Восточная литература на русском языке / Цзэн Пу - Цветы в море зла

Ли Хунчжан. Да, только он! Причем ему необходимо дать право решать вопрос о контрибуции или уступке земли. Конечно, это будут не переговоры между двумя равноправными государствами, а всего лишь соглашение с победителем у стен осажденного города! Можно представить себе, какие грандиозные потери нас ожидают!

На днях император специальным указом назначил Ли Хунчжана главой делегации, сняв с него все ранее наложенные взыскания, и сейчас диктатор севера обсуждает с князем Благонамеренным и другими основное направление переговоров. Канцлер Гао Янцзао и министр Гун Пин не пожелали участвовать в этом обсуждении, уподобившись человеку, который, заткнув уши, крадет колокольчик. Если бы Хэ Тайчжэню удалось наверстать хоть часть упущенного и одержать крупную победу, подобно Фэн Цзыцаю во франко-аннамской войне, нам было значительно легче вести переговоры!

— Я слышал, что ваши земляки из провинции Цзянсу устраивают сегодня прощальный пир в честь советников северного диктатора — Ма Чжунцзяня и У Чиюня. Вы тоже в числе хозяев? — спросил Вэнь Динжу.

— Да, я как раз собираюсь идти туда. С Ма Чжунцзянем я хорошо знаком и даже читал составленную им «Грамматику», а У Чиюнь, говорят, известный ученый. Он не только способный дипломат, но и большой специалист по западной философии. Необходимо пойти послушать, что они думают о нынешней обстановке!

Узнав, что Цянь Дуаньминь торопится на банкет, Вэнь Динжу не решился больше занимать его разговорами и, распрощавшись, удалился. Цянь поспешно облачился в красивое платье, предназначенное специально для приемов, приказал заложить коляску и направился к цзянсускому землячеству. Когда он приехал, столичные чиновники в парадных мундирах уже заполнили до отказа восточную гостиную, и Цянь Дуаньминь по очереди поздоровался с каждым из них. Вскоре привратник ввел двух долгожданных гостей. По умному, благородному лицу, стройной фигуре и черным усикам Цянь Дуаньминь узнал в первом Ма Чжунцзяня. Второй — с широким суровым лицом, большими ушами и пышной бородой,— вероятно, был У Чиюнем. Члены землячества заранее выбрали Цянь Дуаньминя распорядителем банкета, поэтому он поднес гостям чай, сказал несколько вежливых фраз и попросил всех пройти в

401

большой зал. Когда церемония с разливанием вина и усаживанием * была закончена и шум стих, Цянь взял слово:

—За последнее время уважаемый господин Ли Хунчжан немало потрудился на благо родины. Надеемся, что это не отразилось на его здоровье. Когда вы собираетесь поехать в Японию? Вся страна с надеждой взирает на вас!

—Положение на фронтах становится все опаснее. Каждый день промедления способен лишь увеличить наши потери! — ответил Ма Чжунцзянь.— Диктатор севера сам очень торопится с отъездом и думает выехать завтра, сразу же после аудиенции у императора.

—Весь народ считает мирные переговоры позорными! — воскликнул Чжан Цянь.— То, что диктатор не испугался общего мнения и решил ехать в Японию, со всей очевидностью доказывает, что он верный помощник государя и преданный сановник! Но есть ли уверенность, что в результате этих переговоров не будет поставлено на карту само существование государства?

—Сунь-цзы говорил: «Знай других, знай себя, и ты победишь во всех битвах»,— ответил У Чиюнь.— Разве господин Ли Хунчжан был против войны? Но для войны нужны силы, а диктатор понимал, что у нас их недостаточно, в то время как у японцев их избыток. Он не пошел вслед за невежественными и надменными людьми, которые недооценивали силы врага и легкомысленно настаивали на войне. Исход военных действий подтвердил правильность его точки зрения, однако господин Ли Хунчжан превыше всего ставит интересы отечества и поэтому забыл о нанесенных ему обидах. Обстановка сейчас такова, что мы рады каждому, даже маленькому достижению. О какой уверенности тут может идти речь?!

—Диктатор севера прилагал большие усилия к созданию флота и после маневров представил императору радостное донесение! — возразил чиновник Гун Гунфу.— Кроме того, действующие войска состояли преимущественно из отборных бойцов хуайской армии. Так почему же они были разбиты? Ли Хунчжан, считающийся талантливейшим полководцем, командовал всей армией, и за ее боеспособность он, казалось бы, должен нести некоторую ответственность!

Ма Чжунцзянь улыбнулся:

— Дорогой Гунфу, ты ведь сам все прекрасно знаешь. Разве военные ассигнования не расходовались из

402

года в год на другие нужды?! Разве диктатор не заявлял, что ему не хватает отпускаемых средств?! Разве поражения не связаны с недостатком оружия?! Да, в военных делах мы постоянно испытывали помехи! Когда вернешься домой, можешь спросить об этом у своего деда, министра Гун Пина. За сложившуюся ситуацию должен нести ответственность каждый, и господин Ли Хунчжан от своей доли не откажется!

— Я не собираюсь защищать Ли Хунчжана,— возмущенно вставил Инь Цзунъян,— но меня удивляет одно: всего несколько месяцев назад все как очумелые вопили о войне. А сейчас, когда мы потерпели поражение, каждый кому не лень ругает диктатора севера! Мне кажется, что причину нашего провала нужно искать не в Тяньцзине *, а в столице. Господин Ли Хунчжан, отличающийся дальновидностью, еще в мирное время предлагал реорганизовать вооруженные силы. Но что он мог сделать, когда чуть ли не каждая его смета встречала отпор со стороны Палаты внешних сношений и министерства налогов?! Когда японцы потопили корабль «Высокий взлет», диктатор просил выделить средства для приобретения оружия и советовал закупить в Южной Америке эскадру броненосцев, но ему, как всегда, отказали. А сейчас эти люди говорят: чтобы разгромить крошечную Японию, было вполне достаточно тех приготовлений, которые сделал Ли Хунчжан. Они, видно, забыли, как некогда сами выступали против его предложений! Подумайте, господа, разве диктатор севера заслужил эти упреки?

Ми Цзицзэн, чувствуя, что разговор все больше и больше принимает характер дискуссии, вовсе не приличествующей правилам приема гостей, выступил с примирительной речью:

— Зачем вспоминать прошлое? Каждый несет за него ответственность. Вы совершенно правы, господин Ма Чжунцзянь! Мы надеемся, что диктатор забудет старые обиды и спасет Китай от опасности, а вы, господа Ма и У, поможете ему в этом. На нынешнюю миссию господина Ли Хунчжана взирает с надеждой весь четырехсотмиллионный китайский народ. Осмелюсь поднять бокал за процветание и счастье Китая! За счастье диктатора севера и вас обоих!

Он поднялся и осушил бокал. Все последовали его примеру. Ма Чжунцзянь и У Чиюнь, воспользовавшись случаем, распрощались и, покинув цзянсуское земля-

403

чество, поспешили на следующий прощальный пир. Устроители банкета также разошлись по домам. Здесь наше повествование пойдет по двум линиям: сейчас мы временно оставим в покое столичные дела и расскажем, как диктатор севера вел переговоры о мире.

После многочисленных прощальных визитов советники Ма и У вернулись в храм Мудрости и добра, где находилась временная ставка Ли Хунчжана. Надвигались сумерки. Слуги, стоявшие у ворот, при виде советников приблизились к ним и доложили:

— Диктатор только что вернулся и ждет вас для беседы!

Советники зашли к себе, переоделись и направились в кабинет начальника.

Тот с суровым видом сидел за письменным столом и, пощипывая седую бородку, колючими глазами просматривал телеграммы. При виде вошедших он чуть кивнул головой и сделал рукой неопределенный жест, видимо, приглашая садиться.

—Сегодня я изложил все свои соображения князю Благонамеренному,— начал Ли Хунчжан, продолжая читать телеграммы.— Прежде всего я попросил его не сравнивать предстоящие переговоры с соглашением, положившим конец франко-аннамской войне. На этот раз любое результативное решение наверняка вызовет ярость десятков тысяч, но я исхожу из требований момента и не собираюсь, подобно столичным болтунам, заигрывать с общественным мнением. Это они в погоне за славой способны забывать о главной цели! На это

япопросил князя Благонамеренного обратить особое внимание. Кроме того, я выразил желание взять с собой в качестве советника своего старшего сына и просил князя доложить об этом императору. К счастью, князь человек умный и быстро на все согласился. Завтра мы непременно должны покинуть столицу. Отправьте телеграммы инспектору провинции Ло Цзичэну и начальнику области Цзэн Шуньсуню — пусть приготовят для нас морской корабль. По прибытии в Тяньцзинь мы сразу же отправимся в путь. Медлить больше нельзя!

—Форма наших верительных грамот передана Ито Хиробуми через американского посланника Денби,— напомнил У Чиюнь.— Не следует ли нам подождать ответа, чтобы узнать, устраивает ли она японцев?

—Ответная телеграмма только что пришла. Ито Хиробуми доложил о форме верительных грамот япон-

404

скому микадо, и тот остался доволен. Для ведения переговоров в Симоносеки микадо уже назначил полномочными представителями главу кабинета министров Ито Хиробуми и министра иностранных дел Муцу Мунэмицу. Они должны ждать там нашего прибытия.

— А я как раз хотел сообщить вашему сиятельству, что от наблюдателя Фостера получена телеграмма! — воскликнул Ма Чжунцзянь.— Он сообщает, что уже зафрахтовал для нас два судна: «Справедливый» и «Верный» и запрашивает о дате отплытия.

Внезапно на лице диктатора появилось недоуменное выражение.

— Смотрите, какое странное анонимное письмо! — сказал он.

Советники разом вскочили. Перед Ли Хунчжаном лежал лист тонкой шелковистой бумаги с черными клетками, на которой ломаным китайским языком было написано:

«Китайский полномочный посол! Ты помнишь Кояму Сэйносукэ? Сэйносукэ умер, а ты еще живешь! Берегись!

Двадцать восьмой год Мэйдзи, одиннадцатое февраля».

На конверте стоял точный обратный адрес: «Япония, префектура Гумма, уезд Оараки, деревня Осима». Не было только имени адресата.

Ма Чжунцзянь и У Чиюнь долго ломали голову, но не могли придумать никакого объяснения. Диктатор распушил бороду и усмехнулся:

— Снова выходка какого-то японского хулигана! Я семидесятилетний старик, мне давно безразлично, жить или умереть. Пусть поступает как ему вздумается, а мы будем заниматься своим! — Он отшвырнул письмо.

Быстро прошла ночь. На следующее утро Ли Хунчжан получил инструкции от вдовствующей императрицы и государя, а затем вместе с сопровождающими сел на специальный пароход и отплыл в Тяньцзинь, где не стал долго задерживаться. Его сын, наблюдатель Фостер, советники и сам диктатор разместились на корабле «Справедливый». Остальные сопровождающие и переводчики заняли «Верный».

Это случилось двадцатого февраля 1895 года. Небо было обложено мрачными тучами, бушевала вьюга. Но когда через три дня корабли достигли Симоносеки, их встретило ясное солнечное утро. Специальный предста-

405

витель японского министерства иностранных дел поднялся на палубу, чтобы приветствовать китайскую миссию. Он сообщил, что Ито Хиробуми и Муцу Мунэмицу уже ждут их и что местом заседаний избран ресторан «Весенний парус». Ли Хунчжан тотчас отправил своего сына Ли Иньбая и наблюдателя Фостера на берег, чтобы они договорились с Ито Хиробуми и Муцу Мунэмицу о первом заседании. На следующий день он вручил верительные грамоты и переехал в отведенную ему резиденцию.

Через два дня, когда начались официальные переговоры, диктатор севера прежде всего потребовал прекращения войны. Однако Ито Хиробуми стал шантажировать его, выдвинув в качестве условия временное размещение японских войск в Тяньцзине, фортах Дагу и заставе Шаньхайгуань. Несмотря на энергичные протесты диктатора, тот не уступал. После окончания третьего заседания — это было двадцать восьмого февраля примерно в четыре часа дня — Ли Хунчжан, весь пылая от ярости, вышел из ресторана «Весенний парус». Ему вспомнилось, как гордо он держал себя с Ито Хиробуми в 1885 году, во время заключения тяньцзиньского договора, и до какого унижения докатился сейчас. Да, их роли переменились! Проведя всю дорогу в размышлениях, диктатор неожиданно поднял голову и увидел, что лучи заходящего солнца озаряют ворота его резиденции, наполняя все вокруг бледным печальным светом. Ли Хунчжан не удержался от тяжелого вздоха. В этот самый момент от толпы отделился какой-то юноша и бросился к его паланкину. Раздался гулкий звук, толпа забурлила, паланкин остановился. Диктатор почувствовал какую-то странную боль в левой щеке, пощупал — она оказалась вся в крови. Он понял, что ранен. Воистину:

Не безраздельно ль правит в Поднебесной Лукавая и хищная лиса?

Что потрясло посланника Китая, Как гром, загрохотавший в небесах?

Если хотите знать, остался ли диктатор севера жив, прочтите следующую главу.

406

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

БРАТЬЯ РАССТАЮТСЯ, И САМУРАЯ ИДЕТ НА СМЕРТЬ. СЛОВНО ГРОМ СРЕДИ ЯСНОГО НЕБА, РАЗРАЖАЕТСЯ БУРЯ РЕВОЛЮЦИИ

Мы остановились на том, что, подъезжая к своей резиденции после очередного заседания, Ли Хунчжан был ранен неизвестным юношей, отделившимся от толпы. Теперь читателя прежде всего, конечно, волнуют три вопроса: остался ли диктатор жив, кто в него стрелял и с какой целью? Но я прошу читателей извинить меня за дерзость, ибо я хочу временно оставить все эти важные проблемы неразрешенными и рассказать об одной крестьянской семье, затерявшейся на далеком и гористом японском островке.

Все предки этой семьи издавна занимались земледелием. В последнем поколении осталось только двое братьев, родители которых умерли. Поскольку братья совершенно не были похожи на остальных жителей деревушки, односельчане прозвали старшего Старшим безумцем, а младшего — Младшим чудаком. Дело в том, что они обладали разными характерами и резко выраженной индивидуальностью. Старший был очень умен, но ум его, к сожалению, перелился через край: в каждом слове или поступке у него неизменно проскальзывало нечто безумное. Однако это было не обычное, а какое-то странное безумие. Он сам часто говорил:

— Мой мозг совершенно пуст. Я способен лишь схватить чужую хорошую мысль и тут же усердно начать ее осуществлять. А брат мой очень глуп, только эта глупость неожиданно превратилась в гордость. Конечно, не в хорошую гордость, а просто в тщеславие!

Или:

— Мой взгляд напоминает натянутую нить: я смотрю только вперед, а на то, что делается вокруг, мне наплевать!

Таким образом, братья оказались совсем разными, соответственно природным качествам характеров. Но было между ними и общее: они выросли на берегу моря, среди страшных бушующих волн. Это сделало их исключительно храбрыми и равнодушными к смерти.

Даже пороки у братьев были различны. Первый любил вино и слыл героем среди пьяниц. Другой обожал азартные игры и превратился в завсегдатая игорных домов.

407

Подумайте сами: если каждый из них обладал подобными талантами и честолюбивыми стремлениями, что мог значить для них жалкий клочок тощей земли, доставшийся им от предков? Разумеется, землю они запустили, а вскоре вообще перестали ее обрабатывать и начали искать себе занятие по своим склонностям. Старший стал неизменным участником воинственных плясок в деревенских кабаках, а затем перебрался в Токио и поступил комическим актером в Императорский театр. Младший сначала работал слугой в игорном доме соседнего села, но вскоре старший брат вызвал его в столицу и помог устроиться управляющим в рулетку.

Рассказывал я долго, а кто эти братья, так вам и не объяснил! Старшего брата звали Кояма Сэйносукэ, а младшего Кояма Рокуносукэ. Оба они были уроженцами японской деревни Осима из префектуры Гумма.

Хотя в Токио им и удалось найти работу, однако настроение у них сейчас было совсем не то, что при выезде из родной деревни. Тогда они были полны надежд, а сейчас, едва сделав первый шаг в обществе, где, словно на фронте, шла непрерывная борьба, увидели вокруг себя неисчислимые полчища конкурентов и почувствовали, что второго шага им, пожалуй, сделать уже не удастся. Ежемесячный заработок братьев был так низок, что они не могли удовлетворить даже своих заветных желаний: выпить вина или поиграть в карты. Незаметно ими овладело унылое разочарование.

В довершение ко всему Сэйносукэ получил жестокий урок за свою невоздержанность. Он жил один в общежитии театра и однажды, напившись пьяным, легкомысленно прижал в углу служанку Ханако. Она была глуповатой, распущенной девкой, к тому же страдавшей наследственным сифилисом. Собственно, Сэйносукэ знал об этом, но Ханако сказала ему, будто уже вылечилась. Протрезвившись, Сэйносукэ горько раскаивался, но было уже поздно. Вскоре симптомы болезни дали себя знать. Встревоженный Сэйносукэ несколько раз ходил к врачу, выбросил на лечение немало денег, но все без толку.

Ему и так трудно было жить, а тут еще прибавилась болезнь. Немудрено, что Сэйносукэ стал роптать на свою судьбу, а пуще всего на Ханако, которая воспользовалась случаем и соблазнила его. Между тем глупая девица хотела продлить испытанное удовольствие, и это злило его еще больше. Каждый раз он отпускал ей пинок или

408

пощечину, что приводило Ханако в искреннее недоумение.

Однажды глубокой ночью, когда в общежитии было уже тихо, Сэйносукэ лежал на циновке и стонал от боли. Долго он ворочался, но заснуть никак не мог, и на ум ему вдруг пришла злая мысль:

«Почему я, никогда до того не знавший женщин, заразился этой грязной болезнью? Почему я, такой веселый, должен страдать? Сейчас никто не знает, что

язаболел, а когда узнают, меня будут не только высмеивать, но и презирать! Ведь я еще не любил!.. Что, если

ядействительно полюблю и никто не ответит на мое чувство? Да и сам я не посмею кого-либо обманывать своей любовью! Выходит, всю мою славу, все счастье одним движением руки погубила Ханако. А ведь ею руководила только плотская похоть, необузданное желание выманить у меня деньги. Из-за них она довела меня до такого состояния! Я, умный человек, попался на удочку глупой бабенки, стал жертвой презренной развратницы! Не могу спокойно вспомнить о ней. Она мой единственный кровный враг! Если во мне осталась еще хоть капля мужского, я должен отомстить. Я должен убить ее!»

Он стремительно поднялся с циновки, нащупал на столе кинжал, которым часто пользовался во время театральных постановок, и, не одеваясь, бросился к двери. Тихонько открыв ее, он ощупью пробрался на нижний этаж, где жили служанки. В лунном свете, который лился из окна, он узнал комнату Ханако и на цыпочках подошел к ней. Свет блеснул на лезвии ножа. Он толкнул дверь — она оказалась незапертой — и, стиснув зубы, хотел было перешагнуть порог. Внезапно в лицо Сэйносукэ ударил порыв холодного ветра, и он вздрогнул от испуга. Его разгоряченное лицо стало медленно опускаться вниз, рука с занесенным кинжалом бессильно поникла.

«Зачем я пришел сюда? — спросил он себя, словно очнувшись.— Убить ее? Но ведь убийство — преступление, а убийца — злодей. И вообще, следует ли убивать Ханако? Ведь она искала встреч со мной не сознательно, а повинуясь непреодолимому влечению. Болезнь, которой она меня наградила, досталась ей от родителей. Она только жертва и не нарочно погубила меня. А к радости, к деньгам стремится каждый!

Если считать Ханако преступницей, тогда всех на

409

свете следует перебить! Ханако — не Христос, чтобы одной нести наказание за грехи всего человечества! Она не заслуживает смерти, и тем более смерти от моей руки! Зачем я должен был напиться? Почему я не мог сдержать себя? Я прекрасно знал, что совершаю ошибку, и все-таки лез на рожон! Без любви удовлетворять свою похоть — значит оскорблять женщину. Болезнь — возмездие! Она отомстила мне, какое же право я имею мстить ей?!»

Сэйносукэ понуро поплелся в свою комнату. Швырнув кинжал на стол, он бросился на циновку и зарылся с головой в одеяло. Он чувствовал себя неотмщенным, поэтому гнев его не проходил, а сердце словно жгли огнем. Ему казалось, что жизнь не имеет никакого смысла, во всяком случае такая жизнь, как у него! Некуда скрыться от болезни, нищеты, насмешек. Нет сил бороться против всеобщего презрения и ненависти. Долго он размышлял и наконец пришел к выводу, что есть только один путь, только один способ избавиться от всех несчастий. Что же это за путь, что за способ? Смерть! Значит, сразу наложить на себя руки? Нет, пока еще нельзя: он слишком любит своего брата Рокуносукэ. Надо сначала повидаться с ним, дать ему несколько советов, а умереть не поздно и завтра!

Всю ночь Сэйносукэ думал и не сомкнул глаз, а едва настало утро, торопливо помылся и поспешил в дом Рокуносукэ. Тот был еще в постели. Разбуженный внезапным появлением брата, он вскочил и пробормотал:

— Наверное, уже поздно? — Он взглянул на часы и удивленно воскликнул: — Ой, еще и семи нет! Брат, что случилось? Почему ты так рано?

Но тут, при свете утреннего солнца, он увидел мертвенно-бледное лицо Сэйносукэ, который с опущенной головой и сдвинутыми бровями молча упал в плетеное кресло.

— Что с тобой? Что с тобой? — вскричал Рокуносукэ, и сердце его учащенно забилось.

До свидания с младшим братом Сэйносукэ хотел многое сказать ему, но сейчас, когда они увиделись, слова точно застряли у него в горле. Лишь по прошествии некоторого времени, побуждаемый испуганными вопросами Рокуносукэ, он, заикаясь, рассказал о событиях вчерашней ночи. Сначала он хотел умолчать о своем намерении покончить с собой, но известно, что в критические моменты язык не слушается, и он неволь-

410