Французский язык. Поэтический текст и особенности его перевода

Па-над белым пухам вішняў

«De la musique avant toute chose»

Paul Verlaine1

Па-над белым пухам вішняў, Быццам сіні аганёк, Б’ецца, ўецца шпаркі, лёгкі Сінякрылы матылёк.

Навакол усё паветра Ў струнах сонца залатых, –

Ён дрыжачымі крыламі Звоніць ледзьве чутна ў іх.

І ліецца хваляй песня, – Ціхі, ясны гімн вясне. Ці не сэрца напявае, Навявае яго мне?

Ці не вецер гэта звонкі Ў тонкіх елках шапаціць? Або мо сухі, высокі Ля ракі чарот шуміць?

Не паняць таго ніколі, Не разведаць, не спазнаць:

Не даюць мне думаць зыкі, Што ляцяць, дрыжаць, звіняць.

Песня рвецца і ліецца На раздольны, вольны свет. Але хто яе пачуе? Можа,толькі сам паэт.

1«Если не музыка, то что же?!»

Поль Верлен

Dans une brume vaporeuse

«De la musique avant toute chose»

Paul Verlaine

Dans une brume vaporeuse,

Cerisaie en floraison,

Vole une tache lumineuse,

Un bleuâtre papillon.

Tout autour l’azur du ciel

Tient les cordes du soleil, –

De ses frémissantes ailes

Il en joue et s’émerveille.

Sa chanson roule comme une onde, –

On dirait l’hymne au printemps.

Est-ce mon c ur qui à chaque seconde

Me le chante tout doucement?

Ou le vent dans la bruyère,

Se promenant, murmure très haut?

Ou tout près de la rivière

Il s’égare dans les roseaux?

Tant de sons énigmatiques,

Comment les interpréter?

La nature a sa musique

Qui m’empêche de penser

Une chanson joyeuse et tendre À partir est toujours prête.

Y a quelqu’un qui puisse l’entendre? Ce ne serait que le poète.

Слуцкія ткачыхі

Ад родных ніў, ад роднай хаты У панскі двор дзеля красы Яны, бяздольныя, узяты Ткаць залатыя паясы.

Іцягам доўгія часіны, Дзявочыя забыўшы сны, Свае шырокія тканіны, На лад персідскі ткуць яны, А за сцяной смяецца поле, Зіяе неба з-за акна, –

Ідумкі мкнуцца міма волі Туды, дзе расцвіла вясна; Дзе блішча збожжа ў яснай далі, Сінеюць міла васількі,

Халодным срэбрам ззяюць хвалі Між гор ліючайся ракі; Цямнее край зубчаты бора…

Ітчэ, забыўшыся, рука,

Заміж персідскага ўзора, Цвяток радзімы васілька.

Les tisseuses de Sloutsk

Amenées de force de leurs pénates Dans le domaine du seigneur,

Ces pauvres filles aux longues nattes Tissent des ceintures à contre c ur.

Elles passent le temps, ces belles madones, En oubliant leurs rêves d’enfant,

A cet ouvrage monotone

Qu’ est la broderie de style persan. Derrière le mur s’entassent les meules, Vient par la vitre le soleil, –

Et les pensées s’envolent toutes seules Là où leur chère campagne s’éveille; Là où les champs de blé mûrissent, Où les bleuets poussent gentiment, Où les reflets d’argent surgissent

De l’eau froide du torrent; Au-dessus des pins le jour se meurt...

Et sans s’en apercevoir

La main distraite brode sa fleur Au lieu du vieux motif persan.

Нiл Гiлевiч

(1931)

Мой Парыж

З дарожнага цыкла, якога не будзе

Парыж? А як жа! О, канешне! Уразiў моцна – што й казаць. Пасля такой паездкi – грэшна Хоць колькi рыфмаў не звязаць.

Таму й пiшу – у лад з натурай: «Штоноч у сне, браткi, штоноч Гляджу на... Полацк i на Тураў I не магу адвесцi воч!..»

Верш, складзены сялянамi Вiцебскай губернi

ў час Айчыннай вайны 1812 года

Калі французская сіла На нас за Дзвіну наступіла,

Дык пачало панства карціць Як бы Польшчу вараціць! Аднак сядзелі ціха.

Але ж, на жаль, здарылася вялікае ліха: Наехала французаў поўны наш двор Хутка, браткі, будзем рабіць збор!

У двары клеці паразбівалі, Зноў нашых у лес загналі, А нас наказалі збіраць,

Каб гарэлку піць і смакаваць…

Ачаму ж гэта баб не пазвалі? Калі ж гуляць, дык гуляць!

Дык будзем і мы паноў рабаваць; Дробную шляхту паабдзіраем, Досыць ім нас бізунамі сцягаць Цяпер наш чарод іх лупцаваць. Надышоў наш час жыць, гуляць,

Аэканома ў саху запрагаць.

Иннокентий Анненский

(1855–1909)

36. Две любви

Есть любовь, похожая на дым: Если тесно ей – она дурманит, Дай ей волю – и ее не станет… Быть как дым, но вечно молодым.

Есть любовь, похожая на тень: Днем у ног лежит – тебе внимает, Ночью так неслышно обнимает…

Быть как тень, но вместе ночь и день…

Nil Guilévitch

( 1931)

Mon Paris

Tiré du recueil de poèmes qui ne paraîtra jamais

Paris? Bien sûr! Sensationnel!

Inoubliable – rien à dire.

Ce serait un vrai péché mortel

D’ en revenir sans rien écrire.

Alors j’attaque des rimes suaves: «Chaque nuit je rêve, croyez-moi, Chaque nuit je rêve... Polatsk, Tourav – Et je m’en donne à c ur joie...»

Le poème composé par les paysans du gouvernement de Vitebsk lors de la campagne de Russie de 1812

Lorsque les Français par ci, par là Avaient franchi notre Dvina,

Les hobereaux eurent la besogne: Récupérer leur chère Pologne! Mais, à vrai dire, ils en eurent peur. Il arriva un grand malheur:

Que de Français! Y a plein la cour! Unissons-nous à notre tour.

Tous les hangars sont détruits, Partout se forme le maquis. Les occupants invitent nos gars Pour se soûler de la vodka…

Pourquoi n’appellent-ils pas les filles? Y a de la gêne, pas de plaisir,

Pour nous aussi, il faut agir: L’heure est venue de les soumettre, De les plumer, nos anciens maîtres, Et de les envoyer au diable.

Plus de seigneurs! C’est formidable! On a assez d’être cinglés

Il est grand temps de se venger. A nous maintenant de faire la fête, Par l’économe remplacer la bête.

Inokenti Annenski

(1855–1909)

36. Deux amours

Y a l’amour à la fumée pareille:

Faute d’espace – il grise la conscience, Et s’en va – dès qu’il en a la chance… Etre la fumée – mais jamais vieille.

Y a l’amour rappelant le clair-obscur: Du matin au soir il est tout ouïe,

Il m’embrasse doucement tout la nuit … Etre l’ombre, mais ensemble nuit et jour.

177. Ego

Я – слабый сын больного поколенья И не пойду искать альпийских роз, Ни ропот волн, ни рокот ранних гроз Мне не дадут отрадного волненья.

Но милы мне на розовом стекле Алмазные и плачущие горы, Букеты роз увядших на столе И пламени вечернего узоры.

Когда же сном объята голова, Читаю грез я повесть небылую, Сгоревших книг забытые слова В туманном сне я трепетно целую.

186.

Не могу понять, не знаю… Это сон или Верлен?...

Я люблю иль умираю? Это чары или плен?

Из разбитого фиала Всюду в мире разлита Или мука идеала, Или муки красота.

Пусть мечта не угадала, Та она или не та, Перед светом идеала, Пусть мечта не угадала, Это сон или Верлен? Это чары или плен?

Но дохнули розы плена На замолкшие уста, И под музыку Верлена Будет петь моя мечта.

202. Что счастье?

Что счастье? Чад безумной речи? Одна минута на пути, Где с поцелуем жадной встречи

Слилось неслышное «прости»?

Или оно в дожде осеннем?

Ввозврате дня? В смыканьи вежд?

Вблагах, которых мы не ценим

За неприглядность их одежд?

Ты говоришь… Вот счастья бьется К цветку прильнувшее крыло, Но миг – и ввысь оно взовьется Невозвратимо и светло.

177. Ego

Moi, le faible fils d’une folle génération, Je n’irai pas chercher de roses alpines. Ni l’océan violent, ni les averses fines Ne vont causer en moi de vives émotions.

J’admire en regardant par une fenêtre rose, De hautes montagnes en larmes diamantées, Et sur la table, toutes fanées, des roses,

Et le soleil couchant aux flammes dentelées.

Quand le sommeil commence à me gagner, Je revois mes rêves et songes d’autrefois, Des cendres ressuscitent les pages oubliées, Je les embrasse doucement dans l’émoi.

186.

Je comprends vraiment à peine… Est-ce une mort ou une passion? Est-ce un songe ou un Verlaine… Est-ce un charme ou une prison?

De la coupe brisée suinte

De toutes parts, de tous côtés

Soit de l’idéal la plainte,

Soit la plainte de la beauté.

Que le rêve reste un mystère

Peu importe mauvais ou bon,

L’idéal en pleine lumière,

Que le rêve reste un mystère,

Est-ce un songe ou un Verlaine?

Est-ce un charme ou une prison?

Mais les roses de nuit halènent

Sur la bouche inanimée,

Vient la rime de Verlaine

Mon beau rêve va chanter.

202. C’est quoi, bonheur?

C’est quoi, bonheur? Dire des folies? Faire un seul pas dans la voie

Où un baiser d’amour s’allie Doucement avec «pardonne-moi»?

Ou bien il est dans la pluie?

Dans l’aube du jour? Sous les paupières? Ou dans le bien que l’on oublie

Parce qu’il est simple et austère?

Tu parles… Lui, il bat des ailes Pareil au papillon heureux,

Une seconde – il part en étincelles, Irréversible et lumineux.

А сердцу, может быть, милей Высокомерие сознанья, Милее мука, если в ней Есть тонкий яд воспоминанья.

231. К моему портрету

Игра природы в нем видна, Язык трибуна с сердцем лани, Воображенье без желаний И сновидения без сна.

232. К портрету А.А. Блока

Под беломраморным обличьем андрогина Он стал бы радостью, но чьих-то давних грез. Стихи его горят – на солнце георгина, Горят, но холодом невыстраданных слез.

Анна Ахматова

(1889–1966)

Вечером

Звенела музыка в саду Таким невыразимым горем. Свежо и остро пахли морем На блюдце устрицы во льду.

Он мне сказал: «Я верный друг!» И моего коснулся платья.

Как не похожи на объятья Прикосновенья этих рук.

Так гладят кошек или птиц, Так на наездниц смотрят стройных…

Лишь смех в глазах его спокойных Под легким золотом ресниц.

А скорбных скрипок голоса Поют за стелющимся дымом: «Благослови же небеса – Ты первый раз одна с любимым».

Александр Блок

(1880–1921)

* * *

Ночь, улица, фонарь, аптека, Бессмысленный и тусклый свет, Живи еще хоть четверть векаВсе будет так. Исхода нет.

Умрешь – начнешь опять сначала, И повторится все как встарь: Ночь, ледяная рябь канала, Аптека, улица, фонарь…

Mais ce qui est plus cher au cœur,

C’est l’arrogance de la conscience,

C’est ce souvenir empoisonneur

Qui gît au fond de toute souffrance.

231. Pour mon portrait

Le jeu de la nature en lui s’éveille, Une langue de tribun, un cœur de biche, Aucune envie, génie très riche

Et de beaux rêves sans sommeil.

232. Pour le portrait de A. Blok

Sous un masque en marbre blanc de l’androgyne Aurait-il pu réjouir, mais qui ou quelle idylle? Sur le dahlia – ses vers scintillent et s’illuminent,

Scintillent, mais par le froid des larmes très faciles.

Anna Akhmatova

(1889–1966)

Un soir

Viennent du jardin les sons amers

D’un ennui inexprimable.

Quelques huîtres sur la table

Evoquent le goût du sel de mer.

«Je suis fidèle», – avec bravoure Dit-il en effleurant ma robe. Son geste las et un peu snob N’a rien à voir avec l’amour.

Ainsi admire-t-on amazones,

Ou bien caresse-t-on chien ou chat…

Rieur devient son calme regard

Brodé de cils couleur d’automne

Un chant lugubre retentit,

La brume cache l’archet cruel: «Que soit loué, enfin, le ciel – Tu es toute seule avec lui».

Alexandre Blok

(1880–1921)

* * *

Rue, officine, nuit profonde, bec, Lumière absurde se perdant de vue,

Il se passerait encore un quart de siècle – Tout sera de même. Il n’y a point d’issue.

Tu meurs – un autre va recommencer,

Tout du passé revient et se répète:

Nuit, canal houleux à peine glacé,

Rue, officine, bec...

Незнакомка

По вечерам над ресторанами Горячий воздух дик и глух, И правит окриками пьяными Весенний и тлетворный дух.

Вдали, над пылью переулочной, Над скукой загородных дач, Чуть золотится крендель булочной,

Ираздается детский плач.

Икаждый вечер, за шлагбаумами Заламывая котелки, Среди канав гуляют с дамами Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины, И раздается женский визг, А в небе, ко всему приученный,

Бессмысленно кривится диск.

Икаждый вечер друг единственный В моем стакане отражен

Ивлагой терпкой и таинственной, Как я, смирен и оглушен.

А рядом у соседних столиков Лакеи сонные торчат,

Ипьяницы с глазами кроликов “In vino veritas!” кричат

Икаждый вечер, в час назначенный (Иль это только снится мне?), Девичий стан, шелками схваченный, В туманном движется окне.

Имедленно, пройдя меж пьяными, Всегда без спутников, одна, Дыша духами и туманами, Она садится у окна.

Ивеют древними поверьями

Ее упругие шелка,

Ишляпа с траурными перьями,

Ив кольцах узкая рука.

Истранной близостью закованный, Смотрю за темную вуаль,

Ивижу берег очарованный

Иочарованную даль.

Глухие тайны мне поручены, Мне чье-то солнце вручено,

Ивсе души моей излучины Пронзило терпкое вино.

Иперья страуса склоненные В моем качаются мозгу,

Une inconnue

Le soir au-dessus des restaurants L’air chaud devient sauvage et sourd, Le souffle ivre du printemps

Régit les rugissements des soûls.

A la campagne qui meurt d’ennui

Au loin, dans la poussière dorée,

A peine s’esquisse une boulangerie,

Entend-on un enfant pleurer.

Et tous les soirs près des barrières

Les hommes galants en hauts chapeaux Racontent aux dames des histoires légères, Marchant le long des ruisseaux

Au-dessus du lac un grincement de tolets, Des rires de femmes retentissent

Et dans le ciel, à tout habitué, Se tord d’absurdité le disque

Et tous les soirs dans mon verre se reflète La face de mon ami unique

Qui, comme moi, est résigné et bête A cause de ce breuvage magique

De somnolents laquais qui ne font rien Tout près des tables restent immobiles

Et les ivrognes regardent comme des lapins, «In vino veritas!» – crient-ils.

Et tous les soirs à l’heure du rendez-vous (Ce n’est que dans mon rêve, peut-être?) Une jeune fille d’une robe de soie vêtue Surgit dans le brouillard d’une fenêtre

Passant lentement, toujours sans compagnon, Toute seule parmi ces sales bêtes, Enveloppée de brume et de parfum,

Elle s’assoit près de la fenêtre

Et font penser à des légendes anciennes Ses vaporeuses étoffes de soie,

Et son chapeau orné de plumes d’ébène, Et aux précieuses pierres ses fins doigts

Et, enchanté par son étrange présence, Je vois derrière son voile obscur

De ravissantes rives de plaisance Et l’horizon éblouissant et pur

Me sont confiés les grands secrets intimes, Je me réjouis de la conquête d’autrui,

De toute mon âme les recoins intimes Sont imprégnés d’un âpre vin vieilli.

Les plumes d’autruche ondulent et se confondent Dans mon esprit peu cartésien,

И очи синие бездонные Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище, И ключ поручен только мне! Ты право, пьяное чудовище!

Я знаю: истина в вине.

Осип Мандельштам

(1891–1938)

В непринужденности творящего обмена Суровость Тютчева с ребячеством Верлена. Скажите, кто бы мог искусно сочетать, Соединению придав свою печать?

А русскому стиху так свойственно величье, Где вешний поцелуй и щебетанье птичье.

* * *

Мне стало страшно жизнь отжить

Ис дерева, как лист, отпрянуть,

Иничего не полюбить,

Ибезымянным камнем кануть.

Евгений Евтушенко

(1933)

Последняя попытка

Последняя попытка стать счастливым, припав ко всем изгибам, всем извивам лепечущей дрожащей белизны и к ягодам с дурманом бузины.

Последняя попытка стать счастливым, как будто призрак мой перед обрывом и хочет прыгнуть ото всех обид туда, где я давным-давно разбит.

Там на мои поломанные кости присела, отдыхая, стрекоза, и муравьи спокойно ходят в гости в мои пустые бывшие глаза.

Я стал душой. Я выскользнул из тела, я выбрался из крошева костей, но в призраках мне быть осточертело,

и снова тянет в столько пропастей.

Влюбленный призрак пострашнее трупа, а ты не испугалась, поняла,

имы, как в пропасть, прыгнули друг

вдруга,

но, распростерши белые крыла, нас пропасть на тумане подняла.

Et les yeux bleus les plus profonds au monde S’épanouissent, je ne sais où, loin

Un riche trésor tout au fond de mon âme, C’est à moi qu’il appartient!

Tu as raison, affreux jojo, mais, dame! La vérité est dans le vin.

Ossip Mandelstam

(1891–1938)

Dans cet échange créateur sans aucune gêne Un rigoureux Tutchev et un espiègle Verlaine. Dites qui pourrait les réunir ingénieusement, En y laissant sa propre empreinte savamment? Mais le vers russe ne fait que glorifier les preux, Le chant du rossignol, l’élan des amoureux.

* * *

Me fait horreur l’idée de m’en aller

Comme une feuille qui se détache d’un arbre, Finir mes jours sans avoir aimé,

Partir sans nom comme un morceau de marbre.

Eugène Evtouchenko

(1933)

Dernière tentative

De devenir heureux dernière tentative,

tous les chemins ayant connus et toutes les rives dont la blancheur vacille et balbutie,

et, au sureau pareils, tous les fruits.

De devenir heureux dernière tentative, comme si ma propre ombre dans l’abîme allait sauter fuyant toutes les offenses, là où longtemps je reste sans défense.

Là, sur mes os brisés qui traînent, une libellule s’est attardée un peu

et des fourmis, sans se presser, s’amènent dans mes profondes cavités sans yeux.

Ni chair, ni os. Plutôt une âme, qu’un homme, je suis sorti de l’ossature cassée

mais j’ai horreur de demeurer fantôme,

y a tant de gouffres qui ne cessent de me tenter.

Fantôme épris est pire que le cadavre, l’ayant compris, tu n’en as pas eu peur, et l’un dans l’autre nous nous sommes

jetés ensemble,

comme dans l’abîme d’où, baignés de la blancheur des ailes de brume, nous sortons dehors.

И мы лежим с тобой не на постели, а на тумане, нас держащем еле.

Я – призрак. Я уже не разобьюсь. Но ты – живая. За тебя боюсь.

Вновь кружит ворон с траурным отливом и ждет свежинки – как на поле битв. Последняя попытка стать счастливым, последняя попытка полюбить.

Сергей Есенин

(1895–1925)

Не жалею, не зову, не плачу, Все пройдет, как с белых яблонь дым. Увяданья золотом охваченный, Я не буду больше молодым.

Ты теперь не так уж будешь биться, Сердце, тронутое холодком, И страна березового ситца Не заманит шляться босиком.

Дух бродяжий! ты все реже, реже Расшевеливаешь пламень уст. О, моя утраченная свежесть, Буйство глаз и половодье чувств.

Я теперь скупее стал в желаньях, Жизнь моя, иль ты приснилась мне? Словно я весенней гулкой ранью Проскакал на розовом коне.

Все мы, все мы в этом мире тленны, Тихо льется с кленов листьев медь… Будь же ты вовек благословенно, Что пришло процвесть и умереть.

Николай Клюев

(1884–1937)

Ялюблю цыганские кочевья, Свист костра и ржанье жеребят, Под луной, как призраки, деревья И ночной железный листопад.

Ялюблю кладбищенской сторожки Нежилой, пугающий уют, Дальний звон и с крестиками ложки, В чьей резьбе заклятия живут.

Зорькой тишь, гармонику в потемки, Дым овина, в росах коноплю...

Подивятся дальние потомки Моему безбрежному «люблю».

Nous voilà couchés mais pas au pieu,

c’est cette brume qui nous maintient un peu. Je suis fantôme. Rien ne m’épouvante.

Je crains pour toi. Toi, tu es vivante.

Le même corbeau en quête de chair vive tourne dans le ciel, funèbre et belliqueux. De devenir heureux dernière tentative, dernière tentative d’être amoureux.

Sergeï Essenine

(1825–1925)

Je ne regrette, ni je ne pleure, ni je n’appelle… Tout passera pareil aux pommiers blancs. Bien que l’or d’automne m’ensorcelle,

Je ne serai plus jeune, c’est évident.

Comme avant, tu ne sauras plus battre, Toi, mon pauvre cœur, qui n’as plus chaud, Et moi, pieds nus, irai-je m’ébattre

Dans le pré bordé de blancs bouleaux?

De moins en moins, Esprit volage, Tu ranimes la flamme de ma parole, Où es-tu passé mon beau visage?

Mon regard éteint, mon âme s’envole.

Mes désirs sont devenus moroses, Où suis-je: je rêve ou je vis? Comme si au printemps à cheval rose

Au petit jour je galopais dans une prairie.

Dans ce monde, hélas! nous sommes mortels, Les érables perdent leurs feuilles dorées… Que béni soit à tout jamais le ciel

Qui m’a fait venir et m’en aller.

Nicolas Kluev

(1884–1937)

J’aime la vie errante des tsiganes, Le bûcher siffler, les chevaux hennir. Sous la lune les fantômes-platanes Et les feuilles tomber dans la nuit.

J’aime la petite loge au cimetière Où je trouve de la consolation,

J’aime les cloches sonner et les cuillères Evoquant les douces incantations.

Le silence à l’aube, le chant nocturne,

Le foin d’une grange, les herbes mouillées...

Que dira-t-on dans les temps futurs De mon tout interminable «aimer»?!

Что до них? Улыбчивые очи Ловят сказки теми и лучей...

Я люблю остожья, грай сорочий, Близь и дали, рощу и ручей.

Булат Окуджава

(1924–1997)

Мое поколенье

Всего на одно лишь мгновенье раскрылись две створки ворот, и вышло мое поколенье в свой самый последний поход.

Да, вышло мое поколенье, усталые сдвоив ряды. Непросто, наверно, движенье в преддверии новой беды.

Да, это мое поколенье, и знамени скромен наряд,

но риск, и любовь, и терпенье на наших погонах горят.

Гудят небеса грозовые, сливаются слезы и смех.

Все – маршалы, все – рядовые, и общая участь на всех.

Александр Пушкин

(1799–1837)

Цветок

Цветок засохший, безуханный, Забытый в книге вижу я; И вот уже мечтою странной Душа наполнилась моя:

Где цвел? когда? какой весною?

Идолго ль цвел? и сорван кем, Чужой, знакомой ли рукою?

Иположен сюда зачем?

На память нежного ль свиданья, Или разлуки роковой, Иль одинокого гулянья

В тиши полей, в тени лесной?

Ижив ли тот, и та жива ли?

Инынче где их уголок? Или уже они увяли, Как сей неведомый цветок?

Peu importe! Mes deux yeux qui sourient Goûtent le calme, la nuit et la lumière...

J’aime l’exil, le jacassement des pies, L’horizon, le bois et la rivière.

Boulat Okoudjava

(1924–1997)

Ma génération

La porte cochère s’est ouverte ne fût-ce que pour un seul instant, et ma génération a, certes,

fait son dernier pas en avant.

Oui, c’est elle qui avance, ayant serré ses petits rangs. Marcher avec désespérance Ne semble être trop marrant

Oui, c’est elle; mais puisque

Son vieux drapeau se trouve en tête, l’amour, le calme et le risque rayonnent sur nos épaulettes.

L’orage frappe de son éclat,

le rire avec les larmes s’allient. Tous – maréchaux et tous – soldats, le même destin les a unis.

Alexandre Pouchkine

(1799–1837)

Une fleur

Une fleur bien sèche et sans arôme Que j’ai trouvée tout en lisant Remplit doucement d’un rêve fantôme Mon âme…

De quel printemps elle date, cette fleur? Qui l’avait bien un jour cueillie?

Qui avait pu laisser son cœur Ici?...

En souvenir d’un grand amour? Ou en signe de la rupture?

Ce mystère sera toujours Obscur…

Que sont-ils devenus, les pauvres? Les a-t-on vus? Sont-ils en vie? Ou bien pareils à cette fleur Vieillis?...

Виноград

Не стану я жалеть о розах, Увядших с легкою весной; Мне мил и виноград на лозах, В кистях созревший под горой, Краса моей долины злачной, Отрада осени златой, Продолговатый и прозрачный, Как персты девы молодой.

Марина Цветаева

(1892–1941)

Вот опять окно, Где опять не спят. Может – пьют вино, Может – так сидят. Или просто – рук Не разнимут двое.

В каждом доме, друг, Есть окно такое.

Не от свеч, от ламп темнота зажглась: От бессонных глаз!

Крик разлук и встреч – Ты окно в ночи! Может – сотни свеч, Может – три свечи… Нет и нет уму Моему покоя.

И в моем дому Завелось такое.

Помолись, дружок, за бессонный дом, За окно с огнем!

Николай Добронравов

(1928)

Белоруссия

Белый аист летит, Над белесым Полесьем летит...

Белорусский мотив В песне вереска, в песне ракит...

Все земля приняла – и заботу, и ласку, и пламя Полыхал над землей Небосвод, как багровое знамя.

Припев: Молодость моя, Белоруссия. Песня партизан, Сосны да туман...

Le raisin

Je n’aurai aucun regret des roses, Fanées dès les premières chaleurs; Je tiens à cette vigne qui expose Son lourd raisin plein de saveur,

Beauté de mon vallon, en grappes opulentes, Mûri au pied du mont, il réjouit mon cœur, Ses baies oblongues et transparentes Rappellent les doigts d’une fille en fleur.

Marina Tsvétaïéva

(1892–1941)

Encore une fenêtre

Où personne ne dort.

On y boit peut-être,

On y cause encore.

Ou entre les deux

L’amour vient de naître.

Chaque maison, mon vieux,

A une telle fenêtre.

Ni bougies, ni lampes n’éclairent la nuit: Mais de l’insomnie!

Le cri des adieux – C’est le tien, fenêtre! Cent bougies, mon Dieu, Ou trois peut-être… Pourquoi la plume Ecoute ma raison?

Car il y en a une Et dans ma maison.

Pour l’immeuble en veille fais prière, mon vieux, Pour la fenêtre en feu!

Nikolas Dobronravov

(1928)

Biélorussie

Passe une blanche cigogne Au-dessus des marais et des champs La chanson biélorusse

Naît avec le soleil levant Les batailles de la guerre

Ont laissé des empreintes mémorables Dans l’histoire séculaire

Du pays au passé remarquable

Refrain: Mon joli pays

Ma Biélorussie

Chant des partisans

Le brouillard le vent

Беловежская Пуща

Слова: Добронравов Н. Музыка: Пахмутова А.

Заповедный напев, заповедная даль.

Свет хрустальной зари, свет над миром встающий. Мне понятна твоя вековая печаль, Беловежская пуща, Беловежская пуща.

Здесь забытый давно наш родительский кров, И, услышав порой голос предков зовущий, Серой птицей лесной из далеких веков Я к тебе прилетаю, Беловежская пуща.

Многолетних дубов величавая стать. Отрок-ландыш в тени, чей-то клад стерегущий...

Дети зубров твоих не хотят вымирать, Беловежская пуща, Беловежская пуща.

Неприметной тропой пробираюсь к ручью, Где трава высока, там, где заросли гуще. Как олени, с колен, пью святую твою Родниковую правду, Беловежская пуща.

У высоких берез свое сердце согрев, Унесу я с собой, в утешенье живущим, Твой заветный напев, чудотворный напев, Беловежская пуща, Беловежская пуща.

Ma Pouchtcha* biélorusse

Au-dessus du pays aux bleus lacs et rivières

Vient l’aurore cristalline, chante une voix triste et douce. Je comprends ta profonde douleur séculaire,

Ma Pouchtcha biélorusse, ma Pouchtcha biélorusse.

C’est ici que sont nés nos parents, nos aïeux, Leur voix lointaine à l’oreille met la puce, Et des siècles passés tel un bel oiseau

Je rejoins mes pénates, ma Pouchtcha biélorusse.

Je salue ta famille – de vieux chênes en beauté Et ton fils, le muguet, qui à l’ombre repousse...

Les petits des aurochs ne veulent pas s’en aller, Ma Pouchtcha biélorusse, ma Pouchtcha biélorusse.

Tout doucement vers la source je suis le sentier

Qui se perd dans les herbes, les fougères et la brousse. Comme un cerf agenouillé je bois l’eau sacrée,

Je bois ta pudeur, ma Pouchtcha biélorusse.

Tes bouleaux grandissants me réchauffent le cœur, Si je pars j’essaierai de laisser à vous tous

Ton beau chant magnifique, ton bel air enchanteur, Ma Pouchtcha biélorusse, ma Pouchtcha biélorusse.

*Réserve de Biélaïa Véja se trouvant à la frontière biélorussopolonaise)

Лягушка-путешественница

Русская народная сказка

Жила-была на свете лягушка. Жила она на болоте, ловила комаров и мошек, весной вместе со своими подругами громко квакала и вполне была довольна жизнью. Так бы и прожила квакушка дальше, если бы не один случай. Произошло это теплым осенним днем. Моросил теплый дождь. Лягушка высунулась из воды и наслаждалась погодой. Вдруг она услышала какой-то странный звук, и вскоре на болото опустилась стая уток. Они летели на юг.

–Кря, кря! – сказала одна из уток. – Лететь еще далеко, надо покушать.

И лягушка испугалась и тут же спряталась.

–Кря, кря! – сказала другая утка. – Скоро станет совсем холодно! Надо торопиться. Скорей на юг!

Grenouille en vadrouille

Conte populaire russe

Il y avait une fois une grenouille qui vivait dans un marais. Elle attrapait des moustiques et des moucherons, et, à l’arrivée du printemps, coassait joyeusement avec ses copines. Cette vie l’arrangeait parfaitement bien et aurait pu durer encore très longtemps si un jour...

Cela se passa par une belle journée d’automne. Il faisait un temps bruineux. La grenouille, émergée dans les roseaux, se réjouissait d’un temps agréable. Tout à coup elle entendit un bruit étrange et, quelque temps après, elle vit une bande de canards sauvages se poser sur le marais. Les oiseaux se dirigeaient vers le sud.

– Coin, coin! – dit l’un des canards. – Notre route sera longue, il faut casser la croûte.

La grenouille eut la trouille et se cacha vite sous l’eau.