторического знания, мы должны вести речь исключительно о вероятностной истине любого исторического знания и исторического факта как его фрагмента. А вероятность исторической истины связана, прежде всего, с верой в истинность исторического знания. Это отнюдь не противоречит требованию достоверности, предъявляемому к получаемому знанию. Философы уже обратили внимание на органическую связь, существующую между достоверностью знания и уверенностью и верой в его истинность [Борисов В.Н. Определение знания в системе эпистемических категорий.// Методологические проблемы науки и культуры. Куйбышев, 1980]. Совершенно очевидно, что критерии достоверности исторического знания не суть нечто раз и навсегда данное. Они различны для античного историка и средневекового хрониста, учёного XIX века и исследователя XX века.

Другими словами, они определяются культурно-исторической принадлежностью историка.

Суммируя всё вышесказанное, мы можем дать следующее определение исторического факта. Итак, исторический факт есть фрагмент достоверного знания о прошлом, формирующийся в процессе научного освоения прошлой действительности.

55

Всё, что говорилось о генезисе исторического факта, показывает по меньшей мере четыре основных фактора, обуславливающих изначальную детерминированность факта. Во-первых, факт детерминирован априорными формами исторического мышления. Во-вторых, факт детерминирован наличием определённого массива остатков прошлого. В-третьих, исторический факт детерминирован наличием определённого объёма исторических знаний. В-четвёртых, факт детерминирован теоретическими воззрениями исследователя.

Существуют и другие факторы детерминации факта. С.Ф. Мартынович выделяет когнитивную детерминированность факта (не только исторического, но и научного факта вообще).

Итак, факт детерминирован: языком науки, категориями и стилем исторического мышления, формами организации научного (исторического в нашем случае) знания [234, с. 122]. Действительно, исторический факт есть, кроме всего прочего, определённое высказывание и в этом качестве использует наличные средства языка. Само использование историком слов для называния того или иного факта в значительной мере детерминирует его понимание и привносит в факт субъективную оценку описываемого события. От использования того или иного слова может радикально измениться восприятие того или иного факта. Это усиливает субъективный характер исторического факта.

К этому надо добавить и лингвистическую детерминацию факта, связанную с неадекватностью разного рода переводов с языка на язык. Так прозвище Ивана Грозного было переведено на европейские языки как «terrible» – « ужасный» (фр. и англ.), – что не соответствует значению русского слова «грозный». Можно, конечно, посетовать на неточный перевод и попытаться уточнить его, но вряд ли что-то можно уже изменить, так как сам этот перевод стал уже фактом истории и культуры.

Вообще говоря, даже простое перечисление детерминаций исторического факта показывает субъективный характер большинства из них. Мы можем отметить, что исторический факт представляет собой субъективное знание о прошлом, и «снять» этот субъективный характер исторического факта на уровне субъекта познавательной деятельности –

56

историка с его индивидуальностью – не представляется возможным. Многие философы, и прежде всего отечественные, полагают, что «научный исторический факт существует в субъективной форме, но содержание его не зависит от человеческого сознания» [207, с. 17].

Думается, что это не совсем так. Во-первых, методы интерпретации и реконструкции, пронизывающие всю ткань исторического исследования, неизбежно привносят субъективный момент в получаемое таким образом знание. Во-вторых, представляется неправомерным подобное разведение формы и содержания знания.

Вообще проблема объективного и субъективного в историческом познании является одной из наиболее сложных проблем философии истории. Мы видели, что решение вопроса о достоверности того или иного исторического знания не снимает проблематичности его истинности и, следовательно, не даёт ответа на вопрос о его объективности или субъективности. Анализ генезиса исторического факта позволяет сделать вывод о доминировании субъективных моментов. Но наука не может строиться как заведомо субъективное знание. Следовательно, исторический факт как субъективное знание о прошлом должен быть ка- ким-то образом объективирован. В известной мере эта объективация происходит на уровне гносеологического субъекта – человеческого сообщества. Сравнительный анализ эмпирических высказываний разных историков относительно тех или иных событий прошлого (фактов) позволяет субъекту познания в акте своего рода рефлексии отбросить всё привнесённое личностями историков в содержание исторического знания и выделить общее, что и рассматривается данным субъектом (национальным или культурным образованием) в качестве «объективного исторического знания», причём признание «очищенного» таким образом знания «объективным» отнюдь не означает его совпадения с объектом познания. На это соотнесение результатов исторического познания с самосознанием современности обратил внимание немецкий философ Г. Люббе. Согласно концепции Г. Люббе, «проблема субъективного и объективного – камень преткновения исторических наук – решается с помощью установления «консенсусной объективности»

57

(Konsensobjektivitat), ориентированной не на поиск того, «как было на самом деле», а на исходящую из самопонимания современности историческую интерпретацию» [278, с. 90]. Однако действительная объективация исторического знания связана с процедурой изменения онтологического статуса того фрагмента знания, который мы именуем историческим фактом. Процедура эта неявно осуществляется на дальнейших (после обработки источников и установления фактов) этапах познавательной деятельности историка. Задача философии – вскрыть механизм этой процедуры.

Какое место занимает факт в структуре исторического познания? Анализ показывает, что исторический факт является результатом определённого этапа познавательной деятельности историка – этапа работы с историческими источниками, целью которой является получение исторического знания. Но является ли он конечным результатом исторического познания? Г. Риккерт полагал, что да. Идеографическое понимание исторической науки предполагает её целью установление и описание однократных и единичных фактов. Нам представляется, что это не так. Не отказываясь в целом от идеографического подхода к истории, мы должны преодолеть его абсолютизацию. Исторический факт – это промежуточный продукт исторического мышления. Его предназначение заключается в том, чтобы быть исходным материалом исторического синтеза.

Конечно, некоторые конкретные исторические исследования, носящие вспомогательный характер, могут ограничиваться установлением фактов. Но в дальнейшем сами эти исследования вновь вовлекаются в историческое познание, в исторический синтез.

§4. ПРОБЛЕМА СПЕЦИФИКИ ИСТОРИЧЕСКОГО ФАКТА

Вопрос о специфике исторического факта по сравнению с фактами естественных наук и фактами социологии неоднократно поднимался в философской литературе, но так и не получил удовлетворительного разрешения. Вновь и вновь исследователи говорят о необходимости с

58

большей определённостью выделить и подчеркнуть специфику исторического факта в сравнении с фактами других наук [228, с. 9]. Сторонники же противоположного мнения продолжают традиции позитивистов, один из которых утверждал: «Исторический факт, рассматриваемый с той стороны, которая делает его единственным в своём роде, не имеет значения для науки» [201, с. 15]. В этом утверждении проявилась тенденция позитивистской мысли к неразличению истории и социологии и их предметов. Здесь можно вспомнить слова Канта, говорившего: «Науки не умножаются, а искажаются, если дать сплестись их границам» [102, с. 182]. Предметом социологии является человеческое общество как система; предметом истории – человеческий дух, его развитие, деятельность людей; общество также интересует историка, но не как система, а в плане его исторического развития. Рассматривая различные сообщества людей, социолог будет искать то общее, что проявляется в процессе их развития, чтобы установить таким образом некоторые законы этого развития. Внимание историка же будет приковано к тому, а как, собственно, происходило это развитие в каждом конкретном случае. Впрочем, в конкретных исследованиях исторический и социологический моменты могут сосуществовать, но эта возможность сосуществования не должна затенять смысл исторического познания как такового. Гносеологический смысл социологического факта раскрыл со- циолог-позитивист Э. Дюркгейм. Он писал, что факты социальной истории интересуют социолога постольку, поскольку он может выделить в группах однородных фактов нечто общее, вне зависимости от того, где и когда они имели место. Это общее и будет фактом социологической науки [124, с. 281-282]. Далее, проанализировав особенности исторического факта, мы с ещё большей ясностью увидим его коренное отличие от факта социологического.

Исторический факт всегда однократен и необратим. Историческое событие всегда свершается только один раз. И это отличие исторического факта как знания об историческом событии принципиально. Факты естественных наук и факты социологии, как мы видели, могут повторяться где угодно и сколько угодно. Поэтому для истори-

59

ческой науки ценно не только и не столько содержание исторического факта, сколько сам факт его существования.

Исторические факты, в отличие от фактов естественных наук, не даны учёному непосредственно. Для естествоиспытателя наблюдённое явление уже есть факт, который далее подлежит эмпирическому обобщению. Поэтому в естественных науках явление (событие) и факт тождественны друг другу. Историк же лишён возможности наблюдать исторические явления, и свои знания о них (т.е. факты) он получает, умозаключая к ним от сохранившихся «следов». В результате этого историческое событие и исторический факт не совпадают.

Исторический факт чётко и абсолютно зафиксирован во времени и пространстве. Его временное положение определяется не относительно ближайших фактов, а относительно всей мировой истории, для чего вводится единая хронология исторического времени. В естественных науках всё иначе. Допустим, мы говорим: «Некоторое состояние объекта А последовало через 1 час после воздействия В, а через 30 мин. сменилось состоянием С»; при этом нас не интересует, когда происходили перечисленные воздействия и смены состояний объекта: вчера, год назад или сто лет назад, поскольку это совершенно безразлично для выявления природного закона, который действует с равной необходимостью и сегодня, и вчера, и сто лет назад. Историк же не может ограничиться высказыванием: «Римская империя пала через 21 год после разграбления Рима вандалами», – он должен указать, что последнее произошло в 455 г., либо связать с каким-либо другим фактом, датировка которого нам известна. Впрочем, нередки случаи, когда мы не можем с точностью установить датировку того или иного факта, но и тогда, указывая дату приблизительно, мы необходимо имеем в виду наличие абсолютной датировки данного факта. Та же самая ситуация наблюдается и с локализацией исторического факта в пространстве. Могут ли данные физического опыта быть рассмотрены как исторический факт? Безусловно, да. Если этот опыт имеет большое значение для истории физики. Тогда наше высказывание о нём будет звучать следующим образом: «Такого-то числа тако-

60