диссертации / 1

же резко контрастировало с его более поздней теорией благодати и предопределения (см. ниже). И Августина более всего беспокоили именно идеи Пелагия, к которому лично он не питал особой неприязни. Более того, они переписывались, и сохранившееся письмо Августина

(146)составлено в очень учтивых выражениях . Начиная

с413 г. (трактат «О природе и Благодати») антипелагианские сочинения выходят одно за другим («О деяниях Пелагия» и др. ). Когда в 420-х гг. идейным предводителем пелагианства стал Юлиан Экланский, Августин тут же вступил с ним в поистине титаническую полемику (обширные трактаты «Против Юлиана» и «Против второго ответа Юлиана» — последний так и не был закончен). Наряду с этим Августину пришлось разъяснять многочисленные сомнения по поводу его собственных воззрений и опровергать смягченную разновидность новой ереси — так наз. полупелагианство (трактаты второй половины 420-х гг. «О Благодати и свободном решении», «О предопределении святых» и др. ). Если мы вспомним, что именно в это время Августин работал над трактатом «О граде Божием», да к тому же не был свободен от текущих дел своего диоцеза, — мы сможем хорошо представить себе всю степень физического и умственного напряжения, которое испытывал этот человек на склоне жизни. И чтобы понять, как все это было возможно, нам нужно прервать наше изложение и взглянуть на Августина как на человека, представить его характер, привычки и т. п.

Много ли мы вообще знаем об этом? Пожалуй, довольно много — прежде всего от самого Августина. Его душевный склад выдает все традиционные черты а ф р и - канского происхождения — темпераментность, впечатлительность, граничащие местами с мечтательностью и некоторой экзальтированностью. Первоклассный ум, с которым сочеталась чисто житейская сметливость, прекрасные наблюдательность и память уже с детских лет — об этом не сказать лучше, чем написано в «Исповеди» (1, 8, 13). Добавим к этому исключительную совестливость: знаменитый эпизод с кражей груш (Исп. 2, 4, 9) — другой человек о таком и не вспомнил бы — вырос в сознании Августина почти до образцового примера человеческой испорченности. Добавим, наконец, природную

доброту, но вместе с тем и твердость в принятых реше - ниях — и мы получим очень похожий портрет Августина, узнаваемый в описаниях его современников, прежде всего Поссидия. В одежде и житейских привычках Августин был весьма скромен, избегал крайностей, предпочитая держаться середины. Питался он в основном овощами, вино употреблял понемногу, но регулярно из профилактических соображений согласно слову апостола (1 Тим 5, 23). За трапезами он предпочитал не столько есть и пить, сколько беседовать с друзьями — видимо, это была важная часть его распорядка жизни. Посуда употреблялась в основном самая скромная — деревянная и глиняная, лишь немногие столовые предметы были из серебра. Все это Поссидий, непременный участник тра - пез Августина, описывает весьма подробно (гл. 22). Ж е н - щин в доме Августина не бывало; не допускались они и к трапезе. Исключение не было сделано д а ж е для родной его сестры-монахини. Женские монастыри Августин посещал только в самых необходимых случаях (Там же, 26-27).

Все текущие дела епархии в их административной части (финансы, надзор за имуществом и пр. ) Августин препоручил своим клирикам, которым всецело доверял (ср. там же, 24). Его время обычно делилось между Богослужением, произнесением проповедей, литератур - ными трудами и заботой о пастве. Последняя отнимала очень много сил. Августин считал своей обязанностью входить в чужие затруднения, подолгу (иногда с утра до вечера — Письма, 213; Поссидий, 19) разбирал тяжбы, терпеливо выслушивая все стороны, давал рекомендательные письма, помогал советами и деньгами — и, повидимому, никогда, по заботливости своей, не ж а л е л на это времени. Кроме того, ему приходилось много ездить

Поражает и обилие его литературных трудов (16 гигантских томов Латинской Патрологии Миня, или свыше 40 толстых томов обычного формата); поражает и качество этих трудов: в большинстве своем они безукориз - ненно отделаны (хотя многие важные трактаты появи-

знаменитого и трагического человека этой эпохи — Аниция Манлия Северина Боэция.

УЧЕНИЕ

Когда мы заговариваем об учении Августина, перед нами встают следующие вопросы. П р е ж д е всего, что мы д о л ж н ы понимать под словами «учение Августина», какой смысл можно вкладывать в это понятие? Иначе говоря: удается ли отыскать в безбрежном море его мыслей нечто общее, объединяющее, выделить некоторый круг «сверхзадач», которые Августин постоянно имеет в виду и на которые «работают» все его р а с с у ж - дения? Далее: что, собственно, создал Августин, если рассматривать его учение в рамках широкой исторической перспективы, и можем ли мы говорить о значе - нии, влиянии, наконец, о дальнейшем существовании этого учения как чего-то сравнительно цельного? Если свести эти вопросы воедино, да к тому же ответить на них, мы, вероятно, в какой-то мере сможем понять, почему Августин так знаменит и почему до сих пор он остается неиссякаемым источником, к которому про- д о л ж а ю т прибегать в уповании на живительный глоток истины.

многосторонность Августина. Он занимался теологией и толкованием Писания, антропологией и психологией, музыкой и эстетикой, полемизировал почти против всех известных тогда ересей, сочинял наставительные трак - таты на самые разные темы и т. д. Не оставив без внимания ни одной стороны мироздания, Августин обнаружил блестящие способности к чисто умозрительным построениям (анализ триипостасной сущности Бога в трактате «О Троице») — что, вообще говоря, не было сильной стороной западной патристики, — к полемической и чисто практической деятельности. При этом ему никогда не изменял безупречный вкус теоретика, и к а ж д а я его

мысль (по какому бы поводу она ни была высказана) есть плод углубленной умственной работы.

Кратко говоря, Августин удивительно удачно соединил в своем лице лучшие стороны западной и восточной патристики и по праву стяжал славу классика патристической мысли. Если добавить к этому всестороннюю образованность, прикосновенность к еще живым тогда корням античной культуры и громадную продуктивность, мы получим предварительное представление о масштабах этой личности и ее уникальном положении в истории патристики. «Такая фигура, как Августин, — резонно замечает С. С. Аверинцев, — мыслима только в краткий и неповторимый момент встречи двух эпох, когда основания средневековой идеологии уже продуманы и прочувствованы с основательностью и последовательностью, чуждой еще поколению Лактанция, но античная изощренность ума и чувства сохранена в сте-

пени, неведомой уже младшим современникам Августина»18.

Нужно сказать, что Августин не был систематическим мыслителем в том смысле, в каком были ими, например, Аристотель, Иоанн Дамаскин или Декарт. Именно это имел в виду Адольф фон Гарнак, когда писал, что о системе у Августина не может быть и речи19. Практически ни один его крупный трактат не занят какой-либо одной темой. При чрезвычайном обилии мыслительных конструкций и различных теорий очень трудно объединить их одной общей классификацией. К тому же сами эти теории и отдельные их элементы менялись в различное время и благодаря столь разным обстоятельствам, что свести все эти изменения к общему знаменателю вряд ли возможно. Поэтому всякая классификация или периодизация (вкус к которым, наверное, никогда не будет утрачен) уплеет лишь относительную эвристиче-

скую ценность, прямо зависящую от ее работоспособности20.

18История всемирной литературы. Т. 2. М., 1984. С. 443.

19Harnack A. von. Op. cit. S. 94.

20 Например, в известной «Патрологии» Барденхевера предлагается делить сочинения Августина на: 1) апологетические, 2) догматикополемические, 3) экзегетические, 4) морально-теологические, 5) проповеди и письма, наконец, 6) «Исповедь», «Пересмотры» и философ-

Но отсутствие внешней систематичности никак не означает отсутствия всякой упорядоченности и тем более всякого единства вообще. Системы нет «посередине», но системообразующие элементы присутствуют на «микроуровне» и как синтетическое единство на «макроуровне». На «микроуровне», т. е. на пространстве отдельно взятого трактата или даже его части (если он достаточно велик и многосюжетен), мы всюду встречаем безусловную связность, логичность изложения (местами оно кажется даже суховатым), и это оставляет впечатление большой четкости и ясности мысли. Вся эта многосложная мозаика мыслей не столько объединяется какими-то внешними скрепами, сколько поддерживается изнутри незримым стержнем, благодаря чему и возникает единство уже на самом общем уровне. Именно в связи с этим единством целого мы можем говорить о специфическом стиле философствования Августина.

По верному замечанию блестящего знатока средневековой философии Этьена Жильсона, читая Августина, часто не знаешь, что же именно он делает — доказывает бытие Божие или обосновывает теорию познания, говорит о первородном грехе или о чувственном вожделении и т. д.21 Суть августиновского стиля философствования как раз в том и заключается, что все это делается одновременно или почти одновременно, подчас в одном и том же трактате или даже в одном рассуждении. Мысль Августина, добавим мы, всегда есть нечто подвижное, но если она подчас и ускользнет сквозь пальцы как вода, то всякий раз оставит на ладони несколько крупинок настоящего золота.

ские сочинения (Bardenhewer О. Patrologie. 2 Aufl. Freiburg, 1901).

Ясно, что подобная классификация весьма условна. С большими проблемами сопряжено и разделение творчества Августина на два периода — аналитический (до «Исповеди» включительно) и догматический (Майоров Г. Г. Указ. соч. С. 187-188), ибо неясно, в частно-

сти, почему ранние диалоги или «Исповедь» более аналитичны, чем трактат «О Троице», и почему толкования на Послания ап. Павла менее догматичны, чем антипелагианские трактаты. Подобные трудности ожидают любую слишком общую классификацию или периодизацию (каково, например, традиционное деление творчества Августина на антиманихейский, антидонатистский и антипелагианский периоды).

21 Gilson Е. Introduction & l'еtude de Saint Augustin. 3 4d. P., 1949.

P. 311.

316 Приложение

Вслед за Жильсоном мы можем вывести (в первом приближении) ф о р м у л у августинизма как мировоззре - ния так: истинная ф и л о с о ф и я предполагает акт прикосновенности к запредельному началу, которое освобождает волю от плотских вожделений с помощью благодати, а ум от скепсиса с помощью откровения2 2 . Можно развернуть эту ф о р м у л у и выразить ее в более конкретных реалиях. Тогда получится, что в противоположность скептицизму Августин отстаивает человеческое счастье в Богопознании; в противоположность я з ы - честву — спасение во Христе; против манихейского дуализма — монизм благого Бога; против донатистов — единство церкви; против пелагиан — благодать и высшую разумность предопределения2 3 . Но какие бы поня-

и в конечном счете вера. В этом суть августинизма и суть патристики вообще совпадают, поскольку и то и другое есть синтез античного культурного наследия с христианскими ценностями и у т в е р ж д е н и е примата веры над знанием. И то и другое есть истинная фило-

мула, скорее, патристики как таковой и августинизма как составной ее части. В той или иной мере она приложима, следовательно, к учению почти всякого отца цер - кви, поскольку это учение «проникнуто единым идеа - лом или принципом»2 4 . Почти о каждом отце церкви мы можем с уверенностью сказать, что в главном и основном он вдохновлялся той же верой, что и Августин, и точно так же стремился действовать на благо церкви. Однако при всей замечательной верности подобных ф о р - мулировок их, конечно, недостаточно для х а р а к т е р и - стики именно августиновского учения, да и вообще вся - кого конкретного учения; они имеют в виду общее и

22 Ibid. Р. 311.

23Fr. Ueberwegs Grundriss der Geschichte der Philosophie. 2 Teil. Die patristische und scholastische Philosophie. 11 Aufl., hrsg. von B. Geyer. В., 1928. S. 94-95.

24Трубецкой E. Религиозно-общественный идеал западного христи-

анства в V веке. Ч. I Миросозерцание бл. Августина. М., 1892. С. 54.

Троице»; религиозно-психологические особенности — основная тема «Исповеди». Наконец, становление моральной личности с помощью благодати — сквозная тема, проходящая через ту же «Исповедь», диалог «О свободном решении» и толкования на Послания ап. Пав - ла середины 390-х годов к антипелагианским трактатам. Концепция благодати и предопределения, переосмысленная впоследствии Лютером, позволяет видеть в Августине духовного предтечу протестантизма.

Другой «блок» проблем — теология и антропология в их историческом измерении, путь к «новому» человечеству, эсхатология и экклесиология — основной предмет трактата «О граде Божием». И здесь Августин во всех основных положениях — несомненный новатор.

Наконец, решение всех этих проблем было немысли - мо без особой методики толкования Писания. Эта своего рода теологическая герменевтика позволяла р а с с м а т р и - вать смыслообразы Писания как специфические «зна - ки» и извлекать из них богатейший набор ф и л о с о ф - ских, исторических и другого рода истин. Здесь особен-

Из всего сказанного ясно, что рассматривать учение Августина можно если не безграничным, то очень большим числом способов. Нам представляется весьма у д а ч - ной схема, по которой строится книга Э. Жильсона. Он выделяет в учении Августина три уровня: поиски Бога разумом (сюда мы бы отнесли то, что на отвлеченном философском я з ы к е называется онтологией, теологией и гносеологией), поиски Бога волей (этика, вообще антро - пология, отчасти история и эсхатология) и созерцание Бога в Его творениях (опять же онтология, но в ее эстетическом аспекте, учение о знаках и т. п. ). Мы будем руководствоваться этой схемой в самых общих ее ч е р - тах, но с учетом той градации основных идей, которая намечена выше.

В своих сочинениях Августин создал целостную и вполне законченную картину мироздания. Августинов-

лет — вплоть до XIII в., когда впервые появился сравнимый с ним авторитет, Фома Аквинский. Мы не ставим своей целью обозреть большинство пунктов этого необъятного учения и остановимся кратко лишь на самом важном.

3. Личность в ее абсолютном измерении. Познание и Богопознание. Путь познания есть для Августина восхождение разума, ведомого верой, к Богу. Фактически познание начинается с чувственного восприятия (так как Бог познается через Его творения — О Троице, 15, 6, 10) и как бы по ступеням поднимается к Истине. Первичный материал, воспринятый пятью чувствами, передается д а л ь ш е «по инстанции», некоему «внутреннему чувству» (sensus interior — понятие, возможно, заимствованное у Аристотеля (О душе, П 2, 427а, 1 - 1 6 ) через стоиков26); последнее способно оценить и упорядочить эту информа - цию. «Внутреннее чувство» контролирует не только пять внешних чувств, но и себя самое (О своб. реш., 2, 3, 8 - 5 , 12), а потому является основой интроспекции на психо-

«внутреннего чувства». Разум, в свою очередь, судит о себе сам (Там же, 2, 6, 13-8, 24). В силу этого ему непосредственно очевидно, что он существует. Разумное познание Августин передает через излюбленную мета- ф о р у зрения: разум есть «взгляд души» (О порядке, 2, 3, 10 и др. ).

26 Проблема использования Августином теоретического наследия

предшественников слишком сложна и обширна, чтобы ее можно было разбирать в данном очерке. Любопытно, однако, следующее. Начитанность Августина в философской и религиозной литературе была, безусловно, широка, но все же не настолько, чтобы поразить воображение. Для своих грандиозных и сложных построений он использовал, как это ни удивительно, сравнительно скромный материал. Большая часть сведений по истории античной философии (обширный обзор ее дан в 8-й книге трактата «О граде Божием») заимствована им у Цицерона, Сенеки, Апулея и других латиноязычных авторов. Сложные греческие тексты («Категории» Аристотеля, диалоги Платона, трактаты Плотина и Порфирия) изучались в латинских переводах. Латинских церковных авторов Августин знал очень хорошо. Греческих (например, Григория Назианзина, Василия Великого) читал опять же в латинских переводах; Оригена знал, скорее всего, в переводах Руфина и Иеронима.