Французский язык. Поэтический текст и особенности его перевода

Alphonse Daudet

(1840–1897)

La marche des Rois Mages

De bon matin, j’ai rencontré le train

De trois grands Rois qui allaient en voyage, De bon matin, j’ai rencontré le train

De trois grands Rois dessus le grand chemin. Venaient d’abord des gardes du corps,

Des gens armés avec trente petits pages, Venaient d’abord des gardes du corps, Des gens armés dessus leurs justaucorps.

Puis sur un char doré de toutes parts,

On voit trois Rois modestes comme des anges, Puis sur un char doré de toutes parts,

Trois Rois debout parmi les étendards. L’étoile luit et les Rois conduit

Par longs chemins devant une pauvre étable, L’étoile luit et les Rois conduit

Par longs chemins devant l’humble réduit.

Au Fils de Dieu qui naquit en ce lieu

Ils viennent tous présenter leurs hommages, Au Fils de Dieu qui naquit en ce lieu

Ils viennent tous présenter leurs doux vœux. De beaux présents, or, myrrhe et encens, Ils vont offrir au Maître tant admirable,

De beaux présents, or, myrrhe et encens, Ils vont offrir au bienheureux Enfant.

(Folklore traditionnel) Cantique de Noël, introduit dans le drame “L’ Arlésienne”

Boris Vian

(1920–1959)

Le déserteur

Monsieur le Président

Je vous fais une lettre

Que vous lirez peut-être

Si vous avez le temps

Je viens de recevoir

Mes papiers militaires

Pour partir à la guerre

Avant mercredi soir

Monsieur le Président

Je ne veux pas la faire

Je ne suis pas sur terre

Pour tuer des pauvres gens

C’est pas pour vous fâcher

Il faut que je vous dise

Альфонс Доде

(1840–1897)

Поклонение Волхвов

Явстретил на заре трех волхвов, трех царей, Отправившихся в путь, в заоблачные дали,

Явстретил на заре трех волхвов, трех царей, Нет в целом мире их богаче и сильней.

Их стражи грозные шагают впереди, А с ними рядом – тридцать верных пажей, Их стражи грозные шагают впереди, Неся щиты и алебарды на груди.

За ними колесница золотом расшита, На ней три кротких Ангела стоят, За ними колесница золотом расшита,

А вкруг царей – полотнищ флагов свита. На небе светит яркая звезда

Ик Яслям путь указывает долгий, На небе светит яркая звезда

Идлинною дорогой их ведет туда.

Здесь родился Сын Божий, долгожданный, Ему они поют хвалу и честь, Здесь родился Сын Божий, долгожданный, Его они приветствуют дарами:

Ветвь смирны для тебя, и злато, и ливан, Прими, Господь, подарок несравненный, Ветвь смирны для тебя, и злато, и ливан, Любовь и счастье ты подаришь нам.

(Традиционный фольклор) Рождественский гимн из «Арлезианской Девы»

Борис Виан

(1920–1959)

Дезертир

Япишу вам письмо Господин Президент Улучите момент И прочтите его

Только что принесли Мне повестку домой Чтоб на пункт призывной

Япришел до среды

Вам хочу заявить Воевать не пойду Не за тем я живу Чтоб кого-то убить

Ни к чему мне Ваш гнев Повторяю я снова

Ma décision est prise

Je m’en vais déserter

Depuis que je suis né J’ai vu mourir mon père J’ai vu partir mes frères Et pleurer mes enfants Ma mère a tant souffert Elle est dedans sa tombe Et se moque des bombes Et se moque des vers Quand j’étais prisonnier On m’a volé ma femme On m’a volé mon âme Et tout mon cher passé Demain de bon matin Je fermerai ma porte

Au nez des années mortes J’irai sur les chemins

Je mendierai ma vie Sur les routes de France

De Bretagne en Provence Et je dirai aux gens: Refusez d’obéir Refusez de la faire N’allez pas à la guerre Refusez de partir

S’il faut donner son sang Allez donner le vôtre Vous êtes bon apôtre Monsieur le Président Si vous me poursuivez Prévenez vos gendarmes

Que je n’aurai pas d’armes Et qu’ils pourront tirer

Henri Bassis

Paris qui danse

La terre entière qui s’arrête Pour regarder danser Paris Ça lui a mis bonheur en tête Toute une ville qui sourit

Ronde après ronde ma mignonne Du Luxembourg à l’Opéra

Tout cet amour qui se fredonne Il peut venir à qui voudra

Paris t’invite viens ma fille Au bal du Quatorze Juillet Paris descend à la Bastille

Что решенье готово Я устрою побег

Ребенком я узнал Как без отца остаться Как уходили братья

Идетский плач стоял Лишь мать одна стерпеть Смогла все муки ада Ей ничего не надо

Ине страшна ей смерть Когда я был в тюрьме Жену мою украли Всю душу растоптали

Ивсе в моей судьбе Назавтра я с рассветом Закрою плотно дверь Нет прошлого теперь Уйду бродить по свету

С протянутой рукой Пойду за облаками В Провансе ли в Бретани

Ястану говорить Объединяйтесь вместе Довольно воевать Не бойтесь «нет» сказать

И выбросить повестку А если кровь нужна Свою сдавать подите На деле докажите Что Вы оплот добра Когда арестовать Меня Вы захотите

Яне вооружен своим скажите И разрешите им в меня стрелять

Анри Бассис

Танцующий Париж

Остановился шар земной

Исмотрит как Париж танцует От счастья кружит род людской

Ицелый город торжествует

За хороводом хоровод От Люксембургского до Оперы

Ты слышишь как любовь поет И вместе с нею все влюбленные

Париж к себе тебя зовет Иди Июльский бал в разгаре К Бастилии спешит народ

Ciel tournoyant parfum d’oeillets Paris qui danse comme il gronde Pour tous les peuples par millions Et fait valser le c ur du monde Dans un immense tourbillon

Regarder bien comment on danse Comment Paris peut se chanter Pour attraper cette cadence

Il faut aimer la liberté

Et le vieux temps qui tombe en panne Reprend sa course vers la vie

Sur les pavés de Saint-Antoine Au même rythme que Paris

Charles Trênet

(1913–2001)

Douce France

Il revient à ma mémoire Des souvenirs familiers Je revois ma blouse noire Lorsque j’étais écolier Sur le chemin de l’école Je chantais à pleine voix Des romances sans paroles

Vieilles chansons d’autrefois

Douce France

Cher pays de mon enfance Bercée de tendre insouciance Je t’ai gardé dans mon cœur! Mon village aux maisons sages Où les enfants de mon âge Ont partagé mon bonheur

Oui je t’aime

Et je te donne ce poème Oui je t’aime

Dans la joie ou la douleur Douce France

Cher pays de mon enfance Bercée de tendre insouciance Je t’ai gardée dans mon cœur

J’ai connu des paysages Et des soleils merveilleux

Au cours de lointains voyages Tout là-bas sous d’autres cieux Mais combien je leur préfère Mon ciel bleu mon horizon Ma grande route et ma rivière Ma prairie et ma maison

Наперегонку с облаками В гвоздиках красных утопая Париж шумлив неудержим И сердце мира не смолкая

Кружится в вальсе вместе с ним

Как он танцует посмотрите Как он умеет с песней жить

Иесли вы так захотите Свободу надо полюбить

Ивремя что казалось бездыханным Ворвется снова в нашу жизнь По мостовым Святого Антуана Оно помчится как Париж

Шарль Трене

(1913–2001)

Милая Франция

Часто видится бывает Мне знакомая картина

В школьной форме пробегает Озорной мальчишка мимо По дороге в свою школу Громко пел романсы я

Пусть не знал я в них ни слова Но мелодия жила

О милой Франции Где я ребенком жил обласканным

И беззаботно жизнь текла моя Я память в сердце сохранил Моя деревня дома деревья Ушло то время Когда я счастлив с друзьями был

Тебя люблю и не скрываю Тебе поэму посвящаю

Стобою радость

Стобою горе я разделил О милой Франции

Где я ребенком жил обласканным И беззаботно жизнь текла моя Я память в сердце сохранил

Мне пейзажей немало Повидать довелось В дальних сказочных странах Мне неплохо жилось Но всего мне дороже

То с чем с детства знаком Мои речка дорога Луг родительский дом

Didier Daeninckx

(1949)

Le Reflet

Toujours en train de gueuler, d’éructer, d’agonir! Derrière son dos, ça fusait, les insultes. Le porc, l’ordure, le Führer... Impossible de tenir autrement. Les courbettes par-devant, les salamalecs, le miel, le cirage. Et l’antidote dès la porte franchie. Apprendre à sourire dans le vide en serrant les dents. Le pire c’était les premiers temps, quand on arrivait à son service, alléché par le salaire de mille dollars nourri-logé... Il vous laissait approcher en vous regardant de ses yeux morts et vous plaquait les mains sur le visage, vérifiant l’ourlé des lèvres, l’épatement du nez, le grain de la peau, le crépu des cheveux. Au moindre doute, le vieux se mettait

àhurler de dégoût.

–Enfants de pute, virez-moi ça, c’est un Noir! Le type y allait de sa protestation.

–Non monsieur, je vous jure...

Mais ça ne servait à rien. Il repartait plein d’amertume un billet de cent dollars scotché sur la bouche, incapable de comprendre qu’il était tombé du bon côté et que l’horreur attendait les rescapés surpayés de la sélection.

L’aveugle habitait un château construit à flanc de colline, à quelques kilomètres de Westwood et toute la communauté vivait en complète autarcie sur les terres environnantes, cultivant le blé, cuisant le pain, élevant le bétail. Le vieux ne s’autorisait qu’un luxe: l’opéra et les cantatrices blanches qu’il faisait venir chaque fin de semaine et qui braillaient toutes fenêtres ouvertes, affolant la basse-cour.

Il ne dormait pratiquement pas, comme si l’obscurité qui l’accompagnait depuis sa naissance lui épargnait la fatigue. Ses gens lui devaient vingt-quatre heures quotidiennes d’allégeance. Le toubib vivait en état d’urgence permanent et tenait grâce aux cocktails de valium et de témesta qu’il s’ingurgitait matin, midi et soir. Le vieux prenait un malin plaisir à l’asticoter, contestant ses diagnostics, refusant ses potions. Ces persécutions n’empêchèrent pas le docteur d’avertir son patient de la découverte d’un nouveau traitement qui parvenait à rendre la vue à certaines catégories d’aveugles. Le vieux embaucha une douzaine d’enquêteurs aryens et leurs investigations établirent que le procédé en question ne devait rien aux Noirs.

On fit venir à grands frais la sommité et son bloc opératoire. Le vieux se coucha de bonne grâce sur le billard et s’endormit sous l’effet du penthotal. Il se réveilla dans le noir absolu et demeura trois longs jours la tête bandée, ignorant si ses yeux voyaient ou non ses paupières.

Le chirurgien retira enfin les pansements. Le vieux ouvrit prudemment les yeux et poussa un cri terrible.

Дидье Денинкс

(1949)

Отражение

Он только и делал, что орал, ругался, сквернословил. За его спиной так и сыпались оскорбления. Свинья, дерьмо, изверг…Иначе выдержать его было невозможно. Перед ним расшаркивались, низко кланялись, рассыпались в любезностях, льстили. Но, как только оказывались за дверью, давали волю своим эмоциям. Учились улыбаться в пустоту, сжав зубы. Хуже всего было вначале, когда нанимались к нему на работу, прельстившись жалованием в тысячу долларов и полным пансионом. Он позволял приблизиться к себе, глядя на вас невидящими глазами, и ощупывал руками ваше лицо, желая удостовериться, какая у вас линия губ, не слишком ли приплюснут нос, не пористая ли у вас кожа и не слишком ли курчавые волосы. Малейшее сомнение вызывало в нем отвращение, и он начинал вопить:

–Сукины дети, уберите от меня этого черномазого!

Человек начинал было протестовать.

–Что вы! Клянусь вам…

Но это было бесполезно. Он уходил, преисполненный горькой обидой, со стодолларовой бумажкой, чтобы держал язык за зубами, не в состоянии понять, что ему еще повезло и какой кошмар ожидает этих высокооплачиваемых «счастливчиков».

Слепой жил в замке, построенном на склоне холма в нескольких километрах от Вествуда. На прилегающих к его имению землях велось натуральное хозяйство: выращивали пшеницу, выпекали хлеб, разводили скот. Старик позволял себе лишь одну роскошь: оперные постановки с участием белокожих певиц, которых он заказывал в конце каждой недели и пронзительные голоса которых, вырывавшиеся из распахнутых окон, распугивали уток и гусей.

Он практически не спал, как будто темнота, окружавшая его с самого рождения, ограждала его от усталости. Это вынуждало его окружение служить ему верой и правдой 24 часа в сутки. Его врач жил в постоянном ожидании срочного вызова и держался благодаря тонизирующим коктейлям, которые он заглатывал утром, в обед и вечером. Старик злорадствовал, досаждая врачу тем, что оспаривал его диагнозы и отказывался от микстур. Но эти издевательства не помешали доктору сообщить своему пациенту об открытии нового метода, благодаря которому удавалось вернуть зрение определенной категории слепых. Старик нанял дюжину детективов арийских кровей, и их усилиями было установлено, что негры к открытию этого метода не имеют никакого отношения.

Un Noir à l’air terrible lui faisait face. Il se tourna vers le chirurgien, terrorisé.

– Qu’est-ce que ça veut dire! Foutez-le dehors...

Le toubib qui nettoyait les instruments s’approcha doucement de lui, posa la main sur son épaule et l’obligea à regarder droit devant lui.

– Alors il faut que vous sortiez... Ce que vous avez devant vous s’appelle une glace, monsieur: ceci est votre reflet.

За большие деньги был выписан светило медицины со своим отделением. Старик добровольно улегся на операционный стол и уснул под воздействием наркоза. Очнулся он в кромешной тьме с перевязанной головой, не зная, видят ли его глаза.

Наконец хирург снял повязку. Старик осторожно открыл глаза и издал ужасный крик. Напротив него находился безобразный негр. Ужаснувшись, старик повернулся к хирургу.

– Что это значит! Вышвырните его вон… Врач, который протирал инструмент, спокойно

приблизился к нему и, положив руку на плечо, заставил его посмотреть перед собой.

– В таком случае выйти придется вам. То, что находится перед вами, называется зеркалом, а в нем ваше отражение.

Les révolutions dans la Révolution

Igor venait de Tbilissi où il avait joué en équipe première, au milieu des années soixante. Il aimait chanter sous son casque et l’alcool lui manquait. La photo de sa femme et de ses gosses, plastifiée, était collée au-dessus de sa couchette. Ce fut lui qui mourut le premier. Tout au long de son agonie Vladimir se tint prostré, dans le coin opposé. Il ne réussissait pas à se faire à l’idée d’avoir à vivre avec un cadavre jusqu’à ce qu’ils aient trouvé le moyen de nous faire redescendre.

De temps en temps le corps d’Igor montait au plafond. Vladimir se roulait en boule et poussait des hurlements quand la baudruche le frôlait. J’essayai de lui donner des calmants mais il fit voler le tube que je lui tendais. J’arrimai du mieux que je pus le cadavre aux poignées du sas et la ronde infernale se poursuivit à raison d’une révolution chaque heure et demie.

Au matin du 12 avril, je fus le seul à battre le record de vol en orbite: 225 jours! Vladimir s’était pendu au cours de la nuit précédente et il flottait au bout de sa ceinture quand je m’étais réveillé. Je l’attachai près d’Igor dont le scaphandre gonflait sous l’effet des gaz.

Tous les appareils fonctionnaient normalement dans le aisseau, à part les différents systèmes de contact avec la Terre. Impossible d’émettre le moindre signal, la moindre image. Il me restait assez de vivre, d’eau, pour tenir une année entière et je ne rationnais que l’air des bouteilles des scaphandriers autonomes, un air qui me permettait d’échapper, dix minutes par jour, à l’intolérable odeur de décomposition qui emplissait l’habitacle.

J’inscrivais les jours un à un, au feutre, sur la paroi près du hublot.

Le 14 mai, au cours de ma 4112e révolution, l’ordinateur central se remit en marche. J’enclenchai aussitôt le processus d’atterrissage automatique et je sentis que le vaisseau obéissait au programme électronique. Je me

Эволюции в Революции

Игорь был родом из Тбилиси, где в середине 60-х годов он выступал в основном составе. Ему нравилось напевать, будучи навеселе, а здесь спиртного ему явно недоставало. Фотография жены с ребятишками, покрытая пластиком, была приклеена над его койкой. Именно он умер первым. Все то время, пока длилась его агония, Владимир лежал совершенно подавленный в противоположном углу. Он никак не мог свыкнуться с мыслью о том, что ему придется жить рядом с покойником до тех пор, пока не будет найден способ вернуться на Землю.

Время от времени тело Игоря поднималось к потолку. Владимир сжимался в комок и издавал протяжные стоны, когда разбухший труп касался его.

Япопытался дать ему успокоительного, но он оттолкнул протянутый мной тюбик. Я прикрепил насколько смог труп к ручкам шлюза, и этот адский хоровод повторялся каждые полтора часа.

Утром 12 апреля я оказался единственным, побившим рекорд пребывания на орбите: 225 дней! Владимир повесился предыдущей ночью. Когда я проснулся, то увидел его болтающимся на ремне.

Япривязал его рядом с Игорем, скафандр которого раздувался от газов.

Все приборы на корабле работали нормально за исключением системы связи с Землей. Невозможно было передать ни одного сигнала, ни малейшего изображения. У меня оставалось достаточно пищи и воды, чтобы продержаться целый год, я распределял только воздух из баллонов скафандров, воздух, позволявший хоть на 10 минут в день избавиться от невыносимого запаха, исходившего от разлагающихся трупов и наполнявшего биокапсулу.

На стене возле иллюминатора я отмечал фломастером каждый прожитый день.

mis à hurler comme un loup blessé et me jetai en pleurant sur les dépouilles de mes deux compagnons.

Les parachutes s’ouvrirent au moment prévu et le Soyouz se planta dans les sables de Kara-koum. Déjà des hélicoptères tournoyaient dans le ciel. On tira la porte du sas. Les cadavres putréfiés s’affaissèrent comme des pantins désarticulés. Un toubib, le visage dissimulé par un masque à gaz, vint me chercher au fond de mon antre. On me plaça sur une civière puis, de là, sous un arbre. Une équipe de télé installait ses caméras tandis qu’un médecin m’ auscultait. Le reporter baissa son micro près de mes lèvres et je rassemblai tout ce qu’il me restait de force pour crier: “Vive Staljnev!”, provoquant dans tout mon comité d’accueil plus de stupeur encore que n’en avait causé la mort d’Igor aux yeux de Vladimir.

Le lendemain l’annonce de mon retour sur terre occupa trois lignes en page douze de la Pravda qui consacrait sa une au premier grand discours de destaljnévisation du tout nouveau secrétaire général, Michni Gorbapov.

14 мая, во время 4112 оборота вокруг Земли, заработал центральный компьютер. Я тотчас же запустил систему автоматического приземления и почувствовал, что корабль подчиняется электронной программе. Я взвыл, как раненый волк, и в слезах бросился к останкам своих товарищей.

Взаданный момент раскрылись парашюты

и«Союз» погрузился в каракумские пески. В небе уже кружились вертолеты. Открыли дверь шлюзовой камеры. Разложившиеся трупы повисли, как тряпичные куклы. Доктор в противогазе пробрался в глубь моего логова. Меня вынесли на носилках, а затем переложили под дерево. В то время как доктор меня осматривал, съемочная группа устанавливала свои камеры. Репортер поднес микрофон к моим губам, и я из последних сил закричал: «Да здравствует Стальжнев!», вызвав этим у встречающих меня еще большее оцепенение, чем то, которое испытывал Владимир, видя, как умирает Игорь.

На следующий день сообщению о моем возвращении на Землю было посвящено всего три строчки на 12-й странице «Правды», которая поместила на первой полосе доклад о разоблачении культа личности Стальжнева, сделанный впервые только что избранным генеральным секретарем Мишни Горбаповым.

Francis Ponge

(1899–1988)

De l’eau

Plus bas que moi, toujours plus bas que moi se trouve l’eau. C’est toujours les yeux baissés que je la regarde. Comme le sol, comme une partie du sol, comme une modification du sol.

Elle est blanche et brillante, informe et fraîche, passive et obstinée dans son seul vice: la pesanteur; disposant des moyens exсeptionnels pour satisfaire ce vice: contournant, transperçant, érodant, filtrant.

A l’intérieur d’elle-même ce vice aussi joue: elle s’effondre sans cesse,renonce à chaque instant à toute forme, ne tend qu’à s’humilier, se couche à plat ventre sur le sol, quasi cadavre, comme les moines de certains ordres. Toujours plus bas: telle semble être sa devise: le contraire d’excelsior.

* * *

On pourrait presque dire que l’eau est folle, à cause de cet hystérique besoin de n’obéir qu’à sa pesanteur, qui la possède comme une idée fixe.

Certes, tout au monde connaît ce besoin, qui toujours et en tous lieux doit être satisfait. Cette armoire,par

Франсис Понж

(1899–1988)

Вода

Подо мной, всегда подо мной течет вода. И всегда опустив глаза, я смотрю на нее. Как на землю, как на часть земли, как на видоизмененную землю.

Она отливает металлическим блеском, бесформенна и прохладна, безучастна и беспрекословно подчиняется одному своему пороку: силе тяготения, обладая исключительными способностями, чтобы ему угодить: огибает, пронизывает, размывает, фильтрует.

Этот порок как бы сидит в ней самой: она без конца падает, постоянно отказывается от какой бы там ни было формы, только и делает, что стремится к самоуничтожению, ложится ничком на землю, чуть дыша, будто монах, выполняющий обряд своего Ордена. Всегда быть внизу: таким кажется является ее девиз: полная противоположность воспарению.

* * *

Можно было бы подумать, что вода сошла с ума из-за этой истеричной потребности подчиняться

exemple,se montre fort têtue dans son désir d’adhérer au sol, et si elle se trouve un jour en équilibre instable, elle préférera s’abîmer plutôt que d’y contrevenir. Mais enfin, dans une certaine mesure, elle joue avec la pesanteur, elle la défie: elle ne s’effondre pas dans toutes ses parties, sa corniche, ses moulures ne s’y conforment pas. Il existe en elle une résistance au profit de sa personnalité et de sa forme.

LIQUIDE est par définition ce qui préfère obéir à la pesanteur, plutôt que maintenir sa forme, ce qui refuse toute forme pour obéir à sa pesanteur. Et qui perd toute tenue à cause de cette idée fixe, de ce scrupule maladif. De ce vice, qui le rend rapide, précipité ou stagnant; amorphe ou féroce, amorphe et féroce, féroce télébrant, par exemple; rusé, filtrant, contournant; si bien que l’on peut faire de lui ce que l’on veut, et conduire l’eau dans des tuyaux pour la faire ensuite jaillir verticalement afin de jouir enfin de sa façon de s’abîmer en pluie: une véritable esclave.

...Cependant le soleil et la lune sont jaloux de cette influence exclusive, et ils essayent de s’exercer sur elle lorsqu’elle se trouve offrir la prise de grandes

étendues, surtout si elle y est en état de moindre résistance, dispersée en flaques minces. Le soleil alors prélève un plus grand tribut. Il la force à un cyclisme perpétuel, il la traite comme un écureuil dans sa roue.

* * *

L’eau m’échappe...me file entre les doigts. Et encore! Ce n’est même pas si net (qu’un lézard ou une grenouille): il m’en reste aux mains des traces, des taches, relativement longues à sécher ou qu ‘il faut essuyer.

Elle m’échappe et cependant me marque, sans que j’y puisse grand-chose.

Idéologiquement c’est la même chose: elle m’échappe, échappe à toute définition, mais laisse dans mon esprit et sur ce papier des traces, des informes.

* * *

Inquiétude de l’eau: sensible au moindre changement de la déclivité. Sautant les escaliers les deux pieds à la fois.Joueuse, puérile d’obéissance, revenant tout de suite lorsqu’on la rapelle en changeant la pente de ce côté-ci.

силе тяготения, которая преследует ее как навязчивая идея.

Несомненно, всем известно, что эта потребность должна быть в любое время и в любом месте удовлетворена. К примеру, шкаф проявляет невиданное упрямство в стремлении остаться на полу и, если он окажется однажды в неустойчивом положении, то предпочтет скорее сломаться, чем пойти наперекор своему желанию. Конечно же,

вопределенной степени, вода дразнит силу тяготения и бросает ей вызов: не везде есть водопады, а в горных ущельях и в прорытых каналах она вообще ей не подчиняется. Есть в ней все-таки желание защитить свою индивидуальность и самобытность.

ЖИДКОСТЬ, как гласит определение, это то, что предпочитает скорее следовать силе тяготения, чем сохранять свою форму, то, что отказывается от какой бы то ни было формы, дабы не ослушаться силы тяготения. И ей наплевать на свой внешний вид из-за этой навязчивой идеи, из-за этой болезненной щепетильности. Из-за этого порока, который делает ее быстрой, стремительной или же стоячей; аморфной или кровожадной, аморфной и кровожадной, беспощадно пронизывающей насквозь, например; изобретательной, фильтрующей, огибающей; так что можно делать с ней все, что только заблагорассудится, пустить ее по трубам, чтобы затем заставить падать вертикальной струей, которая, наконец, разобьется на мелкие дождевые струйки, доставив нам удовольствие: истинная рабыня.

…Между тем, солнце и луна ревниво воспринимают это исключительное ее послушание и стараются сами оказывать на нее влияние, когда перед ними оказываются огромные водные пространства, но особенно тогда, когда вода, расплескавшись по мелким лужам, почти не в состоянии оказать им ни малейшего сопротивления. Солнце в этом случае забирает себе самую большую дань. Оно заставляет ее постоянно циркулировать, и она бегает, как белка

вколесе.

* * *

Вода ускользает от меня…проскальзывает сквозь пальцы. Более того! Даже не бесследно (как, например, ящерица или лягушка): на руках остаются следы, мокрые следы, которые относительно долго высыхают или которые необходимо вытереть. Она ускользает от меня и вместе с тем остается во мне, причем, я с этим ничего не могу поделать.

Теоретически происходит то же самое: она ускользает от меня, как и не поддается никакому

Янка Купала

(1882–1942)

Мой дом

Мой дом – прыволле звёзднай далi Арламi мераны абшар,

Дзе бiтвы точаць ветраý хвалi З сям’ёй глухiх калматых хмар.

Мой дом – амшалай пушчы сховы, Сялiба ясеняý, сасон,

Дзе смех русалчын, лесуновы Палошчыць вечна-цяглы сон.

Мой дом – пясчаныя разлогi, Пакута сцюжы i спякот,

Дзе ý скiбах лад вядуць нарогi, Аздобай цвет – чырвоны пот.

Мой дом – узмежных зелак восцi, З сухой асiнаю курган,

Дзе тлеюць прадзедавы косцi, Дзе плача ночка ды туман.

Максiм Багдановiч

(1891–1917)

«…passe sans laisser même Son ombre sur le mur.»

Victor Hugo1

Yanka Koupala

(1882–1942)

Ma maison

Ma maison est un tapis brodé d’étoiles,

L’horizon percé par des faucons

Où les vents de tous côtés s’emballent

Pour briser de nuageux flocons.

Ma maison est une réserve ombrageuse

Abritant des frênes et de vieux pins

Où de belles sirènes chahuteuses

Raillent un éternel sommeil sans fin.

Ma maison est un énorme champ de sable Où le froid succède à la chaleur Au-dessus des fentes misérables, Arrosées de sang et de sueur.

Ma maison est un pays aux herbes folles, Une colline avec un tremble abandonné Où reposent en paix nos chers aïeuls, Où la nuit brumeuse vient pleurer.

Maxime Bogdanovitch

(1891–1917)

«…passe sans laisser même Son ombre sur le mur.»

Victor Hugo

Жывеш не вечна, чалавек

Жывеш не вечна, чалавек, – Перажывi ж у момант век!

Каб хвалявалася жыццё,

Каб больш разгону ў iм было, Каб цераз край душы чуццё Не раз, не два пайшло!

Жывi i цэльнасьцi шукай, Аб шыраце духоўнай дбай.

I ў напружэннi паўнаты Свайго шырокага жыцця Без болю, цiха зайдзеш ты

Ўкраiну забыцця.

1«...проходит, не оставляя даже Своей тени на стене.»

Виктор Гюго

Personne, hélas, n’est éternel

Personne, hélas, n’est éternel, – A ta sagesse fais appel!

Que mouvementée ta vie soit, Que tu suives plusieurs voies, Que ton humeur déborde de joie Ni une, ni deux, mais mille fois!

Cherche de la vie la plénitude Et des idées la vastitude

Et sans voir passer le temps Dans les tourments et les soucis Tu entreras bien tranquillement Au royaume de l’oubli.