5. Средний класс и третья сила

Приглядимся внимательнее к «подлому» сословию — к рядовым советским гражданам. Хрущевские реформы сильно ограничили сферу распространения принудительного (рабского или крепостного) труда. Теперь и в городе, и в деревне господствовал труд наемный. Право по собственному выбору менять место работы на то, где тебе больше заплатят и создадут лучшие условия, — фундаментальное право человека, которое лежит в основе всех современных прав и свобод. Оно подрывало древние устои политархии — и неизбежно вело к росту благосостояния и самосознания трудящихся. В 60–70-е годы медленно, но верно в стране формировался своеобразный госкапитализм — и нечто вроде «среднего класса».

В современной социологической литературе этот термин сплошь и рядом употребляют именно для того, чтобы фальсифицировать реальную структуру общества. Никаким классом (с точки зрения строгого определения слова «класс») «средний класс» не является. Но в конкретной истории мы вынуждены пользоваться, наряду со специфической терминологией, и такими обтекаемыми формулировками, как, например, «верхи» и «низы», которые применимы и к современной Франции, и к римской Галлии. Таким же образом можно выделить и промежуточные слои. Писал же Ю.Я. Перепелкин о «средней прослойке» древнеегипетского общества, выделяя те периоды, когда ее численность и благосостояние росли:

«вместе с ремесленниками подняли голову и другие рядовые египтяне, в том числе разные мелкие служащие. Памятники их мы встречаем на каждом шагу»[17].

Более-менее обеспеченные и образованные слои советских трудящихся тоже «подняли голову». Они сознательно ориентировались на западные потребительские (и не только потребительские) стандарты, и по целому ряду показателей разрыв между Востоком и Западом был не так уж велик. С другой стороны, уравнительные идеалы, которые советская бюрократия унаследовала от революционеров-романтиков, да так и не смогла окончательно преодолеть, способствовали у нас стиранию классовых различий между нечиновным «средним классом» и номенклатурой не самого высокого полета. Зачастую они отдыхали на соседних (типовых) дачах, жили в стандартных квартирах (воспетых в фильме «Ирония судьбы»), ездили на одних и тех же машинах, записывали на одинаковые магнитофоны одни и те же песни Высоцкого, дети их сидели рядом за партами (кстати, ситуация в истории не столь уж редкая: вспомните «Семерых самураев» А. Куросавы или князя Мышкина, который жил совсем не по-княжески, а как нормальный разночинец).

Целый ряд факторов, прежде всего экономических, способствовал росту оппозиционных настроений в этой среде. В.Т. Рязанов указывает на середину 70-х годов как на рубеж, с которого начинается падение темпов технического развития — хотя по Индексу развития человеческого потенциала (синтетический показатель, применяемый ООН для сопоставления уровня развития разных стран) СССР в 1987 г. еще занимал вполне пристойное 26 место в мире (США — 19-е)[18]. «Застой» в экономике и шаманство в идеологии похоронили тот социальный оптимизм, которым были отмечены ранние героические утопии братьев Стругацких и «коммунарские» эксперименты С. Л. Соловейчика в педагогике. Молодежь запела «злые песни» (Б. Гребенщиков). Но мы должны правильно понять характер тогдашнего нонконформизма, чтобы лозунги и настроения последних лет не переносились в прошлое, в совершенно иную общественную атмосферу, и тогдашние кумиры не представали ярыми антикоммунистами, вроде нынешней В. Новодворской. На самом же деле у В. Высоцкого любимыми героями были «Ленин и Гарибальди», зрители Театра на Таганке «хохотом встречали сцену, где деятели Временного правительства высаживались на ночные горшки»[19], Б. Гребенщиков в самиздате 80-х годов называл себя «советским рокером»[20]. Предвыборный митинг 1989 г., один из тех, на которых формировалась «ДемРоссия», — над ним развевается красное знамя, лозунг: «Земля — крестьянам, фабрики — рабочим, власть — Советам на деле!»[21]. До самого конца последнего советского десятилетия — до самого своего конца! — демократическое движение не было ни антисоветским, ни антисоциалистическим. Правильнее всего определить его как антиноменклатурное. Люди выражали недовольство «буфетом, для людей закрытым»: монополиями и привилегиями номенклатуры (особенно высшей) во всех сколько-нибудь значимых сферах, от распределения квартир до искусства, где не закон, а личный вкус конкретного первого секретаря определял для миллионов горожан, какие песни им слушать и какие книги читать. К той борьбе с привилегиями, которая развернулась в конце 80-х, впоследствии попытаются приклеить афоризм П.П. Шарикова «все отнять и поделить», чтобы примитивизировать и опошлить эфемерную российскую демократию. На самом же деле требование «Долой привилегии!» — совершенно естественное, не случайно оно в той или иной форме повторяется во всех буржуазно-демократических революциях (французская началась именно с того, что высшим сословиям предложили заплатить налоги наравне с прочими гражданами). При этом главными идейными противниками оказывались — опять-таки совершенно естественным образом, — не романтические большевики из пьес М. Шатрова и из песен Б. Окуджавы, а новейшая генерация бюрократов, циники и взяточники, воспитанные брежневским «застоем» и в коммунизм верившие не больше, чем в Будду.

По-настоящему антисоветские лозунги и речи, исполненные враждебности не к конкретным правителям, а к собственной стране, впервые прозвучат на «тусовках» политических маргиналов («Памяти», «Демсоюза», прибалтийских ветеранов СС), но будут быстро подхвачены… Кем?

Тут-то мы и подошли к главному вопросу, который ставит перед историками Перестройка 1987–1991 гг. Легальное демократическое движение в политике вызвал к жизни М.С. Горбачев, когда через партийные СМИ обратился за помощью к широкой «общественности». Но в движении этом «смешались две натуры»: собственно демократия и то, о чем предупреждал Л.Д. Троцкий. Понятно, что речь идет о тенденциях не просто различных, но взаимоисключающих, антагонистических. Черный юмор истории заключался в том, что номенклатурная приватизация выросла из демократии как кукушонок из чужого гнезда. Б.Н. Ельцину не пришлось создавать собственной политической организации — все, что нужно, он получил в наследство от А.Д. Сахарова. Сейчас мы не будем углубляться в вопрос о том, насколько реален был демократический вариант — многоукладный «социализм с человеческим лицом» — и в какой именно модификации, шведской или китайской. Важно, что его подменили еще на стадии рассмотрения.

Весной 1991 г. в «Литературной газете» — интересная дискуссия о «третьей силе».

Владимир Соколов: «В действие вступает истинная третья сила — предприниматели.… Это очень серьезные люди, у которых лишь теперь развязываются руки (раньше именно их закон беспощадно карал за инициативу). И у этих людей весьма серьезные возможности, которые по ходу кризиса превращаются в инструменты реальной власти — дать или не дать сырье, товары, деньги, теперь и продовольствие. Социалистические служаки-плановики в этом сословии за шесть лет изрядно вывелись, а устояли умные, изворотливые, предприимчивые. Появились куда как напористые молодые рыночники вроде Артема Тарасова, да и “промноменклатура” стала иная — возьмите того же Владимира Каданникова, генерального директора ВАЗа» (Литературная газета, 17.04.1991, выделено мною — И.С.).

Читайте источники внимательно! Формулировка «в этом сословии» явно относится не к фермеру и не к мастеру, который тайно шил джинсы, а при Горбачеве попытался оформить это занятие через кооператив. «Очень серьезным предпринимателям», вышедшим из сословия «служак-плановиков», оказывается, выгоден кризис. Выгоден голод! Характерны и конкретные примеры для подражания, приведенные автором старой статьи, — в свете того, как в дальнейшем складывались биографии А.М. Тарасова и В.В. Каданникова[22].

Другой участник дискуссии в «ЛГ» Андрей Бунич писал примерно о том же, терминология отчасти совпадает: «предприниматели», «изворотливые».… Но эмоциональный фон несколько иной.

«Под консерваторами ныне понимают партийно-правительственный аппарат, ВПК, армию, КГБ. Но так ли однородна эта масса? Ведь некоторую ее часть уже смело можно именовать предпринимателями.… Эти люди, которые принадлежат к наиболее изворотливой и коррумпированной части бюрократии, всецело на стороне рыночных преобразований. Сегодня они от всей души выступают за ускоренную приватизацию, либерализацию цен, свободу торговли.… Они активнее всего в тех отраслях, которые связаны с легкими путями обогащения.… Очевидно, что особых умственных затрат такие комбинации не требуют.… Бюрократам-предпринимателям хотелось бы представить их конфликт с обществом как борьбу с темной и тупой силой реакции. На самом деле мы видим попытки малочисленной еще группы оборотистых дельцов, опьяненных первыми успехами в рыночной стихии, оттеснить другие слои гос- и партаппарата, другие иерархические структуры, чтобы захватить экономическую и политическую власть целиком» (Литературная газета, 5.06.1991, выделено мною — И.С.).

Естественно, подобную программу нельзя было провозглашать с митинговых трибун и по телевизору. Поэтому «третья сила» мимикрировала. Более-менее точно воспроизводила за недобитыми диссидентами их риторику, благо, это было нетрудно, и «тупая сила реакции» действительно давала о себе знать. Но для «изворотливых» комсомольских работников обычно был характерен показной, утрированный радикализм с выдвижением требований либо невыполнимых, либо вообще бессмысленных. Чем успешнее складывалась их прежняя карьера в ЦК или, например, на кафедре «организации и методов управления общественным производством», тем громче они теперь проклинали «коммунистов», прекрасно — не понаслышке — зная, что к реальным механизмам власти и собственности в СССР идеи Карла Маркса имели примерно такое же отношение, как Евангелие к феодализму.

Момент истины наступил, когда все права человека (вместе с экономикой и экологией) оказались подменены: в республиках — национализмом, в Москве — вовсе уж бредовым призывом к «независимости России» от некоего «Центра», то есть от самой себя. Единственный реальный смысл нового курса заключался в перераспределении власти и собственности от «союзной» бюрократической группировки к «российской», от ставропольского партийного лидера М.С. Горбачева — к его свердловскому коллеге Б.Н. Ельцину, от В.С. Павлова (бывшего министра финансов в правительстве Н.И. Рыжкова) к И.С. Силаеву (бывшему заместителю того же Н.И. Рыжкова в том же самом правительстве). А чтобы люди не понимали, что перед ними разыгрывается, сцену увешали разнообразными триколорами и антикоммунистическими лозунгами, один другого радикальнее.