1. Социальная анатомия для I курса

Здесь я должен извиниться перед читателем за то, что вынужден объяснять элементарные вещи. Если бы статья по конкретной медицинской проблеме начиналась с обстоятельных рассуждений о важности анатомии — да, уважаемые коллеги, что ни говорите, а без знания анатомии нельзя быть настоящим врачом… и т.д., и т.п., — наверное, уважаемые коллеги решили бы, что автор статьи сам нуждается в помощи специалиста. В том, что врач должен знать анатомию, и так никто не сомневается. Ее преподают на I курсе, а основы — еще в средней школе. Зачем ломиться в открытую дверь? Но представьте себе, что медицина отдана на откуп «экстрасенсам», в институтах — виноват, университетах и академиях — студенты изучают «астральные тела» и «биополя»… Как вы считаете, лет через 10 такой «реформы» — стоило бы напомнить о научном подходе к человеческому организму? Наверное, стоило бы.

Это не полемическая гипербола, а довольно точная аналогия. Можно танцевать от того уровня образования по общественным наукам, который был доступен среднему интеллигентному человеку в СССР. При Горбачеве он нас уже не устраивал. Не устраивала схоластика, расползавшаяся порою на целые учебные курсы («экономика социализма»), резали глаз «белые пятна» — сюжеты, закрытые для публичного обсуждения. Недостатки исправляли, печатая массовыми тиражами сочинения серьезных исследователей, особенно те, которые плохо вписывались в старые цензурные правила. Но горбачевская перестройка оказалась недолговечна. В 90-е годы под тем же вроде бы лозунгом — «преодоления тоталитарных догм» — организуется крестовый поход против исследовательской методологии как таковой. Направления удара можно проследить по школьным учебникам и пособиям для учителей[3]. Общественные дисциплины оказались отброшены на до-научный, средневековый уровень.

А ученый не может изучать «социальный организм», не разобравшись в его устройстве. Такое единогласие, как в настоящей, медицинской анатомии, между историками, конечно, недостижимо. Но добросовестные варианты социальной стратификации (о недобросовестных — разговор отдельный), как правило, расходятся в деталях, а не по существу, поскольку основаны не на авторском произволе, а на реалиях соответствующей эпохи, запечатленных в источниках.

Подчеркиваю кое-что из элементарного, но за 10 лет подзабытого. Социальная структура определяется объективно сложившимися отношениями власти и собственности. А власть и собственность с момента возникновения и по сию пору — две стороны одной медали. Чтобы homo sapiens признали за одним из собратьев право на материальные блага, заведомо и многократно превышающие его личную потребность, тем более — право на труд других людей, этот избранный homo должен заговорить с племенем как власть имеющий.

Не следует путать реальный социальный статус с формально-юридическим. Часто они совпадают, но не обязательно и не всегда. Княжеский тиун эпохи «Русской правды» мог быть холопом, но за убийство этого холопа была установлена двойная вира — 80 гривен, вдвое больше, чем за свободного человека или младшего дружинника, — сумма нереальная даже для зажиточной семьи. А.А. Зимин с полным на то основанием поместил тиунов — «судебно-административных чиновников» — на самый верх тогдашней иерархии[4]. Вообще формирование придворной аристократии из неполноправных категорий, из всякого рода «изгоев», отвергнутых собственными родовыми коллективами, и даже из рабов, — на ранних стадиях исторического развития — это скорее норма, чем исключение.

И собственность, с которой имеют дело историки, — это тоже не нотариально заверенная бумажка с печатью, а общественное отношение. Реальный собственник часто не совпадает с номинальным. Хрестоматийный и памятный любому советскому человеку пример — колхозы, на бумаге вроде бы кооперативные (т.е. принадлежащие коллективу колхозников), а по сути дела такие же государственные хозяйства, как и соседние совхозы. «Священная и неприкосновенная частная собственность» на средства производства — скорее мифологический образ, чем историческая реальность. Ближе всего к идеалу была, наверное, собственность феодальных баронов в эпоху раздробленности. А современный западный капиталист опутан, как Лаокоон змеями, множеством условий и регламентаций, нарушение которых немедленно ведет к разорительным судебным процессам, то есть к конфискации «священной и неприкосновенной».

Для чего я уточняю тонкости, вроде бы не имеющие прямого отношения к Российской Федерации? Ведь у нас не Швейцария, и собственник может безнаказанно рубить на своем участке не только деревья без разрешения местных властей, но и людей на мелкие части.

Смысл предостережений в том, что не существует универсальной линейки, с помощью которой можно было бы легко и непринужденно определять устройство любого социального организма. Приходится каждый раз работать с конкретными источниками, и заранее трудно сказать, какая их разновидность сыграет решающую роль. Ставится проблема: как изменился в Западной Европе и США социальный статус профессиональных преступников? Если заходить со стороны экономического «базиса», то статистика даст очень большой разброс результатов — рост наркоторговли с начала 70-х годов то ли в 30, то ли в 50 раз. Соответственно, объективность подсчетов может быть поставлена под сомнение. Но обратившись к такой субъективной сфере, как литература и искусство, мы увидим нечто несомненное. Уголовник стал героем в полном смысле слова, причем это не повстанец-мститель, как Роб Рой или Дубровский, а обычный грабитель, торговец наркотиками, наемный убийца — самое презренное существо с точки зрения любой традиционной морали (христианской, либеральной, социалистической). Конечно, отдельно взятый х/ф «Леон» можно считать фактом частной биографии, но если такие «Леоны» штампуются косяками, в них вкладываются огромные средства, обеспечиваются массовые тиражи (учитесь, детки, «делать жизнь с кого»), выдвиженцы криминального агитпропа, независимо от таланта, провозглашаются выдающимися мастерами искусств и т.п. — это уже общественное явление. Им должны заниматься не столько искусствоведы, сколько историки и социологи.