Французский язык. Поэтический текст и особенности его перевода

Nous l’ouvrîmes alors tout grand sur nos genoux, Et dès le premier mot il nous parut si doux Qu’oubliant de jouer, nous nous mîmes à lire.

Nous lûmes tous les trois ainsi, tout le matin, Joseph, Ruth et Booz, le bon Samaritain,

Et, toujours plus charmés, le soir nous le relûmes.

Tels des enfants, s’ils ont pris un oiseau des cieux, S’appellent en riant et s’étonnent, joyeux,

De sentir dans leur main la douceur de ses plumes.

С находкой на коленях, мы с первой же страницы Заметили, как стали добрее наши лица, Забыв про свои игры, мы принялись читать.

Продолжили все трое, проснувшись утром ранним, Иосиф, Руфь и Вооз, добряк Самаритянин, А вечером опять и с еще большим рвеньем.

Подобно малым детям, поймавшим в небе птицу, Им хочется смеяться, кричать и веселиться, И нежного коснуться рукою оперенья.

Ce qui se passait aux Feuillantines vers 1813

XIX

Enfants, beaux fronts naïfs penchés autour de moi, Bouches aux dents d’ émail disant toujours: Pourquoi? Vous qui, m’ interrogeant sur plus d’ un grand problème, Voulez de chaque chose, obscure pour moi même Connaître le vrai sens et le mot décisif,

Et qui touchez à tout dans mon esprit pensif

– Si bien que, vous partis, enfants, souvent je passe Des heures, fort maussade, à remettre à leur place Au fond de mon cerveau mes plans, mes visions, Mes sujets éternels de méditations,

Dieu, l’homme, l’avenir, la raison, la démence, Mes systèmes, tas sombre, échafaudage

immense,

Dérangés tout à coup, sans tort de votre part, Par une question d’enfant, faite au hasard! – Puisqu’enfin vous voilà sondant mes destinées, Et que vous me parlez de mes jeunes années,

De mes premiers instincts, de mon premier espoir, Ecoutez, doux amis qui voulez tout savoir!

J’eus dans ma blonde enfance, hélas! trop éphémère, Trois maîtres: – un jardin, un vieux prêtre et ma

mère.

Le jardin était grand, profond, mystérieux, Fermé par de hauts murs aux regards curieux, Semé de fleurs s’ouvrant ainsi que des paupières,

Et d’insectes vermeils qui couraient sur les pierres; Plein de bourdonnements et de confuses voix

Au milieu, presque un champ; dans le fond, presque un bois.

Le prêtre, tout nourri de Tacite et d’Homère, Etait un doux vieillard. Ma mère – était ma mère!

Ainsi je grandissais sous ce triple rayon.

Un jour... – Oh! si Gautier me prêtait son crayon, Je vous dessinerais d’un trait une figure

Qui chez ma mère un soir entra, fâcheux augure!

О том, что происходило в монастыре Фейантин в году 1813

XIX

Вокруг меня гурьбой толпятся дети, Им хочется узнать все обо всем на свете!

Овы, прелестные наивные созданья, Желаете постичь законы мирозданья, Дойти до сути и до точки отправной, Разбередить уснувший разум мой;

– И так стараетесь, что вот уже вас нет, А я, часами не могу найти ответ, И мысли, планы вереницей бесконечной Летят, а я, тоскуя, думаю о вечном,

Очеловеке, о его Творце, о будущем и о разумном,

Оповедении своем, о бытие, о непонятном

ибезумном,

И, сбитый с толку вашими вопросами,

– Ребенок иногда умней бывает взрослого! – Копаюсь мысленно в своей судьбе И рассказать хочу вам о себе,

О том, что пережил, во что когда-то верил, Что ж, слушайте, друзья, вы этого хотели!

Увы, как детство эфемерно! Ребенком был я очень рад Иметь наставников трех верных: священник, мама

и наш сад.

Мне не забыть таинственного сада, Закрытого оградой от людского взгляда, Там просыпались по утрам цветы, И ползали по камешкам блестящие жуки;

Всегда какое-то жужжанье и отовсюду голоса; Посередине, почти поле; а в глубине почти

леса, Священник наш был славным малым,

Тацита2 и Гомера3 знал. А мама? Мама – это мама!

Итак, я рос один в сияньи трех лучей.

Однажды… – Отдолжи мне свой талант, Готье4, Я б вам нарисовал, усилий зря не тратя, Того, кто к нам зашел, зловещий прорицатель!

Un docteur au front pauvre, au maintien solennel, Et je verrais éclore à vos bouches sans fiel Portes de votre coeur qu’aucun souci ne mine, Ce rire éblouissant qui parfois m’illumine!

Lorsque cet homme entra, je jouais au jardin, Et rien qu’en le voyant je m’arrêtai soudain. C’était le principal d’un collège quelconque.

Les tritons que Coypel groupe autour d’une conque, Les faunes que Vatteau dans les bois fourvoya,

Les sorciers de Rembrandt, les gnômes de Goya, Les diables variés, vrais cauchemars de moine, Dont Callot en riant taquine saint Antoine,

Sont laids, mais sont charmants; difformes, mais remplis D’un feu qui de leur face anime tous les plis,

Et parfois dans leurs yeux jette un éclair rapide. Notre homme était fort laid, mais il était stupide.

Pardon, j’en parle encore comme un franc écolier. C’est mal. Ce que j’ai dit, tâchez de l’oublier;

Car de votre âge heureux, qu’un pédant embarrasse, J’ai gardé la colère et j’ai perdu la grâce.

Cet homme chauve et noir, très effrayant pour moi, Et dont ma mère aussi d’abord eut quelque effroi, Tout en multipliant les humbles attitudes, Apportait des avis et des sollicitudes.

-Que l’enfant n’était pas dirigé; – que parfois II emportait son livre en rêvant dans les bois; Qu’il croissait au hasard dans cette solitude; Qu’on devait у songer; que la sévère étude Etait fille de l’ombre et des cloîtres profonds; Qu’une lampe pendue à de sombres plafonds, Qui de cent écoliers guide la plume agile, Eclairait mieux Horace et Catulle et Virgile, Et versait à l’esprit des rayons bien meilleurs Que le soleil qui joue à travers l’arbre en fleurs.

Et qu’enfln il fallait aux enfants, – loin des mères, Le joug, le dur travail et les larmes amères. Là-dessus, le collège, aimable et triomphant, Avec un doux sourire offrait au jeune enfant, Ivre de liberté, d’air, de joie et de

roses,

Ses bancs de chêne noirs, ses longs dortoirs moroses, Ses salles qu’on verrouille et qu’à tous leurs piliers Sculpte avec un vieux clou l’ennui des écoliers,

Ses magistres qui font, parmi les paperasses, Manger l’ heure du jeu par les pensums voraces,

Et sans eau, sans gazon, sans arbres, sans fruits mûrs, Sa grande cour pavée entre quatre grands murs.

L’homme congédié, de ses discours frappée, Ma mère demeura triste et préoccupée.

Que faire? que vouloir? qui donc avait raison: Ou le morne collège, ou l’ heureuse maison?

Qui sait mieux de la vie accomplir l’ uvre austère:

Профессор узколобый, высокомерный шибко, Не сомневаюсь, вы расплылись бы в улыбке Беззлобной, сразу видно, что вас ничто не гложет, Такое и со мной не раз случалось тоже!

По саду бегал я, когда он появился, Его заметив вдруг, я враз остановился

Директором колледжа он был на самом деле

У раковины сбились тритоны Куапеля5,

Вдремучие леса Ватто6 отправил фавнов, Вот гномики Гойя7, вот знахари Рембрандта8,

Рисует дьяволов, монахов жутко странных Калло9, чтоб досадить святому Антуану10,

Вих безобразии – огонь и красота, Способные разгладить все складки их лица,

Иль молнией мелькнуть в каком-то быстром взгляде.

– Пришелец был урод, но очень глупый дядя.

Простите, я вещаю как истинный школяр. Ужасно. Постарайтесь забыть мои слова; Но если бы с педантом вам встретиться пришлось,

Ушла бы деликатность, осталась б только злость. Меня он напугал, плешивый сей монах, Который и у мамы вначале вызвал страх, Он начал осторожно, вперед не забегая, И рассуждал серьезно, заботу проявляя.

– Когда ребенок в детстве растет сам по себе, Он может быть и с книгой, но весь в своей мечте; Желательно поэтому его не оставлять В унылом одиночестве, а лучше направлять;

Монастыря не бойтесь, там сумрак и прохлада, Учеба, дисциплина – все то, что ему надо; И с сотнею других здесь следует стараться

Постичь труды Вергилия11, Катулла12 и Горация13,

Ак свету тусклому он без труда привыкнет, Тень для ума полезней, чем солнечные блики. И, наконец, ребенку – порой вдали от мамы – Не вредно и поплакать горючими слезами. Воспитанными быть и побеждать скорей, Научит коллеж наш всех маленьких детей, Свободолюбивых, радостных, проворных как

газели, Усадит всех за парты, уложит спать в постели,

Дверь на засов закрыв, наедине со скукой Оставит рано утром осваивать науки. Магистры, погрузившись в бумаги и заданья, Дадут им вместо игр побольше наказаний, Здесь нет ни фруктов спелых, ни леса, ни озер,

Атолько есть огромный мощеный серый двор.

Ушел он, попрощавшись, нарушив тишину, Посеяв в сердце мамы тревогу и тоску.

Что делать? И что выбрать? Кто прав и что потом: Или угрюмый коллеж, или счастливый дом?

И кто из них в сей жизни пробьется в первый ряд:

L’écolier turbulent, ou l’ enfant solitaire? Problèmes! questions! elle hésitait beaucoup. L’affaire était bien grave. Humble femme après tout,. Ame par le destin, non par les livres faite,

De quel front repousser ce tragique prophète, Au ton si magistral, aux gestes si certains, Qui lui parlait au nom des Grecs et des Latins?

Le prêtre était savant sans doute; mais, que sais-je? Apprend-on par le maître ou bien par le collége? Et puis enfin, – souvent ainsi nous triomphons! –

L’homme le plus vulgaire a de grands mots profonds,

– «II est indispensable! – il convient! – il importe!» – Qui troublent quelquefois la femme la plus forte. Pauvre mère! lequel choisir des deux chemins?

Tout le sort de son fils se pesait dans ses mains. Tremblante, elle tenait cette lourde balance, Et croyait bien la voir par moments en silence Pencher vers le collége, hélas! en opposant, Mon bonheur à venir à mon bonheur présent.

Elle songeait ainsi sans sommeil et sans trêve. C’était l’été: vers l’ heure où la lune se lève,

Par un de ces beaux soirs qui ressemblent au jour, Avec moins de clarté, mais avec plus d’amour, Dans son parc, où jouaient le rayon et la brise, Elle errait, toujours triste et toujours indécise, Questionnant tout bas l’eau, le ciel, la forêt, Écoutant au hasard les voix qu’elle entendrait.

C’est dans ces moments-là que le jardin paisible, La broussaille où remue un insecte invisible,

Le scarabée ami des feuilles, le lézard

Courant, au clair de lune au fond du vieux puisard, La faïence à fleur bleue où vit la plante grasse,

Le dôme oriental du sombre Val-de-Grâce, Le cloître du couvent, brisé, mais doux encor;

Les marronniers, la verte allée aux boutons d’or,

La statue où sans bruit se meut l’ombre des branches, Les pâles liserons, les paquerettes blanches,

Les cent fleurs du buisson, de l’arbre, du roseau, Qui rendent en parfums ses chansons à l’oiseau, Se mirent dans la mare, ou se cachent dans l’herbe, Ou qui, de l’ ébénier chargeant le front superbe, Au bord des clairs étangs se mêlant au bouleau, Tremblent en grappes d’or dans les moires de l’eau; Et le ciel scintillant derrière les ramées,

Et les toits répandant de charmantes fumées, C’est dans ces moments-là, comme je vous le dis, Que tout ce beau jardin, radieux paradis,

Tous ces vieux murs croulants, toutes ces jeunes roses, Tous ces objets pensifs, toutes ces douces choses, Parlèrent à ma mère avec l’onde et le vent,

Et lui dirent tout bas: – «Laisse-nous cet enfant!

Laisse-nous cet enfant, pauvre mère troublée! Cette prunelle ardente, ingénue, étoilée,

Неугомонный школьник иль тот, кто любит сад? Вопросы и проблемы! Ответа не нашла. Серьезная дилемма. Ведь женщиной была Она весьма смиренной, а книги? Что в них проку, Ну, как ей отогнать зловещего пророка, Который с важным видом, уверенный в себе, От имени Платона14 вещал ей о судьбе? Священник он ученый, сомненья никакого, Но как понять, кто учит: учитель или школа?

Да и потом, – как часто подводит чувство стадное! – Слог может быть высок, а личность заурядная.

– «Необходимо! – следует! – так надо! – надлежит!» – От слов таких любая, конечно, задрожит. Бедняжка! Ей теперь придется на свой страх Одной принять решенье, оно в ее руках Дрожащих от того, что в них судьбы весы, И ей порой казалось, что вот они в тиши Склоняются к коллежу, и! будущее счастье

Сравнить она пыталась со счастьем настоящим.

Без сна и передышки все думала она. А дело было летом: когда взошла луна,

Прекрасный летний вечер на день похож стал вдруг, Но было меньше света, а больше нежных чувств, Луна светила в парке, бриз уносил тепло, Печаль не уходила, решенье не пришло, Прислушиваясь чутко к случайным голосам, Она к воде взывала, к деревьям, к небесам.

Ей отвечал наш добрый тенистый тихий сад, Где в зарослях витает невидимая тля, На листиках – жуки, в заброшенном колодце Играет лунный свет и ящерица вьется,

И кактусы в горшках, и в васильках фаянс, В восточном стиле купол собора Валь-де-Грас15, Обитель хоть ветха, но глаз не отвести; Аллея, где каштаны вот-вот начнут цвести, Где статую бесшумно ласкает тень ветвей,

Белей нет маргариток и нет вьюнков бледней, Душистый аромат по воздуху струится,

Исловно песнь свою его вдыхают птицы, Собой в зеркальной глади любуется листва, А рядом с камышами – высокая трава, К березе прислонился ракитник у пруда

Изолотом рябит хрустальная вода;

Сквозь крону льется свет невидимых миров, Клубятся облака над крышами домов, Ей отвечал все тот же наш добрый тихий сад, Где дни так незаметно и сладостно летят, Во всем она искала от Ариадны нить16,

Во всем, что только может и мыслить, и любить, И у стены, взывая и к волнам, и к ветрам, Прислушалась к ответу: – «Оставь ребенка нам!

Оставь ребенка нам и не терзай себя! Оставь нам это хрупкое наивное дитя,

Cette tête au front pur qu’aucun deuil ne viola, Cette âme neuve encor, mère, laisse-nous-la! Ne va pas la jeter au hasard dans la foule.

La foule est un torrent qui brise ce qu’il roule. Ainsi que les oiseaux les enfants ont leurs peurs. Laisse à notre air limpide, à nos moites vapeurs, A nos soupirs, légers comme l’aile d’un songe, Cette bouche où jamais n’a passé le mensonge, Ce sourire naïf que sa candeur défend!

О mère au coeur profond; laisse-nous cet enfant! Nous ne lui donnerons que de bonnes pensées. Nous changerons en jour ses lueurs commencées; Dieu deviendra visible à ses yeux enchantés;

Car nous sommes les fleurs, les rameaux, les clartés, Nous sommes la nature et la source éternelle

Où toute soif s’épanche, où se lave toute aile; Et les bois et les champs, du sage seul compris, Font l’éducation de tous les grands esprits! Laisse croître l’enfant parmi nos bruits sublimes. Nous le pénétrerons de ces parfums intimes Nés du souffle céleste épars dans tout beau lieu,

Qui font sortir de l’ homme et monter jusqu’à Dieu, Comme le chant d’un luth, comme l’encens d’un vase, L’espérance, l’amour, la prière et l’extase!

Nous pencherons ses yeux vers l’ombre d’ici-bas, Vers le secret de tout entr’ouvert sous ses pas. D’enfant nous le ferons homme, et d’homme poète. Pour former de ses sens la corolle inquiète,

C’est nous qu’il faut choisir; et nous lui montrerons Comment, de l’aube au soir, du chêne aux moucherons, Emplissant tout, reflets, couleurs, brumes, haleines, La vie aux mille aspects rit dans les vertes plaines. Nous te le rendrons simple et des cieux ébloui;

Et nous ferons germer de toutes parts en lui

Pour l’homme, triste effet perdu sous tant de causes, Cette pitié qui naît du spectacle des choses! Laisse-nous cet enfant! nous lui ferons un coeur Qui comprendra la femme; un esprit non moqueur, Où naîtront aisément le songe et la chimère,

Qui prendra Dieu pour livre et les champs pour grammaire;

Une âme, pur foyer de secrètes faveurs,

Qui luira doucement sur tous les fronts rêveurs, Et, comme le soleil dans les fleurs fécondées, Jettera des rayons sur toutes les idées!»

Ainsi parlaient, à l’heure où la ville se tait,

L’ astre, la plante et l’ arbre, – et ma mère écoutait.

Enfants! ont-ils tenu leur promesse sacrée? Je ne sais. Mais je sais que ma mère adorée

Les crut, et m’épargnant d’ennuyeuses prisons, Confia ma jeune âme à leurs douces leçons.

Dès lors, en attendant la nuit, heure où l étude Rappelait ma pensée à sa grave attitude,

Не тронутое горем с кристальною душой, Разумное и пылкое, не торопись, постой! Чтоб он не смел с толпою случайною идти. Людской поток сметает все на своем пути. Пугливыми, как птицы, растут детишки все, Пусть дышит полной грудью, купается в росе,

Ивместе с облаками в своей мечте парит, Пусть истина устами младенца говорит, Невинная улыбка льет на душу бальзам! О, любящая мама, оставь ребенка нам! Научим его мыслить, и искорки ума

Мы превратим, играясь, в свет знаний и добра;

Ивзгляд свой восхищенный он обратит к Творцу; Его он в нас увидит, в природе, наяву, Ведь мы – цветы, деревья, заря, морской прилив,

В нас исповеди жажда, в нас творческий порыв; Мудрец давно уж понял, зачем поля, сады, На воле вырастают все лучшие умы!

Оставь расти ребенка ты в первозданном храме. Окутан будет он божественным туманом, Который не сыскать в окрестности убогой, Взойдет он по нему, чтоб пообщаться с Богом, Как жалобная песнь, как фимиам из вазы, В надежде и в любви, в молитве и в экстазе! На землю взглянет он невинными глазами, Откроется ему все то, что под ногами.

Мы вырастим мужчину, взрастим талант поэта. Чтоб юная душа была теплом согрета, Нас нужно выбирать; и знай, что только мы Открыть ему сумеем законы красоты, День ото дня в букашке и в дубе, и в росе Мы жизнь ему покажем во всей ее красе. Провиденьем небесным порадует он мать;

Стараться будем вместе мы все в нем воспитать То качество, что ныне уж предано забвенью: Дар сопереживать, рожденный наблюденьем! Оставь ребенка нам! Его растить мы будем

Ик женщине в любви, и в уваженьи к людям, Общение с Творцом ему заменит книгу, Грамматикою станут в полях шальные

игры; Душа, скрывающая тайные волненья,

Себя в мечтателе проявит без сомненья, И, словно солнце на созревшие плоды, Прольет на мысли все она свои лучи!»

Так рассуждали в час, когда уже все спало, Деревья, звезды, луг, – а мама им внимала.

Сбылись, друзья, их обещанья или нет? Не знаю. Только мама их приняла совет, И, им вручив мою судьбу, от зла, От скуки и унынья меня уберегла.

С тех пор, я в ожиданьи сумерек вечерних, Когда мне надо было садиться за учебник,

Tout le jour, libre, heureux, seul sous le firmament, Je pus errer à l’aise en ce jardin charmant Contemplant les fruits d’or, l’eau rapide ou stagnante, L’étoile épanouie et la fleur rayonnante,

Et les prés et les bois, que mon esprit le soir Revoyait dans Virgile ainsi qu’en un miroir.

Enfants! aimez les champs, les vallons, les fontaines, Les chemins que le soir emplit de voix lointaines, Et l’onde et le sillon, flanc jamais assoupi,

Où germe la pensée à côté de l’épi.

Prenez-vous par la main et marchez dans les herbes; Regardez ceux qui vont liant les blondes gerbes; Épelez dans le ciel plein de lettres de feu,

Et quand un oiseau chante, écoutez parler Dieu. La vie avec le choc des passions contraires

Vous attend; soyez bons, soyez vrais, soyez frères; Unis contre le monde où l’esprit se corrompt, Lisez au même livre en vous touchant du front; Et n’oubliez jamais que l’âme humble et choisie Faite pour la lumière et pour la poésie,

Que les c urs où Dieu met des échos sérieux Pour tous les bruits qu’anime un sens mystérieux, Dans un cri, dans un son, dans un vague murmure, Entendent les conseils de toute la nature!

Mai 1839

Бродил весь день один, свободный и счастливый, Гулял в своем саду, мечтал, лежал под сливой, Любуясь зрелыми и сочными плодами, Озерной гладью, звездами, цветами, А вечером как в зеркале мой мозг Все это у Вергилия опять увидеть мог.

Друзья мои! Любите и поле, и ручьи, Дороги и овраги, и голоса в ночи,

Иборозду, в которой всегда теплится жизнь, Где рядом с колоском произрастает мысль. Возьмитесь за руки, бегите по траве; Любуйтесь желтой нивой, работой косарей; Из звезд на небе буквы учитесь составлять

Ив каждом пенье птицы глас божий различать, Готовьтесь ко всему, и в жизни не забудьте Быть начеку; добрей и искреннее будьте; Не позволяйте затянуть себя разврату, Старайтесь в человеке увидеть друга, брата; Не забывайте, что смиренная душа, Что для поэзии и света рождена,

Исердце, избранное Богом не случайно, Чтобы ему свои доверить тайны, Во всем услышат под небесным сводом Советы нашей матушки природы!

Май 1839.

Demain, dès l’aube...*

Demain, dès l’aube, à l’heure où blanchit la campagne, Je partirai. Vois-tu, je sais que tu m’attends.

J’irai par la forêt, j’irai par la montagne.

Je ne puis demeurer loin de toi plus longtemps.

Je marcherai les yeux fixés sur mes pensées,

Sans rien voir au dehors, sans entendre aucun bruit, Seul, inconnu, le dos courbé, les mains croisées, Triste, et le jour pour moi sera comme la nuit.

Je ne regarderai ni l’or du soir qui tombe,

Ni les voiles au loin descendant vers Harfleur, Et quand j’arriverai, je mettrai sur ta tombe Un bouquet de houx vert et de bruyère en fleur.

*p. 68 (cet astérisque vous renvoie à la page indiquée où vous trouverez une analyse de ce poème)

Чуть завтра…

Чуть завтра займется на небе заря, К тебе поспешу. Ведь ты ждешь, ты просила. Я лесом пойду, по тропинке в горах.

Вдали от тебя оставаться не в силах.

Мысль одна о тебе станет спутницей мне, Все померкнет вокруг, и исчезнут все звуки, Я с печалью своей побреду, как во сне, Одиноко, сутулясь, скрестив молча руки.

Не взгляну ни на свет золотого заката, Ни на парус, идущий вдали на Арфлер,

Ипридя, над могилой склонюсь угловато

Ибукет положу, дар равнин и озер.

Gérard de Nerval

(1808–1855)

La grand-mère

Voici trois ans qu’est morte ma grand-mère, La bonne femme, – et, quand on l’enterra, Parents, amis, tout le monde pleura

D’une douleur bien vraie et bien amère.

Moi seul j’errais dans la maison, surpris Plus que chagrin; et, comme j’étais proche De son cercueil, – quelqu’un me fit reproche De voir cela sans larmes et sans cris.

Douleur bryuante est bien vite passée: Depuis trois ans, d’autres émotions,

Des biens, des maux, – des révolutions, – Ont dans les cœurs sa mémoire éffacée.

Moi seul, j’y songe, et la pleure souvent; Depuis trois ans, par le temps prenant force, Ainsi qu’un nom gravé dans une écorce, Son souvenir se creuse plus avant!

Жерар де Нерваль

(1808–1855)

Бабушка

Три года уж, как бабушки не стало, Добрейший человек, – с ней расставаясь, Все плакали, друг друга не стесняясь, И искренне родня у гроба причитала.

Лишь я один по дому бродил в недоуменьи, От траурной печали тогда я был далек; Без слез меня заметив, мне бросили упрек, Что на моем лице не видно сожаленья.

Утихли за три года и боль, и причитанья: Нахлынули заботы и новые волненья, Успехи, неудачи, – иные измененья, – И в их сердцах угасло о ней воспоминанье.

Лишь я один тоскую, да и всплакну, бывает; Три года обернулись эпохой возмужанья, Как имя в глубь коры, так и в мое сознанье Ее любимый образ все глубже прорастает.

Vers dorés*

Eh! Quoi! Tout est sensible!

Pythagore

Homme, libre penseur! te crois-tu seul pensant Dans ce monde où la vie éclate en toute chose: Des forces que tu tiens ta liberté dispose, Mais de tous tes conseils l’univers est absent.

Respecte dans la bête un esprit agissant… Chaque fleur est une âme à la Nature éclose; Un mystère d’amour dans le métal repose:

Tout est sensible; – Et tout sur ton être est puissant!

Crains dans le mur aveugle un regard qui t’épie: A la matière même un verbe est attaché...

Ne la fais pas servir à quelque usage impie.

Souvent dans l’être obscur habite un Dieu caché; Et comme un œil naissant couvert par ses paupières, Un pur esprit s’accroît sous l’écorce des pierres.

*p. 68

Золотые стихи

Ну, что ж! Все чувствует!

Пифагор

Свободный человек! – единственно разумным

Вбурлящем мире ты считаешь лишь себя:

Втвоих руках твои свобода и судьба, Увы, Вселенной не нужны твои раздумья.

Старайся мудрость зверя почитать...

Вцветке раскрывшемся дыхание души;

Впростом металле весь секрет любви: Все чувствует! – И над тобой имеет власть!

Страшись в глухой стене косого взгляда: Небессловесна и материя сама...

Не заставляй ее служить, когда не надо.

Во мраке Божья мысль порою разлита; Как из-под век зрачок угадываешь сразу,

Под каменной корой крепчает чистый разум.

Le coucher du soleil

Quand le Soleil du soir parcourt les Tuileries Et jette l’incendie aux vitres du château;

Je suis la Grande Allée et ses deux pièces d’eau Tout plongé dans mes rêveries!

Et de là, mes amis, c’est un coup d’oeil fort beau De voir lorsqu’à l’entour la nuit répand son voile Le coucher du soleil, riche et mouvant tableau, Encadré dans l’Arc de l’Etoile!

Théophile Gautier

(1811–1872)

Carnaval

Venise pour le bal s’habille.

De paillettes tout étoilé,

Scintille, fourmille et babille

Le carnaval bariolé.

Arlequin, nègre par son masque,

Serpent par ses mille couleurs,

Rosse d’une note fantasque

Cassandre son souffre-douleurs.

Battant de l’aile avec sa manche

Comme un pingouin sur un écueil,

Le blanc Pierrot, forme blanche,

Passe la tête et cligne l’ il.

Заход солнца

Когда в лучах вечернего заката Охвачены пожаром окна Тюильри, Двумя озерами с Аллеей посреди Я становлюсь, раздумьями объятый!

Оттуда, о друзья, мой мимолетный взгляд Сквозь легкую вуаль ночи – хозяйки Увидит солнца багровеющий закат В роскошной рамке Триумфальной арки!

Теофиль Готье

(1811–1872)

Карнавал

Венеция спешит рядиться. Вот-вот закружит звездный бал, Толпится, шепчется, искрится, Ликует пестрый карнавал.

Под черной маской Арлекино, В костюме, сшитом из огней, Горланит, песней одержимый, Кассандра проклиная в ней.

Подобно белому пингвину, Рукав отставив как крыло, Бежит, подмигивая, мимо, Качая головой Пьеро.

Le docteur bolonais rabâche

Avec la basse aux sons traînés,

Polichinelle, qui se fâche,

Se trouve une croche pour nez.

Heurtant Trivelin qui se mouche

Avec un trille extravagant,

A Colombine Scaramouche

Rend son éventail ou son gant.

Sur une cadence se glisse

Un domino ne laissant voir

Qu’un malin regard en coulisse

Aux paupières de satin noir.

Ah! fine barbe de dentelle,

Que fait voler un souffle pur,

Cet arpège m’a dit: C’est elle!

Malgré tes réseaux, j’en suis sûr.

Et j’ai reconnu, rose et fraîche,

Sous l’affreux profil de carton,

Sa lèvre au fin duvet de pêche,

Et la mouche de son menton.

Charles Baudelaire

(1821–1867)

Au lecteur

La sottise, l’erreur, le péché, la lésine, Occupent nos esprits et travaillent nos corps, Et nous alimentons nos aimables remords, Comme les mendiants nourrissent leur vermine.

Nos péchés sont têtus, nos repentirs sont lâches; Nous nous faisons payer grassement nos aveux,

Et nous rentrons gaiement dans le chemin bourbeux, Croyant par de vils pleurs laver toutes nos taches.

Sur l’oreiller du mal c’est Satan Trismégiste Qui berce longuement notre esprit enchanté, Et le riche métal de notre volonté

Est tout vaporisé par ce savant chimiste.

C’est le Diable qui tient les fils qui nous remuent. Aux objets répugnants nous trouvons des appas; Chaque jour vers l’Enfer nous descendons d’un pas, Sans horreur, à travers des ténèbres qui puent.

Ainsi qu’un débauché pauvre qui baise et mange Le sein martyrisé d’une antique catin,

Nous volons au passage un plaisir clandestin

Que nous pressons bien fort comme une vieille orange.

Serré, fourmillant comme un million d’helminthes, Dans nos cerveaux ribote un peuple de démons,

Долдонит доктор из Болоньи, Протяжным басом всех сразив; Полишинель от злости стонет, Гнусавя тихо свой мотив.

Отталкивая Тривеллино, Чихающего соловьем, Отдать перчатку Коломбине Стремится Скарамуш бегом.

В такт музыке скользнул украдкой Под капюшоном человек.

Его лукавый взгляд загадкой Сверкнул из-под блестящих век.

Ах! кружевные эти шарфы, Запряталось дыханье в них. «Она! – пропели струны арфы.

– Не сомневаюсь ни на миг».

Ия под маскою ужасной Узнал знакомое лицо, Пушок над губкою прекрасной

Имушку черную ее.

Шарль Бодлер

(1821–1867)

К читателю

Грехопадение, скаредность, глупость, ложь, Виновники душевного и плотского растленья, Мы ими подкрепляем совести мученья, Как нищий кровью вскармливает вошь.

Упрямо мы грешим, казним себя трусливо; Нам стоят дорого признания души, И мы ликуем, перепачкавшись в грязи,

Надеясь смыть позор раскаяньем трусливым.

У изголовья зла сам Черт Неугомонный Пытается сознанье наше усыпить, И весь металл из нашей воли испарить Старается сей химик просвещенный.

Нити дергая, нас Он приводит в движенье! Красоту открываем мы в уродстве мирском; И спускаемся в Ад, позабыв обо всем,

Сквозь зловонную тьму день за днем по ступеням.

Словно нищий развратник, что желаньем гоним, Лобызает уставшее тело путаны, Тайно плод сладострастный срываем мы сами И его выжимаем, как сухой апельсин.

Как в куче копошатся гельминтов миллионы, Так в голове бунтует сам Демон во плоти,

Et quand nous respirons, la Mort dans nos poumons Descend, fleuve invisible, avec de sourdes plaintes.

Si le viol, le poison, le poignard, l’incendie, N’ont pas encore brodé de leurs plaisants dessins Le canevas banal de nos piteux destins,

C’est que notre âme, hélas! n’est pas assez hardie.

Mais parmi les chacals, les panthères, les lices, Les singes, les scorpions, les vautours, les serpents,

Les monstres glapissants, hurlants, grognants, rampants, Dans la ménagerie infâme de nos vices,

Il en est un plus laid, plus méchant, plus immonde! Quoiqu’il ne pousse ni grands gestes, ni grands cris, Il ferait volontiers de la terre un débris

Et dans un bâillement avalerait le monde.

C’est l’Ennui! – L’oeil chargé d’un pleur involontaire, Il rêve d’échafauds en fumant son houka.

Tu le connais, lecteur, ce monstre délicat,

– Hypocrite lecteur, – mon semblable, – mon frère!

ИСмерть при каждом вздохе пытается войти, Незримо в нас вливаясь и издавая стоны.

Ив том, что ни огонь, ни яд, ни нож, ни сила Расцветить красками доселе не смогли Простое полотно измученной судьбы, Замешана душа, увы! Она труслива.

Но есть среди ползучих, визжащих и жестоких Шакалов, пантер, гиен, обезьян, Стервятников, змей, скорпионов, есть там, В отвратном питомнике наших пороков

Один, что уродливей, хуже их всех! Хотя не рычит и не скачет ретиво,

Он смог бы разрушить весь мир своей силой И нас проглотить, открывая свой зев;

Порок этот, Скука! – уж слезы блестят, Когда, эшафот представляя, закурит.

Средь всех изощренней, пожалуй, нет фурий,

– Не так ли, читатель, – мой лживый собрат!

La musique

La musique souvent me prend comme une mer! Vers ma pâle étoile,

Sous un plafond de brume ou dans un vaste éther, Je mets à la voile;

La poitrine en avant et les poumons gonflés Comme de la toile

J’escalade le dos des flots amoncelés Que la nuit me voile;

Je sens vibrer en moi toutes les passions D’un vaisseau qui souffre;

Le bon vent, la tempête et ses convulsions

Sur l’immense gouffre

Me bercent. D’autres fois, calme plat, grand miroir De mon désespoir!

La Cloche fêlée

II est amer et doux, pendant les nuits d’hiver, D’écouter, près du feu qui palpite et qui fume, Les souvenirs lointains lentement s’élever

Au bruit des carillons qui chantent dans la brume.

Bienheureuse la cloche au gosier vigoureux Qui, malgré sa vieillesse, alerte et bien portante, Jette fidèlement son cri religieux,

Ainsi qu’un vieux soldat qui veille sous la tente!

Moi, mon âme est fêlée, et lorsqu’en ses ennuis Elle veut de ses chants peupler l’air froid des nuits, II arrive souvent que sa voix affaiblie

Музыка

Часто музыка пленит меня, как море! И к своей звезде,

Чуть мерцающей на облачном просторе, Поплыву во мгле;

Ветер встречный грудь мне наполняет Словно парус

Ина гребне волн, что ночь скрывает,

Якачаюсь.

Я в себе ощущаю присутствие Мук блуждающего корабля;

Шторм ли, бриз ли, его конвульсии

Убаюкивают меня В бездне. Но бывает, на море штиль, гладь зеркальная

Моего отчаянья!

Треснувший колокол

Игорько и сладко зимой в тишине Смотреть, как огонь синей дымкою вьется,

Ислушать рассказы при тусклой луне Под звон колокольный, что песнею льется.

Тот колокол праведный громко горланит, Хоть стар, но способен ударить в набат, Поет заунывно, как тот прихожанин, Не спит днем и ночью как старый солдат!

Как я, душа моя уж трещину дала, И в ночь холодную так хочет спеть она, Но голос ослабел и, кажется, пропал,

Semble le râle épais d’un blessé qu’on oublie

Au bord d’un lac de sang, sous un grand tas de morts Et qui meurt, sans bouger, dans d’immenses efforts.

Он часто походить на хрип предсмертный стал Лежащего в крови, в несметных трупах, Беззвучно умирающего в муках.

L’Homme et la Mer*

Homme libre, toujours tu chériras la mer! La mer est ton miroir; tu contemples ton âme Dans le déroulement infini de sa lame,

Et ton esprit n’est pas un gouffre moins amer.

Tu te plais à plonger au sein de ton image;

Tu l’embrasses des yeux et des bras, et ton c ur Se distrait quelquefois de sa propre rumeur

Au bruit de cette plainte indomptable et sauvage.

Vous êtes tous les deux ténébreux et discrets: Homme, nul n’a sondé le fond de tes abîmes; Ô mer, nul ne connaît tes richesses intimes, Tant vous êtes jaloux de garder vos secrets!

Et cependant voilà des siècles innombrables Que vous vous combattez sans pitié ni remords, Tellement vous aimez le carnage et la mort,

Ôlutteurs éternels, ô frères implacables!

*p. 68

Человек и Море

Всегда морской простор останется любим Тобой, свободный Человек! В морской пучине Души зеркальное найдешь ты отраженье линий, Подобно бездне, разум твой непостижим.

Ты, наслаждаясь, познаешь свои глубины, Пытаясь их узреть, объять, но сердце часто От собственных ударов замирает сладострастно, Услышав моря дикий стон неукротимый.

Вы оба замкнуты, угрюмы и сонливы: Кому тебя, о Человек, удалось объяснить,

Как и твои богатства, Море, не смогли постичь, Свои секреты вы скрываете ревниво!

А между тем веками вы непримиримы, Меж вами беспощадная борьба,

Вам, кровожадным братьям, смерть всегда нужна О вечные враги, вы так неумолимы!

L’Ennemi

Ma jeunesse ne fut qu’un ténébreux orage, Traversé çà et là par de brillants soleils;

Le tonnerre et la pluie ont fait un tel ravage,

Qu’il reste en mon jardin bien peu de fruits vermeils.

Voilà que j’ai touché l’automne des idées, Et qu’il faut employer la pelle et les râteaux Pour rassembler à neuf les terres inondées,

Où l’eau creuse des trous grands comme des tombeaux.

Et qui sait si les fleurs nouvelles que je rêve Trouveront dans ce sol lavé comme une grève Le mystique aliment qui ferait leur vigueur?

– Ô douleur! ô douleur! Le Temps mange la vie, Et l’obscur Ennemi qui nous ronge le coeur

Du sang que nous perdons croît et se fortifie!

Враг

Вся молодость моя, как грозовая туча, Пробитая местами солнечным лучом; Уж не найти в саду моем плодов пахучих,

Так сильно был размыт он ливневым дождем.

Вот осень близится, и я к ней на пути. Но нужно отыскать лопату, грабли, вилы, Чтобы вскопать всю землю, разгрести, Не дать воде прорыть глубокие могилы.

Кто знает, сможет ли моей мечты цветок Найти в земле, размытой как песок, Чтобы пробиться, сей таинственный бальзам?

Как больно сознавать, что Время жизнь съедает, И Враг угрюмый, тот, что точит сердце нам, От крови пролитой толстеет и крепчает!

Obsession

Grands bois, vous m’effrayez comme des cathédrales; Vous hurlez comme l’orgue; et dans nos c urs maudits, Chambres d’éternel deuil où vibrent de vieux râles, Répondent les échos de vos De profundis.

Je te hais, Océan! tes bonds et tes tumultes, Mon esprit les retrouve en lui; ce rire amer

Наваждение

Дремучие леса, страшусь вас как соборов; Вы, как орган, звучите, устремляясь ввысь; В отвергнутых сердцах охрипшим эхом стонет Скорбящая печаль на ваш De profundis.

Я ненавижу, Океан, твой дикий норов! Он – отражение моих шальных идей;