Вторая композиционная часть

Развивает условно-сказочный сюжет странствия Каиба по своему царству. Здесь есть все традиционные мотивы арабской волшебной сказки:

• превращение мышки в прекрасную фею

• волшебный перстень с пророчеством об условиях, при которых его обладатель будет счастлив

• предсказание во сне

• кукла из слоновой кости, заменяющая Каиба во дворце во время его отсутствия

• поиски человека, который будет так же сильно любить Каиба, как ненавидеть его и тд

Условность этой сюжетной линии подчеркивается постоянно возникающим в восточной повести мотивом сказочности, который акцентирует чудесность и несбыточность происходящего с Каибом превращения: «Каиб верил сказкам более, нежели Алкорану, для того, что они обманывали несравненно приятнее» (I;373); «‹…› очень сожалею, когда свет ныне так испортился, что не верит сказкам» (I;374); «‹…› обещаю я подарить полное собрание арабских сказок в богатом сафьянном переплете» (I;376) – все эти усиленные напоминания о сказочности происходящих с Каибом перемен выдвигают на первый содержательный план повести проблему условности устойчивых литературных форм и их несоответствия облику материальной жизни.

Развенчание устоявшихся жанров

Систематическая дискредитация идеи просвещенного монарха сопровождается столь же систематическим пародированием традиционных литературных жанров, имеющих дело с идеальной реальностью:

• Ода как форма воплощения идеала бытийного, и идиллия как форма воплощения идеала бытового:

Если я хочу на кого из визирей писать сатиру, то ‹…› принужден часто входить в самые мелкости, чтобы он себя узнал; что до оды, то там совсем другой порядок: можно набрать сколько угодно похвал, поднести их кому угодно; ‹…› Аристотель негде очень премудро говорит, что действия и героев должно описывать не такими, каковы они есть, но каковы быть должны, – и мы подражаем сему благоразумному правилу в наших одах, иначе бы здесь оды превратились в пасквили ‹...› (I,387) Давно уже, читая идиллии и эклоги, желал он [Каиб] полюбоваться золотым веком, царствующим в деревнях; давно желал быть свидетелем нежности пастушков и пастушек ‹...› Калиф искал ручейка, зная, что пастушку так же мил чистый источник, как волоките счастия передние знатных; и действительно, прошед несколько далее, увидел он на берегу речки запачканное творение, загорелое от солнца, заметанное грязью (I,389).

• Жанр восточной повести тоже дискредитируется в своей идеальной утопичности.

История перерождения Каиба в идеального монарха начинает восприниматься как литературный штамп, совершенно подобный условности арабской сказки, ирреальности облика одического героя и идиллической невещественности литературного пастушка.

«Каиб» как роман-путешествие

• Карамзин «Письма русского путешественника» - путешествие по странам Западной Европы

• Радищев «Путешествие из Спб в Москву» - путешествие по социально-политической карте России

• Крылов «Каиб» - путешествие по миру литературных условностей и штампов

Итогом путешествия каждый раз оказывается ясное зрение, умение отличать истину от лжи, условность от реальности, обретение самосознания и самостоятельной жизненной позиции, с той только разницей, что у Радищева и Карамзина это происходит с героями-путешественниками, а у Крылова – с читателем, поскольку прозрение Каиба имеет характер литературной условности, которая зато очень хорошо видна читателю.

У Крылова это откровение передаётся читателю именно через очевидную условность и пародийность прозрения героя.