Мишель Монтень - Опыты

Нерона? Чего можно было ждать от того, ктоубил родную мать и брата? Разве ему не оставалось только прибавить к этомунасильственную смерть своего наставника и воспитателя?» Сказав это, онобратился к жене и, крепко обняв ее, — так как, подавленная горем, онатеряла и душевные, и телесные силы — стал умолять ее, чтобы она из любви кнему стойко перенесла удар. «Настал час, — сказал он, — когда надо показатьне на словах, а на деле, какое поучение я извлек из моих философскихзанятий: не может быть сомнений, что я без малейшей горечи, а наоборот, срадостью встречу смерть». «Поэтому, друг мой, — утешал он жену, — не омрачайее своими слезами, чтобы не сказали о тебе, что ты больше думаешь о себе,чем о моей доброй славе. Победи свою скорбь и найди утешение в том, что тызнала меня и мои дела; постарайся провести остаток своих дней в благородныхзанятиях, к которым ты так склонна». В ответ на это Паулина, собравшисьнемного с силами и укрепив свой дух благороднейшей любовью к мужу, сказала:«Нет, Сенека, я не могу оставить тебя в смертный час, я не хочу, чтобы тыподумал, что доблестные примеры, которые ты показал мне в своей жизни, ненаучили меня умереть как подобает; как смогу я доказать это лучше,чистосердечнее и добровольнее, чем окончив жизнь вместе с тобой?» ТогдаСенека, не противясь столь благородному и мужественному решению своей жены иопасаясь оставить ее после своей смерти на произвол жестокости своих врагов,сказал: «Я дал тебе, Паулина, совет, как тебе провести более счастливо твоидни, но ты предпочитаешь доблестную кончину; я не стану оспаривать этойчести. Пусть твердость и мужество перед лицом смерти у нас одинаковы, но утебя больше величия славы». Вслед за тем им обоим одновременно вскрыли венына руках, но так как у Сенеки они были сужены и из-за возраста его, и из-заобщего истощения, то он, очень медленно и долго истекая кровью, приказал,чтобы ему еще перерезали вены на ногах. Опасаясь, чтобы его муки не ослабилидух его жены, а также желая избавить самого себя от необходимости видеть еев таком ужасном состоянии, он, с величайшей нежностью простившись с ней,попросил, чтобы она позволила перенести ее в соседнюю комнату, что и былоисполнено. Но так как и вскрытие вен на ногах не принесло ему немедленнойсмерти, то Сенека попросил своего врача Стачия Аннея дать ему яд. Однакотело его до такой степени окоченело, что яд не подействовал. Поэтомупришлось еще приготовить ему горячую ванну, погрузившись в которую онпочувствовал, что конец его близок. Но до последнего своего вздоха онпродолжал излагать исполненные глубочайшего значения мысли о своемпредсмертном часе. Находившиеся при нем секретари старались записать все,что в состоянии были расслышать, и долгое время после смерти Сенеки этизаписи сказанных им в последний час слов ходили по рукам и пользовалисьвеличайшим почетом среди его современников. (Какая огромная потеря, что онине дошли до нас!) Почувствовав приближение кончины, Сенека, зачерпнувладонью смешавшейся с кровью воды и оросив ею голову, сказал, что совершаетэтой водой возлияние Юпитеру Избавителю. Нерон, узнав обо всем этом иопасаясь, чтобы ему не поставили в вину смерть Паулины, которая принадлежалак именитейшему римскому роду и к которой он не питал особой вражды, приказалсрочно перевязать ей раны, что и было исполнено его посланцами без ееведома, ибо она была без чувств и наполовину мертвая. Оставшись, вопрекисвоему намерению, в живых, она вела жизнь похвальную, вполне достойную еедобродетели, а навсегда сохранившаяся бледность ее лица доказывала, какмного жизненных сил она потеряла, истекая кровью.

Вот три истинных происшествия, которые я хотел рассказать и которые янахожу не менее увлекательными и трагическими, чем все то, что мы пообязанности измышляем для развлечения публики. Меня удивляет, что те, ктозанимается этим, не предпочитают черпать тысячи таких замечательныхпроисшествий из книг: это стоило бы им меньших усилий и приносило бы большепользы и удовольствия. Тот, кто захотел бы создать из них единое идолговечное произведение, должен был бы со своей стороны только связать искрепить их, как спаивают один металл с помощью другого. Подобным образомможно было бы соединить воедино множество истинных событий, разнообразя их ирасполагая так, чтобы от этого красота всего произведения в целом тольковыиграла, как, например, поступил Овидий,

использовавший в своих«Метаморфозах» множество прекрасных сказаний.

В истории этой четы — Сенеки и Паулины — достойно внимания еще и то,что Паулина охотно готова была расстаться с жизнью из любви к мужу, подобнотому как Сенека в свое время из любви к ней отверг мысль о смерти. Нам можетпоказаться, что расплата со стороны Сенеки была не так уж велика, но, верныйсвоим стоическим принципам, он, я думаю, полагал, что сделал для нее неменьше, оставшись в живых, чем если бы умер ради нее. В

одном из своих писемк Луцилию 2363 Сенека сообщает, что, находясь в Риме и почувствовав приступлихорадки, он тотчас же сел на колесницу и направился в один из своихзагородных домов, вопреки настояниям жены, пытавшейся удержать его. Сенекапостарался уверить ее, что лихорадка гнездится не в его теле, а в Риме.Вслед за тем Сенека пишет в упомянутом письме: «Она отпустила меня,строжайше наказав мне заботиться о моем здоровье. И вот, так как я знаю, чтоее жизнь зависит от моей, я начинаю заботиться о себе, заботясь тем самым оней. Я отказываюсь от преимущества, которое дает мне моя старость,закалившая меня и научившая переносить многое, всякий раз, когда вспоминаю,что с этим старцем связана молодая жизнь, предоставленная моим заботам. Таккак я не могу заставить ее любить меня более мужественно, то мне приходитсязаботиться о себе как можно лучше: ведь надо же расплачиваться за глубокиепривязанности, и, хотя в некоторых случаях обстоятельства внушают нам совсеминое, приходится призывать к себе жизнь, как она ни мучительна, приходитсяпринимать ее, стиснув зубы, ибо закон велит порядочным людям жить не так,как хочется, а повинуясь долгу. Кто не настолько любит свою жену или друга,чтобы быть готовым ради них продлить свою жизнь, и упорствует в стремленииумереть, тот слишком изнежен и слаб. Наше сердце должно уметь принуждатьсебя к жизни, если это необходимо для блага наших близких, нужно иногдаполностью отдаваться друзьям и ради них отказываться от смерти, которой мыхотели бы для себя. Оставаться в живых ради других — это доказательствовеликой силы духа, как об этом свидетельствует пример многих выдающихсялюдей; исключительное великодушие в том, чтобы стараться продлить своюстарость (величайшее преимущество которой в том, что можно не заботиться опродлении своего существования и жить, ничего не боясь и ничего не щадя),если знаешь, что это является радостью, счастьем и необходимостью для того,кто глубоко тебя любит. И как же велика награда за это, — ибо есть ли насвете большее счастье, чем представлять для своей жены такую ценность, чтотебе приходится дорожить и собой. Наказав мне заботиться о себе, моя Паулинане только передала мне свой страх за меня, но и усугубила мой собственный. Яне мог больше думать о том, чтобы умереть с твердостью, а должен был думатьо том, как невыносимо будет для нее это страдание. И я подчинилсянеобходимости жить, ибо величие души иногда в том, чтобы предпочесть жизнь».Таковы слова Сенеки, столь же замечательные, как и его деяния.

Глава XXXVI

О трех самых выдающихся людях

Если бы меня попросили произвести выбор среди всех известных мне людей,я, мне кажется, счел бы наиболее выдающимися следующих трех человек.

Первый из них — Гомер; и не потому, чтобы Аристотель или, к примеру,Варрон были менее знающими, чем он, или чтобы с его искусством нельзя былосравнить, скажем, искусство Вергилия. Я не берусь этого решать ипредоставляю судить тем, кто знает и того, и другого. Мне доступен толькоодин из них, и я, в меру отпущенного мне понимания в этом деле, могу лишьсказать, что, по-моему, вряд ли даже сами музы превзошли бы римского поэта:

2363 В одном из своих писем… — Сенека. Письма, 104, 1–2.

Tale facit carmen docta testudine quale

Cynthius impositis temperat articulis. 2364

Однако же при этом сопоставлении, следует помнить, что своимсовершенством Вергилий больше всего обязан Гомеру; именно Гомер является егоруководителем и наставником, и самый замысел «Илиады» послужил образцом,давшим жизнь и бытие непревзойденной и божественной «Энеиде». Но для меня вГомере важно не это, мне Гомер представляется существом исключительным,каким-то сверхчеловеком по другим причинам. По правде говоря, я нередкоудивляюсь, как этот человек, который сумел своим авторитетом создать такоемножество богов и обеспечить им признание, не сделался богом сам. Слепойбедняк, живший во времена, когда не существовало еще правил науки и точныхнаблюдений, он в такой мере владел всем этим, что был с тех пор для всехзаконодателей, полководцев и писателей — чего бы они ни касались: религии,философии со всеми ее течениями или искусства, — неисчерпаемым кладеземпознаний, а его книги — источником вдохновения для всех:

Quidquid sit pulchrum, quid turpe, quid utile, quid non,

Plenius ac melius Chrisippo ac Crantore dicit; 2365

или, как утверждает другой поэт:

А quo, ceu fonte perenni

Vatum Pieriis labra rigantur aquis; 2366

или, как выражается третий:

Adde Heliconiadum comites, quorum unus Homerus

Astra potitus; 2367

или, как заявляет четвертый:

cuiusque ex ore profuso Omnis posteritas latices in carmina duxit, Amnemque in tenues ausa est deducere rivos,

Unius foecunda bonis. 2368

Созданные им самые замечательные в мире произведения не укладываются нив какие

2364 Он слагает на своей ученой лире песни, подобные тем, что слагаются подпальцами Аполлона (лат.). —

Проперций, II, 34, 79.

2365 Что прекрасно и что постыдно, что полезно и что вредно, — он учит обэтом яснее и лучше, чем Хрисипп и Крантор (лат.). — Гораций.Послания, I, 2, 3.

2366 Неиссякаемый источник, из которого поэты пьют пиэрийскую влагу (лат.) — Овидий. Любовные песни,

III, 9, 25.

2367 Вспомни спутников муз геликонских, из коих один лишь Гомер поднялся досветил (лат.). — Лукреций, III, 1050. УЛукреция сказано не astra, как ошибочно пишет Монтень, а sceptra: «Гомеродин овладел скипетром».

2368 Все потомки наполнили свои песни влагой из этого обильного источника;они разделили реку на мелкие ручейки, обогатившись наследием одного человека (лат.). — Манилий.Астрономическая поэма, II, 8.

привычные рамки и почти противоестественны; ибо, как правило, вещи вмомент их возникновения несовершенны, они улучшаются и крепнут по мерероста, Гомер же сделал поэзию и многие другие науки зрелыми, совершенными изаконченными с самого их появления. На этом основании его следует назватьпервым и последним поэтом, так как, согласно справедливому, сложившемуся онем в древности изречению, у Гомера не было предшественников, которым он могбы подражать, но не было зато и таких преемников,

которые оказались бы всилах подражать ему. По мнению Аристотеля 2369, слова Гомера — единственныеслова, наделенные движением и действием, исключительные по значительностислова. Александр Великий, найдя среди оставленных Дарием вещей драгоценныйларец, взял этот ларец и приказал положить в него принадлежавший ему личносписок поэм Гомера, говоря, что это его лучший и вернейший советчик во

всехвоенных предприятиях 2370 . На том же основании сын Александрида, Клеомен,утверждал, что Гомер — поэт лакедемонян, так как он наилучший наставник

ввоенном деле 2371 . По мнению Плутарха, Гомеру принадлежит та редчайшая иисключительная заслуга, что он единственный в мире автор, который никогда неприедался и не надоедал людям, а всегда поворачивался к ним неожиданнойстороной, всегда очаровывая их новой прелестью. Беспутный Алкивиад попросилнекогда у одного писателя какое-то из сочинений Гомера и влепил ему оплеуху,узнав, что у писателя его нет 2372; это все равно, как если бы укакого-нибудь нашего священника не оказалось молитвенника. Ксенофан однаждыпожаловался сиракузскому тирану Гиерону на свою бедность, которая доходиладо того, что он не в состоянии был прокормить двух своих слуг. «А тыпосмотри, — ответил ему Гиерон, — на Гомера, который, хоть и был во многораз беднее тебя, однако же и

по сей день, лежа в могиле, питает десяткитысяч людей» 2373.

А что иное означали слова Панэция, когда он назвал Платона Гомеромфилософов 2374? Какая слава может сравниться со славой Гомера? Ничто неживет в устах людей такой полной жизнью, как его имя и его произведения,ничего не любят они так и не знают так, как Трою, прекрасную Елену и войныиз-за нее, которых, может быть, на самом деле и не было. До сих пор мы даемсвоим детям имена, сочиненные им свыше трех тысяч лет назад. Кто не знаетГектора и Ахилла? Не отдельные только нации, а большинство народов стараетсявывести свое происхождение, опираясь на его вымыслы. Разве не писал

турецкийсултан Мехмед II папе Пию II 2375 : «Я поражаюсь, почему сговариваются иобъединяются против меня итальянцы? Разве мы не происходим от одних и тех жетроянцев

2369 По мнению Аристотеля… — Поэтика, 24.

2370 … лучший и вернейший советчик… — Приводится у Плутарха(Жизнеописание Александра Великого,

2).

2371 … Гомер… наилучший наставник в военном деле. — Приводится уПлутарха (Изречения лакедемонян, Клеомен, сын Анаксарха, 1).

2372 Беспутный Алкивиад… — Сообщаемое в тексте см. Плутарх.Жизнеописание Алкивиада, 3.

2373 Гиерон — см. прим. 24, т. I, гл. XLII. — Приводимый эпизодсообщается у Плутарха (Изречения древних царей, Гиерон, 4).

2374 … слова Панэция… — Цицерон. Тускуланские беседы, I, 32.

2375 Мехмед II — см. прим. 19, т. II, гл. I. — Пий II (Эней СильвийПикколомини, 1405–1464) — писатель и дипломат, затем римский папа(1458–1464). — Приводимое в тексте сообщается у Джентиле (Рассуждения оспособах хорошего управления, III, 1).

и не у меня ли та же цель, что и у них, — отомстить за кровьГектора грекам, которых они натравливают на меня?» Разве не грандиозенспектакль, в котором цари, республиканские деятели и императоры в течениестольких веков стараются играть гомеровские роли? И не является ли аренойэтого представления весь мир? Семь греческих городов оспаривали друг у другаправо считаться местом его рождения; так, даже самая невыясненность егобиографии служит к вящей славе его.

Smyrna, Rhodos, Colophon, Salamis, Chios, Argos, Athenae. 2376

Вторым наиболее выдающимся человеком является, на мой взгляд, АлександрМакедонский. Если учесть, в каком раннем возрасте он начал совершать своиподвиги, с какими скромными средствами он осуществил свой грандиозный план,каким авторитетом он с отроческих лет пользовался у крупнейших и опытнейшихполководцев всего мира, старавшихся подражать ему; если вспомнитьнеобычайную удачу, сопутствовавшую стольким его рискованным — чтобы несказать безрассудным — походам, —

impellens quicquid sibi summa petenti Obstaret, gaudensque viam fecisse ruina; 2377 —

если принять во внимание, что в возрасте тридцати трех лет он прошелпобедителем по всей обитаемой вселенной и за полжизни достиг такого полногорасцвета своих дарований, что в дальнейшие годы ему нечего было прибавить нив смысле доблести, ни в смысле удач, — то нельзя не признать, что в нем былонечто сверхчеловеческое. Его воины положили начало многим царским династиям,а сам он оставил после себя мир поделенным между четырьмя своимипреемниками, простыми военачальниками его армии, потомки которых напротяжении многих лет удерживали затем под своей властью эту огромнуюимперию. А сколько было в нем выдающихся качеств: справедливости, выдержки,щедрости, верности данному им слову, любви к ближним, человеколюбия поотношению к побежденным. Его поступки и впрямь кажутся безупречными, если несчитать некоторых, очень немногих из них, необычных и исключительных. Новедь невозможно творить столь великие дела, придерживаясь обычных рамоксправедливости! О таких людях приходится судить по всей совокупности их дел,по той высшей цели, которую они себе поставили. Разрушение Фив, убийствоМенандра и врача Гефестиона, одновременное истребление множества персидскихпленников и целого отряда индийских солдат в нарушение данного им слова,поголовное уничтожение жителей Коссы вплоть до

малых детей — все это,разумеется, вещи непростительные. В случае же с Клитом 2378 поступокАлександра был искуплен — и даже в большей мере, чем это было необходимо, —что, как и многое другое, свидетельствует о благодушном нраве Александра, отом, что это была натура, глубоко склонная к добру, и потому как нельзяболее верно было о нем сказано, что добродетели его коренились в егоприроде, а пороки зависели от случая. Что

2376 Смирна, Родос, Колофон, Саламин, Хиос, Аргос, Афины (лат.). — Приводимое водном древнегреческом стихотворении и цитируемое Авлом Геллием (III, 11)перечисление семи городов, оспаривавших друг у друга честь считаться местомрождения Гомера.

2377 Все разрушал, что стояло на его дороге, и с ликованием пролагал себепуть среди развалин (лат.). —

Лукан, I, 149.

2378 Клит — см. прим. 22, т. II, гл. I. — В приводимых суждениях обАлександре Македонском Монтень опирается на Кпинта Курция (книги VIII и X),на Плутарха (Жизнеописание Александра Великого) и на предисловие Витарда кего переводу Арриана (1581).

же касается его небольшой слабостик хвастовству или нетерпимости к отрицательным отзывам о себе, или убийств,хищений, опустошений, которые он производил в Индии, то все это, на мойвзгляд, следует объяснять его молодостью и головокружительными успехами.Нельзя не признать его поразительных военных талантов, быстроты,предусмотрительности, дисциплинированности, проницательности, великодушия,решимости, удачливости и везения. Даже если бы мы не знали авторитетногомнения Ганнибала на этот счет, то должны были бы признать, что во всем этомАлександру принадлежит первое место. Нельзя не отметить его редчайшихспособностей и одаренности, почти граничащей с чудом; его горделивой осанкии всей его благороднейшей повадки при столь юном, румяном и бросающемся вглаза лице:

Qualis, ubi Oceani perfusus lucifer unda,

Quem Venus ante alios astrorum diligit ignes,

Extulit os sacrum caelo, tenebrasque resolvit. 2379

Нельзя не оценить его огромных познаний, его незабываемой в векахславы, чистой, без единого пятнышка, безупречной, недоступной для зависти,славы, в силу которой еще много лет спустя после его смерти людиблагоговейно верили, что медали с его изображением приносят счастье тем, ктоих носит. Ни об одном государе историки не написали столько, сколько самигосудари написали о его подвигах. Еще до настоящего времени магометане, спрезрением отвергающие историю других народов, в виде особого исключенияпринимают и

почитают единственно историю его жизни и деяний 2380 . Ктовспомнит обо всем этом, должен будет согласиться, что я был прав, поставивАлександра Македонского даже выше Цезаря, единственного человека,относительно которого я мог на минуту заколебаться при выборе. Нельзяотрицать, что в деяния Цезаря вложено больше личных дарований, ноудачливости было несомненно больше в подвигах Александра. Во многихотношениях они не уступали друг другу, а в некоторых Цезарь даже превосходилАлександра.

Оба они были подобно пламени или двум бурным потокам, с разных сторонринувшимся на вселенную:

Et velut immissi diversis partibus ignes

Arentem in silvam et virgulta sonantia lauro;

Aut ubi decursu rapido de montibus altis

Dant sonitum spumosi amnes et in aequora currunt,

Quisque suum populatus iter. 2381

И хотя честолюбие Цезаря было более умеренным, но оно являлось роковымв том смысле, что совпало с развалом его родины и общим ухудшениемтогдашнего мирового положения; таким образом, собрав все воедино и взвесив,я не могу не отдать пальмы первенства Александру.

Третьим и наиболее, на мой взгляд, выдающимся человеком являетсяЭпаминонд 2382.

2379 Подобно тому как омытое волной океана светило, которое Венерапредпочитает всем другим, поднимает свой священный лик к небу и рассеиваетмрак (лат.) — Вергилий.Энеида, VIII, 589.

2380 … магометане… почитают… историю его жизни… — В приводимыхсведениях о магометанах Монтень опирается на сочинение своего современника,Гильома Постеля (G. Postel. Histoire de L’Orient. Paris, 1575).

2381 Как огни, что обнимают в различных частях леса и сухие стволы ишуршащие заросли лавра; или как мчатся с шумом и в пене падающие с высокихгор потоки, устремляющиеся к равнинам и производящие каждый на своем путиопустошения (лат.). — Вергилий.Энеида, ХII, 521 сл.

Он далеко не пользовался той славой, которая выпала на долю многимдругим (но слава

ине является решающим обстоятельством в этом деле); что жекасается отваги и решимости — не тех, которые подстрекаются честолюбием, апорождаемых в добропорядочном человеке знанием и умом, — то нельзяпредставить себе, чтобы кто-либо обладал ими в более полной мере. Эпаминондвыказал, на мой взгляд, не меньше отваги и решимости, чем Александр иЦезарь, ибо, хотя его военные подвиги и не столь многочисленны и не такрасписаны, как подвиги Александра и Цезаря, однако, если вникнуть во всеобстоятельства, они были не менее сложны и трудны и требовали не меньшейсмелости

ивоенных талантов. Греки воздали ему должное, единодушно признав,что ему принадлежит

первое место среди его соотечественников 2383 ; но бытьпервым среди греков без преувеличения значит занимать первое место в мире.Что касается его знаний и способностей, то до нас дошло древнее суждение,гласящее, что ни один человек не знал

больше и не говорил меньше его, ибо онбыл по убеждениям своим пифагорейцем 2384.

Но то, что Эпаминонд говорил, никто не мог сказать лучше его. Он былвыдающийся оратор, умевший убеждать своих слушателей.

По части морали он далеко превосходил всех государственных деятелей.Именно в этом отношении, которое должно считаться важнейшим ипервостепенным, — ибо только по нему мы можем судить, каков человек (ипотому эта сторона перевешивает, по-моему, все остальные достоинства, вместевзятые) — Эпаминонд не уступает ни одному философу, даже самому Сократу.

Нравственная чистота — основное, наивысшее качество Эпаминонда, онопостоянно, неизменно, нерушимо, между тем как в Александре оно играетподчиненную роль, изменчиво, многолико, неустойчиво и податливо.

Древние считали 2385, что если подробно разобрать деяния всех великихполководцев, то у каждого из них можно найти какое-нибудь особоедостоинство, дающее ему право на известность. И только у Эпаминонда все егодостоинства и совершенства являют некую полноту и единство во всехотношениях, в общественных или частных делах, на войне или в мирное время, вжитейском его поведении или в славной, героической смерти. Я не знаю никакихпроявлений человеческой личности и никакой судьбы человеческой, к которымотносился бы с большим уважением и преклонением. Правда, я нахожу чрезмернымего пристрастие к бедности, как оно было обрисовано нам его лучшими

друзьями 2386 . И лишь это его свойство, каким бы благородным и достойным восхищенияоно ни было, представляется мне слишком суровым, чтобы я — хотя бы толькомысленно — мог стремиться подражать ему. Единственно между кем я затруднилсябы произвести выбор, это между Эпаминондом и Сципионом Эмилианом, если быпоследний ставил себе столь же возвышенную цель, как Эпаминонд, и обладал бытакими же разносторонними и глубокими познаниями. Какая досада, что из числаинтереснейших

2382 … выдающимся человеком является Эпаминонд. — В конце этой главыМонтень дает очень высокую оценку Эпамипонду, которой он придерживается и вряде других опытов. Но если по отношению к Эпаминонду Монтень от издания кизданию все более оттенял достоинства Эпаминонда, то по отношению кАлександру Македонскому он, наоборот, ослаблял их.

2383 … ему принадлежит первое место… — Такая оценка дается у ДиодораСицилийского (XV, 88). Того же мнения держался и Цицерон (Тускуланскиебеседы, I, 2 и Оратор, III, 34).

2384 … он был… пифагорейцем. — Об этом сообщает Плутарх (О демонеСократа, 23).

2385 Древние считали… — Имеется в виду Диодор Сицилийский (XV, 24).

2386 … я нахожу чрезмерным его пристрастие к бедности… — Монтеньопирается на Плутарха (О демоне Сократа, 17).

параллельных биографий, написанных Плутархом, до нас не дошлосопоставление между Эпаминондом и Сципионом Эмилианом, которые, поединодушному признанию всех, занимают первое место — один у греков, другой уримлян. Какая благодарная тема и какое мастерское перо! Если же брать неправедника, а человека просто порядочного и вообще и как гражданина, повеличию души не выходившего из ряда вон, то, на мой взгляд, самая яркая,богатая и достойная зависти жизнь выпала на долю Алкивиада. Но что касаетсяЭпаминонда, то в качестве примера его непревзойденного благородства яприведу здесь некоторые его высказывания.

Он заявлял, что наибольшее удовлетворение, пережитое им в жизни, далаему та

радость, которую он доставил отцу и матери своей победой при Левктрах 2387; их радость он ставил гораздо выше удовлетворения, полученного от стольславного подвига им самим.

Он не считал возможным допустить убийство хотя бы одного невинногочеловека, даже

если бы дело шло о восстановлении свободы родины 2388 ; вотпочему он так холодно отнесся к замыслу своего соратника Пелопида,затеявшего освободить Фивы. Он считал также, что следует избегать в сражениистолкновения с другом, находящимся в стане врагов, и что друг заслуживаетпощады.

Человечность Эпаминонда даже по отношению к врагам была столь велика,что он был

заподозрен беотийцами в измене на следующем основании 2389. Послеблестящей, почти чудесной победы, принудив спартанцев открыть ему проходоколо Коринфа, через который можно было проникнуть в Морею, он ограничилсятем, что разбил их, но не стал преследовать до конца. За это он был смещен споста главнокомандующего, что было для него весьма почетной отставкой,принимая во внимание причину ее, для соотечественников же его — весьмапозорным делом, ибо им пришлось вскоре же восстановить его в прежнем званиии признать, что от него зависит их спасение и слава, поскольку победа теньюшла за ним повсюду, куда бы он их ни вел. Благоденствие его родины кончилосьс ним так же, как с него началось.

Глава XXXVII

О сходстве детей с родителями

Нагромождение множества рассуждений на самые различные темы в моих«Опытах» объясняется тем, что я берусь за перо только тогда, когда меняначинает томить слишком гнетущее безделье, и пишу только находясь у себядома. Между тем обстоятельства вынуждают меня месяцами отлучаться из дому, ипотому я пишу лишь время от времени, с большими перерывами. Однако я никогдане исправляю написанного и не ввожу в него позже явившихся мыслей, а толькоиногда изменяю какое-нибудь выражение, и то, чтобы придать

ему другойоттенок, а не вовсе изъять его 2390. Я хочу, чтобы по моим писаниям можнобыло проследить развитие моих мыслей и чтобы каждую из них можно былоувидеть в том виде, в каком она вышла из-под моего пера. Мне будет приятнопроследить, с чего я начал и как

2387 … радость, которую он доставил отцу и матери… — Приводится уПлутарха (Жизнеописание Кориолана, 2).

2388 Он не считал возможным допустить убийство… невинного человека… — Об этом сообщает Плутарх (О демоне Сократа, 4).

2389 Человечность Эпаминонда… по отношению к врагам… — Этот эпизодприводится у Диодора Сицилийского (XV, 88) и у Корнелия Непота (Эпаминонд,10).

2390 … я никогда не исправляю написанного… — Это не совсем точно, ибоуже в издании 1588 г. Монтень сам признает, что часто исправляет своипервоначальные мысли.

именно изменялся. Один слуга, писавший подмою диктовку, рассчитывал поживиться богатой добычей, украв у меня несколькополюбившихся ему отрывков. Но я утешаюсь тем, что его выгода от этого делабудет столь же мала, как и понесенный мною ущерб.

То обстоятельство, что я постарел на семь или восемь лет с того дня,когда впервые

приступил к писанию своих «Опытов» 2391, тоже было мне доизвестной степени на руку. За это время годы успели наградить меня камнями впочках. Продолжительная дружба с временем не обходится без какого-нибудьподарка в таком роде. Я хотел бы, чтобы из множества подарков, которые годымогут сделать тем, кто с ними сжился, они выбрали для меня какой-нибудьболее приемлемый, ибо нет дара, которого бы я больше страшился с детскихлет, чем этот; из всех докук старости, говоря откровенно, это был для менясамый страшный. Я не раз думал о себе, что слишком долго живу и что,пустившись в такой долгий путь, должен быть готов к какой-нибудьмалоприятной встрече. Я прекрасно сознавал это и считал, что пора мнеотправляться восвояси, что надо резать сразу, по живому телу, действуя, какхирург, когда он удаляет больному тот или иной орган. Я знал, что того, ктоне сделает этого вовремя, природа, по обыкновению, заставит платить оченьтяжкие проценты. Однако мои ожидания не сбылись. Мне совсем недолго пришлосьготовиться. Прошло всего около полутора лет, как я оказался в этомнезавидном положении, и вот уже сумел к нему приспособиться. Я ужепримирился со своей болезнью и принял, как должное, ее приступы. Я нахожусебе и утешения и даже какие-то надежды в этой жизни. Столько людейсвыкается со своими бедами, и нет столь тяжкой участи, с которой человек непримирился бы ради того, чтобы остаться в живых!

Послушайте, что говорит по этому поводу Меценат 2392:

Debilem facito manu,

Debilem pede, coxa,

Lubricos quate dentes:

Vita dum superest, bene est. 2393

Нелепой была попытка Тамерлана прикрыть свою чудовищную жестокость,когда он под предлогом человеколюбия приказал прикончить всех прокаженных, окоторых ему стало известно, для того чтобы, как он выразился, избавить их отмучительного

существования 2394 . Ибо всякий из них предпочел бы быть триждыпрокаженным, чем умереть.

Когда стоик Антисфен тяжело заболел, он воскликнул: «Кто избавит меняот этих болей?» Диоген, пришедший его навестить, сказал ему, указав на нож:«Вот он может тотчас же избавить тебя». «Я ведь имел в виду — от болей, а неот жизни», — ответил Антисфен 2395.

2391 … я постарел на семь или восемь лет… — Монтень начал писать свои«Опыты» в 1572 г. , следовательно, данная глава или данная часть главы быланаписана в 1579 г. или 1580 г. , что подтверждается и другими указаниями,рассеянными в этой главе.

2392 Гай Цильний Меценат (64–8 гг. до н. э.) — один из сподвижниковимператора Августа, крупный рабовладелец, покровительствовал кружку поэтов,в который входили Вергилий, Гораций, Проперций и др.

2393 Пусть у меня ослабеет рука, ступня или нога, пусть зашатаются все зубы — все же, пока у меня остается жизнь, все обстоит благополучно (лат.). — Этостихотворение Мецената, сохраненное Сенекой, последний приводит в своих«Письмах» (101, 11).

2394 … приказал прикончить всех прокаженных… — Об этом сообщаетХалкондил (III, 10).

2395 Когда стоик Антисфен… заболел… — Приводимое в тексте см. ДиогенЛаэрций, VI, 18.

Чисто душевные страдания удручают меня значительно меньше, чембольшинство других людей: отчасти по складу моего ума (ведь столько людейсчитает, что многие вещи ужасны и что от них следует избавляться ценойжизни, между тем как мне они почти безразличны), отчасти же по причине моейзамкнутости и моего бесчувствия к вещам, которые не задевают менянепосредственно. Это свойство я считаю одной из лучших черт моего характера.Но подлинные физические страдания я переживаю очень остро. Это, возможно,объясняется тем, что некогда, отдаленно и смутно предвидя их, я благодаряцветущему состоянию здоровья и покою, дарованным мне милостью неба напротяжении большей части моей жизни, мысленно представлял себе физическиемуки до того невыносимыми, что, говоря по правде, мой страх превосходил тестрадания, которые я впоследствии ощутил. Вот почему во мне все болеекрепнет убеждение, что большинство наших душевных способностей, по крайнеймере при том, как мы их применяем, скорее нарушают наш жизненный покой, чемспособствуют ему.

Я борюсь с наихудшей болезнью, самой неожиданной по своим приступам,самой мучительной, смертельно опасной и не поддающейся лечению. Я испыталуже пять или шесть долгих и мучительных припадков ее и должен, однако,сказать, что либо я обольщаюсь, — либо и в этом состоянии все же стоит житьтому, кто сумел избавиться от страха смерти и от тех угроз, выводов ипоследствий, которыми морочит нас медицина. Во всяком случае самая боль ненастолько остра и невыносима, чтобы человек с выдержкой должен был впасть вотчаяние и обезуметь. Меня по крайней мере мои припадки убедили в том, чтоим удастся — раньше мне это не давалось — полностью примирить меня сосмертью и заставить с ней свыкнуться: ведь чем больше они будут меня терзатьи мучить, тем меньше буду я бояться смерти. Я уже добился того, что держусьза жизнь лишь ради самой жизни, но мои припадки могут подточить и этожелание; если в конце концов боли мои станут столь нестерпимыми, чтоокажутся не по моим силам, то, бог знает, не приведут ли они меня кпротивоположной, не менее ошибочной крайности, заставив меня полюбить смертьи призывать ее к себе!

Summum nec metuas diem, nec optes. 2396

Обоих этих желаний следует опасаться, но одно из них утолить гораздолегче, чем другое.

Я всегда считал неуместным предписание, повелевающее строго инепоколебимо сохранять при перенесении боли присутствие духа и держатьсяспокойно, презирая ее. Почему философия, которая должна заботиться о духе, ане о букве своих наставлений, занимается подобными чисто внешними вещами?Пусть она предоставит эту заботу лицедеям и тем учителям красноречия, длякоторых важнее всего наши жесты. Пусть она безбоязненно позволит тому, комубольно, вопить, лишь бы это не было трусостью его сердца, его нутра. Пустьэти вынужденные стоны будут для нее чем-то вроде вздохов, рыданий,вздрагиваний, бледности, которые природа сделала независимыми от нашей воли.Лишь бы не было поколеблено наше мужество, лишь бы не было отчаяния в нашихречах! Пусть философия удовольствуется этим: что из того, что мы ломаемруки, если дух наш остается несломленным? Ведь философия наставляет нас радинас же самих, а не ради показных целей; она учит нас не казаться, а быть.Пусть она заботится о руководстве нашим разумом, который взялась обучить;пусть во время припадка она поможет нашей душе сохранить свой обычный строй,поможет ей бороться и выносить боль, не падая постыдным образом перед неюниц; пусть заботится она о том, чтобы душа наша была возбуждена иразгорячена борьбой, а не беспомощно раздавлена болью, чтобы она оставаласьспособной до известной степени к общению с другими. При таких крайнихобстоятельствах, как припадок, жестоко

2396 Не бойся последнего дня и не желай его (лат.). — Марциал, X, 47, 13.