Красная весна Донбасса

С прискорбием хочу отметить, что все мы, ныне живущие — не более чем зерна в жерновах истории, тщательно и усердно перемалывающиеся сильными мира сего в муку. А уж из нее умелые историки-пекари чего только не готовят. Порой даже диву даешься, насколько конечный продукт не схож с изначальным. Будучи сегодня на одной из самых жарких «нив» современности, мне все же хочется написать о том, что было почти 100 лет назад, нежели оценивать происходящее здесь и сейчас. 12 февраля. Поистине судьбоносный для Донбасса день. 97 лет назад в Харькове было объявлено о создании Донецко-Криворожской Советской Республики (ДКСР). Событие важное для истории нашего региона не тем, что сегодня правооприемницей данной республики считает себя ДНР, а тем, что это был осознанный шаг рабочих Донбасса к социалистической модели устройства общества.

До сих пор в массовом сознании ДКСР — это некий кокон из мифов, которые 90 с лишним лет кропотливо плели советские агитпроповцы и украинские националисты. На мой взгляд, наиболее глубоким исследователем данной темы является донецкий историк и публицист Владимир Корнилов. В 2011 году одно из харьковских издательств опубликовало его 550-страничный труд «Донецко-Криворожская республика. Расстрелянная мечта». В вопросе истории ДКСР эту книгу невозможно обойти стороной. Правда, и рекламировать ее я тоже не собираюсь, ведь это не художественная литература, а историческая монография. Привыкшие к трехабзацным постам в ФБ или аффтер-эффектовским роликам на Youtube вряд ли осилят книгу, заполненную архивными записями, цитатами политических и партийных деятелей и выдержками из иностранных исследователей. Но с мифами нужно же как-то бороться? Зачастую причины происходящего сегодня находятся где-то в прошлом.

Итак, касаемо самого появления административной единицы ДонКривбасса. Конечно же, подобного национального образования никогда не существовало. История появления и дальнейшего существования экономически-территориального конгломерата ДонКривбаса связана не с большевиками, а… капиталистами. В то время, когда в Российской империи еще слыхом не слыхивали о чем-то вроде Украины (а было это в 1870 году), Петр Горлов выступил инициатором встречи горнопромышленников Юга. Предприятия Екатеринославской, Харьковской, части Херсонской губернии, а также Области Всевеликого войска Донского тогда считались промышленным Югом России. Встреча прошла. А через четыре года состоялся и первый съезд этих господ в Таганроге. Организация получила название Совет съездов горнопромышленников Юга России (ССГЮР). За 40 лет она стала наиболее значимой структурой нашего региона, влиявшей на промышленные решения в самом Петербурге. Именно в головы больших шишек из ССГЮР и пришла идея объединения промышленного Юга России в новую административную единицу. Причина до банальности проста — упрощение ведения предпринимательской деятельности. Дело в том, что предприятия этих магнатов находились в разных губерниях и областях, в каждой из которых действовали свои законы. У одного и того же промышленника могли быть: метзавод — в Енакиево, угольные копи — на земле Войска Донского (причем в десятке километров от завода), а железный рудник — в Екатеринославской губернии. Везде разные пошлины и бюрократические заморочки.

После Февральской революции 1917 года Российская империя стала трещать по швам. В Киеве среди интеллигенции проснулся довольно амбициозный сепаратистский дух. Настолько амбициозный, что удивил горнопромышленников (большинство из которых были даже не русскими по происхождению).

«Весь этот район (ДонКривбасс — авт.) как в промышленном отношении, так и географическом и в бытовом представляется совершенно отличным от Киева, — писал в Петроград в середине 1917 года председатель ССГЮР Николай Фон Дитмар. — Весь этот район имеет свое совершенно самостоятельное первостепенное значение для России, живет самостоятельной жизнью, и административное подчинение Харьковского района Киевскому решительно ничем не вызывается, а, наоборот, как совершенно не отвечающее жизни, такое искусственное подчинение только осложнит и затруднит всю жизнь района, тем более что это подчинение диктуется вопросами не целесообразности и государственным требованиям, а исключительно национальными притязаниями руководителей украинского движения».

И этой точки зрения держались не только горнопромышленники, но и все ведущие партии того времени в этом регионе — оба крыла РСДРП, эсэры, кадеты и даже анархисты. Все они рассматривали ДонКривбасс — как обособленную административную единицу единой и неделимой… России. И все выступали резко против сепаратизма киевских «самостийников» Центральной Рады. Почему? Ну, вот, к примеру, в 1897 году в Екатеринославе (Днепропетровск) украинцы составляли 15,8% населения, а русские — 41,8%. В Харькове украинцев было 26%, русских — 63%. Или вот Юзовка в 1917 году: 58,4% — русские, 13% — украинцы. Какие еще могут быть вопросы?

Как ни странно, но процесс «обособления» ДонКривбаса был связан не со стремлением отделиться от России, а наоборот — не потеряться в составе новоявленных «республик». Одной из важнейших инициатив снизу стал сбор 132 делегатов (представлявших 187 тысяч рабочих) от 48 Советов в Бахмуте 15 марта 1917 года. На нем были выдвинуты делегаты на первый съезд Советов Донецко-Криворожской области в Харькове, а также на Всероссийское совещание Советов в Петроград. Причем, большевиков на этом съезде было очень мало (а товарищ Артем тогда и вовсе пребывал в Австралии). В основном, это были эсэры и меньшевики. Инициатива структуры подчинения области «уездный — губернский — областной Совет — Петроград» шла от самих рабочих. Идея была подхвачена большевиками гораздо позже. Иными словами появление ДКР — вынужденная мера промышленного региона (области), которая исходила от «низов». Ни о каком отделении от Украины речь тогда не шла, поскольку на тот момент никакой еще Украины не было. Был намечающийся экономический кризис на промышленном Юге и политическая нестабильность в Петрограде. Первый съезд Советов рабочих депутатов Донецкой и Криворожской областей прошел с 25 апреля по 6 мая. Председателем Совета и исполкома был избран эсер Лев Голубовский.

Не буду долго вдаваться в перипетии властной борьбы, но чем ближе к октябрю, тем большую популярность среди рабочих ДонКривбаса начали приобретать большевистские идеи. Не последнюю роль в этом сыграла личность товарища Артема (Федора Сергеева) — сильного оратора, да и вообще незаурядного, как это бы сейчас сказали, общественного активиста. Кстати, большое влияние на него оказали французские анархисты, с которыми он в свое время общался в Париже. Другая сильная личность — Николай Руднев. Прапорщик (а позже и командир) 30 запасного пехотного полка, прибывшего в Харьков из Тулы. Этот человек стал основателем Красной Гвардии в Харькове (а позже и заместителем наркома ДКСР по военным делам). Газета «Пролетарий» так объясняла создание подобных дружин:

«Нужно оторвать солдата от картежной игры, орлянки и т.д. Поэтому организация должна озаботиться устройством клубов, популярных чтений, разумных развлечений для того, чтобы солдат мог найти для себя занятия, в которых он мог бы удовлетворить свои духовные потребности».

Дружины создавались не для захвата власти, а для охраны предприятий. Да и вообще солдаты рассматривались на съездах как равные рабочим.

Большевики же, прежде всего, думали о промышленности, а потом уже об армии. Тот же Артем являлся мощным администратором и ориентировался на построение социальной структуры, а не ведение войны. Войной занимались личности, подобные Антонову-Овсеенко. Стоит отметить, что параллельно с харьковскими большевиками, члены РСДРП (б) в Киеве также создавали свой «регион влияния», который еще в апреле включил Киевскую, Черниговскую, Подольскую, Волынскую, Полтавскую, Херсонскую и часть Екатеринославской губернии. Правда, на заседание парткома большевиков в Киев (15–17 апреля) прибыли представители только первых четырех губерний. Но вернемся к Харькову. 17 ноября 1917 Пленум облисполкома отверг III Универсал Центральной Рады, заявившей претензии на земли ДонКривбаса, и потребовал проведения референдума по вопросу самоопределения края. По всему Юго-Востоку будущей Украины местные советы выступили с требованием проведения плебисцитов по вопросу административной принадлежности их регионов к России. Поскольку III Универсал был открыто антибольшевистским, то киевские коммунисты вынуждены были бежать в Харьков. Естественно, Артем со товарищи не был особо рад такому повороту дел. По приезду киевляне сразу же подняли вопрос о совместных действиях. Большевики Харькова не только дали понять, что не рады гостям, но и предложили им искать себе жилье самим. В итоге киевляне несколько дней провели в… местной тюрьме. Ночевали там.

Почему харьковчане так себя повели? Потому что казачеству Всевеликого войска Донского не особо понравилось новая власть ДонКривбаса и в ноябре 1917-го они развязали кровавую бойню, нападая на предприятия и города Донбасса. Так будущая армия ДКСР прошла свое первое крещение — в битвах с «калединцовами». И Артему явно было тогда не до ЦИКУки (так именовали ЦИК большевиков Украины) с ее киевскими проблемами. Владимир Корнилов в своей книге пишет:

«Тогда выступил Артем, заявивший: “Живов говорит, что во время революции нельзя останавливаться на формальностях. У восставшего народа не спрашивают права на восстание. На Украине нет единой власти, есть только власть Советов, там, где рада их не уничтожила. Пусть ЦИК не авторитетен, но он представляет интересы трудового народа, и я буду его поддерживать в его борьбе за свободу. Идет классовая борьба и в этой борьбе Харьковский Совет должен поддержать ЦИК. Он не будет ему подчиняться, но будет помогать”».

Заметьте, ЦИК Украины да и Украина вообще обсуждалась без привязки к событиям в Харькове («не будет ему подчиняться»). Харьковцы по-прежнему не считали себя Украиной, а Цикуку, осевшую в Харькове, считали своеобразным «правительством в изгнании». Это-то отношение харьковчан к киевским собратьям и сыграет злую шутку со всем Юго-Востоком много позже. А «шутником» будет национал-коммунист Николай Скрипник — активный проводник политики украинизации УССР (а особо ее Юго-Востока) в 1920–30 годах.

Потом были победа над «калединцовами», Январское восстание на заводе «Арсенал», поход Муравьева на Киев, бой под Крутами (где, кстати, в большинстве своем сражались красногвардейцы ДонКривбаса) и установление красной власти в Киеве, после чего советское правительство Украины (Народный секретариат) возвратилось в «мать городов русских». Однако возвращусь немного назад. На III областном Съезде Советов в декабре 1917 произошла большевизация ДонКривбаса. Председателем Совета был избран Борис Магидов, а Президиума исполкома — Семен Васильченко. Оба — члены РСДРП (б). На этом же съезде должны были провозгласить и создание ДКСР, но из-за интервенции «калединцев» пришлось отложить этот вопрос на следующий съезд. И вот 12 февраля (по новому стилю) в Харькове на IV областном съезде Советов ДонКривбаса было объявлено о создании Донецко-Криворожской Советской Республики. Этот вопрос обговаривался одним из последних. Для большевиков более важным было рассмотреть вначале промышленные и социальные вопросы. Первые три дня Съезда (пять заседаний) были посвящены оценкам экономической ситуации Донецкого бассейна, касались теории и практики рабочего контроля и национализации промышленности.

«Провозглашение» отложили на последний день. Естественно, основная дискуссия развернулась между Скрипником и Артемом. Первый чуть ли не пламя изрыгал по поводу «выделения ДКСР в отдельную область». Оно и понятно — «скрипниковская» Украина на тот момент не особо была богата в промышленном плане. А значит, не имела достаточного количества пролетариата, на который ориентировались украинские коммунисты. ДонКривбасс нужен был Киеву чисто из электоральных соображений. Вот о чем говорил один из харьковских соратников Артема Михаил Жаков:

«Если политика Донецкого бассейна должно быть чему-то подчинена, то это, конечно, не случайным временным политическим задачам наших украинских товарищей, а политике промышленных центров севера. Донецкий бассейн важен прежде всего для судьбы всей Российской революции в целом».

Артем и его товарищи настаивал на существовании ДКСР как части Советской России. Подчеркну — именно Советской, о чем сегодня забывают многие деятели ДНР. В той дискуссии Артем и произнес свою знаменитую фразу по отношению к киевским большевикам и товарищу Скрипнику лично: «Сепаратисты не мы, а вы. Почему вы стремитесь к Киеву? Потому что Советская республика не по национальному признаку для вас более крепкий орех, чем национальная!».

IV областной съезд Советов ДонКривбаса насчитывал 72 делегата — 48 большевиков, 19 эсэров, 5 меньшевиков и 2 анархиста. Норма представительства Советов и порядок их избрания были тогда такими: крупные Советы, объединяющие 2–10 тыс. рабочих или солдат, получили 1 голос, остальные более мелкие Советы, должны были объединиться с коллегами для получения 1 голоса на всех. Официальные протоколы съезда утверждают, что за провозглашение ДКСР проголосовали ровно 50 делегатов (а это представители 100–500 тысяч рабочих и солдат). Не голосовали «обиженные» эсэры и меньшевики. Так что родителями ДКСР можно считать большевиков и анархистов (которых Владимир Корнилов упорно называет беспартийными, что, в принципе, недалеко от истины). Несмотря на это, обком ДКСР состоял из 7 большевиков, 3 эсэров и 1 меньшевика. Также в Совете народных комиссаров (Правительство) эсэрам были предложены три поста — комиссара земледелия, врачебно санитарных дел и по управлению недвижимым имуществом. Они отказались, ссылаясь, что ДКСР провозглашено без учета мнения крестьянства. Многие местные Советы (городские, районные) не только признали провозглашение ДКСР, но и выслали поздравления в Харьков.

Перед молодой республикой возникло много проблем, которые характерны и для нынешних событий. Крах промышленности, утрата транспортной инфраструктуры, нехватка продовольствия, безработица, дефицит наличных денег, отсутствие налоговой системы, разгул преступности и т.д. Тем не менее, за два «мирных» месяца Артем и СНК ДКСР сделали довольно много, чтобы поднять экономику ДонКривбасса. Эти люди думали прежде всего об экономике и стабилизации работы предприятий. Отдельный разговор о Южном Областном Совнархозе (фактический руководитель — Василий Бажанов), ставшим образцом управленческого органа в промышленной сфере чуть ли не для всей России. В его работе активное участие принимали и анархисты, которые продвигали идеи синдикалистского устройства работы предприятий. Совнархоз под руководством Бажанова осуществлял ссуды различным угольным и металлургическим предприятиям под гарантии их запасов сырья. Им же был создан специальный ликвидационный фонд, который перенаправлял шахтеров с «фиктивных» шахт (те, что в свое время создавались для выкачки из государства дотаций) на рудники, где не хватало рабочих рук. ЮОСНХ в такой тяжелой ситуации умудрился привлечь/заинтересовать инженеров (не особо-то пролетарскую категорию) к восстановлению угольных копей, а также организовал минимальные работы по разведке запасов угля в Донбассе. К апрелю 1918 года Бажанову на шахтах Макеевки даже удалось поднять производительность труда. Добыча здесь выросла с 60 до 92 тыс. пудов в сутки!

ЮОСНХ взял на себя не только координирующие функции ССЮГР, но и распределительные «Монотопа» (Совет по делам монополии торговли донецким топливом, которое создало еще Временное правительство) и «Югомета» (екатеринославскими рудниками занимался теперь отдел этого Совета). С металлургическими предприятиями ситуация была гораздо хуже, чем с угольными. В силу технических особенностей метзаводов, печи которых были остановлены. Однако реорганизация отрасли и подчинение предприятий одной структуре позволили решить и в этой сфере многие проблемы. Например, на Енакиевском метзаводе удалось увеличить производительность труда на 30–40%! Конечно, на предприятиях водились и меры экономии. В частности это касалось бензина и нефтепродуктов.

Еще одна проблема, с которой столкнулось правительство Артема — острая нехватка денег. Как она решалась? Некоторым городам пришлось выпускать что-то типа «новороссийского рубля» — боны. Практиковалось подобное в Славянске и Юзовке. Это были расчетные знаки, которые обеспечивались депозитами, хранящимися в местных отделениях Госбанка.

«Как обычно, самым радикальным оказались власти Горловки, которые под страхом наказания вынудили местных торговцев на протяжении трех дней выдавать гражданам все товары… бесплатно. В итоге значительная часть частных лавочников и кооперативов города разорилась»,

— пишет в своей книге Владимир Корнилов. Основным же видом наполнения бюджета ДКСР были налоги — единовременные и постоянные. К первым относились «ставки беспощадности», когда группа лиц (торговцев-спекулянтов, ростовщиков, капиталистов и владельцев фабрик/лавок/пароходов)должна была в течение нескольких дней выплатить крупную сумму (от десятков тысяч до нескольких миллионов рублей). Делалось это спонтанно и бессистемно. Наряду с этим вводились постоянные налоги — имущественный (платили его владельцы земельных участков, превышающих 25 десятин), «ценных бумаг» (платили владельцы акций/облигаций/векселей стоимостью выше 10 тыс. рублей), ресторанный (платили посетители ресторанов/кафе/гостиниц). Большевики заботились о том, чтобы зарплата рабочих не снижалась, а производство не прекращало субсидироваться. За это платили представители зажиточных классов.

Говорить о ДКСР можно долго. И о том, что их флагом был красный, а не триколор с черной полосой. И том, что был налажен диалог с крестьянством (даже отправлявшем хлеб красногвардейцам ДКСР на фронт). И о том, что 1% зарплат рабочие добровольно отчисляли на нужды школ, а образование населения стало одним из приоритетов Правительства Артема. И даже о том, что власти ДКСР сотрудничали с церковью, направляя в храмы и монастыри нищих и голодных. Итог республики был печален. Вынужденное под давлением российского ЦК большевиков присоединение к Украинской Советской Республике (хотя де-юре это так и не произошло вплоть до февраля 1919 года), интервенция войск УНР и Германии на территорию республики, эвакуация на Дон и расформирование постановлением Совета Обороны РСФСР (именно России, а не Украины).

Яркая, пламенная и насыщенная история ДКСР является одной из самых впечатляющих страниц истории Донбасса. И, на мой взгляд, она способна послужить хорошим примером для тех, кто «до основания разрушает мир насилия и пытается создать новый мир справедливости». Примером не только революционной борьбы, но и административного обустройства промышленного региона. Примером заботы о рабочих, предприятиях и мирном будущем. А что касается Артема, то тут я дам слово Владимиру Корнилову:

«Артем — это Че Гевара Юга России! Нужно всячески тиражировать этот образ, чтобы люди Юго-Восточной Украины понимали, что и в их истории есть герой, который им гораздо ближе, который гораздо ярче образов исторических персонажей, навязываемых в качестве героев нынешним школьникам, и, конечно же, по своей масштабности ни в какое сравнение ни идущий с какими-нибудь Цегельскими или Петрушевичами».

12 февраля 2015 г.

ИЗ СТАТЬИ Н. СПАССКОГО «КОМУ НУЖНО «ОТБЕЛИВАТЬ» БЕЛЫХ ГЕНЕРАЛОВ»

Белые генералы боролись за свои прежние сословные привилегии, усадьбы, поместья, за свои личные интересы, ничего общего не имеющие с интересами народа, да и отношения их с солдатами были весьма далекими от нормальных. Читаем в «Воспоминаниях и размышлениях» маршала Г.К. Жукова, участника Первой мировой войны с августа 1915 г.:

«...Что было характерным для старой царской армии? Прежде всего отсутствие общности и единства между солдатской массой и высшим офицерским составом... Офицеры и генералы, не знавшие, чем живет и дышит солдат, были чужды солдату. Это обстоятельство, а также широко распространенная оперативно-тактическая неграмотность высшего офицерского и генеральского состава привели к тому, что командиры эти, за исключением одиночек, не пользовались авторитетом у солдат...».

Руководители Белого движения для достижения своих целей даже согласились на оккупацию части России иностранными войсками. К февралю 1919 г. в России уже находились союзные войска общей численностью 202,4 тысячи солдат и офицеров, в том числе 44,6 тысячи английских войск; 13,6 тысячи французских; 20 тысяч японских; 42 тысячи чехословацких; 3 тысячи итальянских; 2,5 тысячи сербских. И при всей мощной поддержке Европы, США и Японии так и не смогли достичь победы.

Конечно, вся эта помощь была не задаром, одной шинели просто так не дадут, за это были обещаны концессии, возврат и расширение прежних активов, золото, нефть. Белые генералы готовы были даже пойти на сговор с извечными и недавними врагами России — немцами. Так, генерал Краснов в июле 1918 г. обратился с письмом к германскому кайзеру Вильгельму II со словами:

«...Почти за три с половиной года кровавой войны на полях Пруссии, Галиции, Буковины и Польши казаки и германцы взаимно научились уважать храбрость и стойкость своих войск и ныне, протянув руки друг другу, как два благородных бойца, борются вместе за свободу родного Дона...».

Немало было офицеров и генералов Белого движения, в том числе и генерал Краснов, которые потом надели гитлеровские мундиры и сражались с оружием в руках против своего народа. За предательство генерал Краснов был повешен вместе с Власовым и другими изменниками.

Да, верно, белые сражались против власти большевиков, но в действительности на фронтах Гражданской войны перед ними стоял народ. Не знаю, попался ли им хоть один настоящий большевик, но одно точно — белогвардейские отряды, колчаковская и деникинская контрразведки истребили тысячи крестьян и рабочих — вчерашних солдат Первой мировой войны, которую, как и русско-японскую войну, царское правительство проиграло.

Конечно, в царской армии было подавляющее большинство честных, храбрых солдат, офицеров и генералов, но высшее командование во главе с царем Николаем II в своем большинстве было бездарным. В ХХ веке царская армия проиграла все войны. Многие офицеры и генералы после революции перешли на сторону новой власти, в т.ч. и назначенный в мае 1917 г. Верховным главнокомандующим русской армией генерал Брусилов А.А., который после Октябрьской революции остался в Советской России, отклонив предложения белогвардейцев перебраться на Дон и принять участие в Белом движении. А.А. Брусилов занимал твердую и ясную позицию, он считал: «...Власть зависит от народа, а наши бывшие друзья живут прошлым и сражаются за прошлое, за свои личные интересы». В своих воспоминаниях он писал:

«Я подчиняюсь воле народа — он вправе иметь правительство, которое желает. Я могу быть не согласен с отдельными положениями, тактикой Советской власти, но, признавая здоровую жизненную основу, охотно отдаю свои силы на благо горячо любимой моей Родины... Власть зависит от народа, пусть народ и решает».

Красная Армия разбила белогвардейцев, победила в Гражданской войне, потому что ее поддерживал народ, который выдвинул из своей среды выдающихся народных полководцев, таких как Буденный, Чапаев, Щорс, Котовский и др. Они обладали доверием красноармейцев, силой убеждения и волей, здоровым крестьянским умом и умением побеждать. Именно русская деревня давала здоровых, крепких и выносливых солдат, уверенных в себе и преданных Отечеству. Армия-то в основном состояла из крестьян.

Именно из таких солдат, прошедших Первую мировую и Гражданскую войны, вышли выдающиеся полководцы — победители в Великой Отечественной войне: Жуков, Рокоссовский, Конев, Малиновский, Василевский, Горбатов и др., разгромившие гитлеровских фельдмаршалов. Вот пример обычной биографии советского полководца Великой Отечественной войны — генерала армии Тюленева Ивана Владимировича, 1892 г. рождения из села Шатрошаны (ныне Ульяновской области). На военной службе с 1913 г., в составе 5-го драгунского Каргопольского полка участвовал в Первой мировой войне, за храбрость награжден 4 Георгиевскими крестами, участник Февральской и Октябрьской революций, красный командир в буденновской коннице. Воевал против деникинцев, белополяков, врангелевцев, петлюровцев, махновцев, антоновцев. В Гражданскую войну за героизм и мужество награжден тремя орденами Красного Знамени. После гражданской войны — на командных должностях в Красной Армии, во время Великой Отечественной войны командовал армиями, фронтами, Герой Советского Союза, награжден многими орденами.

Это было великое поколение...

Можно ли вообще возвращать в Россию прах бывших белогвардейцев, бежавших политиков и т.д.? Думаю, разрешать эту акцию можно, но и то только тех, у кого руки не в крови русских людей, кто не служил в гитлеровских национальных и прочих так называемых «освободительных» армиях и родственники которых приходят на нашу землю не с ненавистью, а с добрым словом. И, главное, все эти останки, если и должны доставляться и захораниваться, то только за личный счет родственников или других каких-либо спонсоров и ни в коем случае не за государственный счет, не за счет народа и, конечно, без всяких там почетных караулов, прохождений солдат и т.д. Воинский ритуал должен быть четко разработан и определен: кому положен этот ритуал, сколько военнослужащих участвуют, все должно быть строго регламентировано…

РУКОВОДИТЕЛИ БЕЛОГО ДВИЖЕНИЯ И САМОСТИЙНОЙ УКРАИНЫ

Л.Г.Корнилов А.И.Деникин А.В.Колчак Н.Н.Юденич П.Н.Врангель

М.С.Грушевский П.П.Скоропадский С.В.Петлюра

Б Е Л Ы Й Т Е Р Р О Р В Г Р А Ж Д А Н С К О Й В О Й Н Е

Война по своей сути – ужасная штука. Когда говорят о некоторых правилах ведения войны, то надо понимать насколько это условно. Громадные массы вооруженного народа занимаются взаимным истреблением друг друга – о каких правилах может идти речь? Допустим, перед военными ставится задача взятия города. Для того, чтобы обеспечить успех операции по городу начинает работать авиация, артиллерия, минометы, пулеметы и т.д. Город методично превращают в подобие лунной поверхности с кратерами. Можно ли в этих условиях гарантировать жизнь женщинам, детям, старикам? Бомба не разбирает – на кого она падает. Как подготавливала к штурму Сталинград немецкая авиация – все вы прекрасно знаете, если кто позабыл – почитайте книги. А как действовали наши войска, когда брали города? Война жестокая штука. Но гражданская война – еще более жестокое и скверное дело.  И когда кто-то с позиции морализаторства начинает мне говорить о жестокостях большевиков, то мне сразу хочется задать вопрос: «А какой была общая атмосфера? Как действовали противники большевиков? Вы хотите сказать, что они проявляли благородство?»

У Сергея Георгиевича Кара-Мурзы есть замечательное исследование Гражданской войны, в нем он пишет о том, что ей предшествовал значительный инкубационный период, когда раскручивался маховик будущей братоубийственной бойни.  Только эсэровско-анархический террор унес 12 тысяч жизней. Думские депутаты-монархисты принесли в зал заседаний склеенные бумажные листы, на которых были написаны имена жертв террористов. Так вот, полосу этих бумаг они смогли развернуть по всей ширине зала. До революции была выпущена многотомная “Книга русской скорби”. В ней собраны данные о жертвах. Среди них лишь очень немногие принадлежали к элите русского общества. Масса людей пострадала совершенно случайно. (Кстати, эсеры в последствии участвовали в Гражданской войне на стороне белых. Глава террористической Боевой организации партии эсеров Борис Викторович Савинков сначала принимал активное участие в деятельности Временного правительства, а затем - в борьбе Белой армии. В 1919 он вел переговоры с правительствами Антанты о помощи Белому движению. Савинков лично встречался с Пилсудским и Черчиллем. Савинков состоял в масонских ложах в России (с 1917) и в эмиграции (с 1922). Масоном был и его брат Виктор. Савинков был членом лож «Братство», «Братство народов», «Тэба», входил в предварительный комитет по учреждению русских лож в Париже).

После революции 1905 года последовала столыпинская реакция с военно-полевыми судами и телесными наказаниями (Столыпин приказывал пороть целые села). Затем началась Первая мировая война. Мы сейчас утратили понимание того, какое воздействие на мир оказала эта бойня. Пьер Декс пишет в книге «Повседневная жизнь сюрреалистов»: «Ни железные дороги, ни электричество не сумели переломить старых ритмов и дедовского образа жизни во Франции, унаследованных от XIX века и до самого 1914 года определявших собой повседневную и интеллектуальную жизнь, а также мораль и сексуальность. Не разразись катастрофа, общество так и не выбралось бы из застоя. Война - первая мировая война в истории человечества - завершила промышленную революцию, превратившись в столкновение стали, машин, химии, поставив новейшую технику на службу смерти. Этот поток насиловал сознание точно так же, как массовые убийства и жестокость рукопашной в траншеях, уничтожая сами идеи цивилизации и прогресса XIX века. Резкое увеличение числа работающих женщин, в том числе по ночам, распад семей, огромное количество молодых вдов в стране, потерявшей полтора миллиона убитыми и насчитывающей больше миллиона инвалидов, придали послевоенному времени характер радикального разрыва с прежними нравами - так воспринимало его поколение, родившееся вместе с веком. [...] Теснота окопов, где, в грязи и в крови, хлебаешь из котелка одну и ту же баланду, спишь на земле под случайным укрытием, переживаешь те же страшные бомбежки, не говоря уже о газовых атаках, навсегда уничтожила социальные преграды среди фронтовиков.  Мир не вернул довоенное время, напротив, общественный порядок перевернулся с ног на голову».

(Я очень рекомендую читателям открыть иллюстрированную историю искусства ХХ века, чтобы посмотреть – какие изменения произошли, например, в изобразительном искусстве после Первой мировой войны. Это ведь зримый слепок души того времени).

Пьер Декс пишет о Франции, которая в то время была страной-победительницей. А России, помимо фронтовых кошмаров Первой мировой, пришлось испытать революцию, распад армии, экономического и политического порядка. Вы можете представить себе всю эту ситуацию? Например, убивать офицеров в армии стали не после Октябрьской революции, а еще при Временном правительстве. Именно тогда "опускали под лед" флотских офицеров на Балтике, массово убивали в Кронштадте. В марте, а не в ноябре 1917-го убиты адмиралы Небольсин и Непенин. Сергей Хитун свидетельствует: "6-й Запасной Саперный батальон ... вместе с Волынским полком, начали Революцию 1917-го года. Одной из первых жертв Революции был убитый солдатами строгий полковник Геринг, командир этого батальона"

Вы можете себе представить состояние психики людей, которые действовали в то время? Многие не выдерживали и просто сходили с ума. В те годы колоссально выросло число душевнобольных, лечебницы были переполнены. В 1920 году доктор Репейников, прибывший в Читу с запада, на публичной лекции говорил о том, что в Европейской России врачи констатируют новую, совершенно оригинальную современную психическую болезнь – жажду убийств. «Это не садизм, – рассказывал лектор, – не помешательство, не стремление новыми преступлениями заглушить укоры совести. Единственное лекарство для таких больных – либо самоубийство, либо убийство не меньше трех раз в неделю. Страдающий подобной болезнью лишен сна, теряет аппетит, все мускулы его ослаблены, и он делается не способен ни к мускульному труду, ни к полному бездействию».  Рибо, бывший личный врач атамана Дутова, так характеризовал Унгерна – «маньяк и садист».

Как могли действовать неадекватные люди в очень ненормальной обстановке? Каждый проявлял себя в меру своей воспаленной фантазии…

В начале Ледяного похода Корнилов заявил: «Я даю вам приказ, очень жестокий: плен-ных не брать! Ответственность за этот приказ перед Богом и русским народом я беру на себя!» А. Суворин, единственный, кто успел издать свой труд «по горячим следам» — в Ростове в 1919 году, пишет: «Первым боем армии, организованной и получившей свое нынешнее название Добровольческой, было наступление на Гуков в половине января. Отпуская офицерский батальон из Новочеркасска, Корнилов напутствовал его словами: «Не берите мне этих негодяев в плен! Чем больше террора, тем больше будет с ними победы!»

Н. Н.Богданов («Организация Добровольческой армии и Первый Кубанский поход») приводит свидетельство участника «Ледяного похода»: «Взятые в плен, после получения сведений о действиях большевиков, расстреливались комендантским отрядом. Офицеры комендантского отряда в конце похода были совсем больными людьми, до того они изнервничались. У Корвин-Круковского появилась какая-то особая болезненная жестокость. На офицерах комендантского отряда лежала тяжелая обязанность расстреливать большевиков, но, к сожалению, я знал много случаев, когда под влиянием ненависти к большевикам, офицеры брали на себя обязанности добровольно расстреливать взятых в плен».

О жестокости со стороны рядовых добровольцев во время «Ледяного похода» вспоминал один из участников похода, когда писал о расправах добровольцев над захваченными в плен: «Все большевики, захваченные нами с оружием в руках, расстреливались на месте: в одиночку, десятками, сотнями. Это была война «на истребление»». (Федюк В. П. Белые. Антибольшевистское движение на юге России 1917—1918 гг).

По данным историка Федюка, Корниловым было составлено воззвание к жителям Ставрополья предупреждавшее о возможности применения к ним ответных жестких мер, в случае нападения на офицеров Добровольческой армии: «На всякий случай предупреждаю, что всякое враждебное действие по отношению к добровольцам и действующим вместе с ними казачьим отрядам повлечет за собой самую крутую расправу, включая расстрел всех, у кого найдется оружие, и сожжение селений».  По мнению исследователя Белого движения на Юге России В. П. Федюка, эти заявления свидетельствуют, «что речь шла именно о терроре, то есть насилии, возведенном в систему, преследующем цель не наказания, но устрашения».

Приведем еще одно свидетельство участников тех событий. В книге Романа Гуля «Ледя-ной поход» есть глава, которая называется «Леженка». Так называлась село, со стороны которого по добровольцам открыла огонь немногочисленная группа красных. Гуль пишет: «Вдруг, среди говора людей, прожужжала шрапнель и высоко, впереди нас, разорвалась белым облачком. Все смолкли, остановились... Ясно доносилась частая стрельба, залив-чато хлопал пулемет... Авангард — встречен огнем». Корниловцы сопротивление подави-ли и вот начинается экзекуция: «Из-за хат ведут человек 50—60 пестро одетых людей, многие в защитном, без шапок, без поясов, головы и руки у всех опущены. Пленные. Их обгоняет подполковник Нежинцев, скачет к нам, остановился — под ним танцует мышино-го цвета кобыла. «Желающие на расправу!» — кричит он. «Что такое? — думаю я.— Расстрел? Неужели?» Да, я понял: расстрел, вот этих 50—60 человек, с опущенными головами и руками. Я оглянулся на своих офицеров. «Вдруг никто не пойдет?» — пронес-лось у меня. Нет, выходят из рядов. Некоторые смущенно улыбаясь, некоторые с ожесто-ченными лицами. Вышли человек пятнадцать. Идут к стоящим кучкой незнакомым людям и щелкают затворами. Прошла минута.  Долетело: пли!.. Сухой треск выстрелов, крики, стоны... Люди падали друг на друга, а шагов с десяти, плотно вжавшись в винтовки и рас-ставив ноги, по ним стреляли, торопливо щелкая затворами. Упали все. Смолкли стоны. Смолкли выстрелы. Некоторые расстреливавшие отходили. Некоторые добивали штыка-ми и прикладами еще живых. Вот она, подлинная гражданская война... Около меня — кадровый капитан, лицо у него как у побитого. «Ну, если так будем, на нас все встанут»,— тихо бормочет он. Расстреливавшие офицеры подошли. Лица у них — бледны. У многих бродят неестественные улыбки, будто спрашивающие: ну, как после этого вы на нас смотрите? «А почем я знаю! Может быть, эта сволочь моих близких в Ростове перестреляла!» — кричит, отвечая кому-то, расстреливавший офицер. Построиться! Колонной по отделениям идем в село».

Но на этом «веселье» не закончилось – главная расправа была еще впереди… Гуль пишет: «Начинает смеркаться. Пришли на край села. Остановились. Площадь. Недалеко церковь. Меж синих туч медленно опускается красное солнце, обливая все багряными, алыми лучами... Кучка людей о чем-то кричит. Поймали несколько человек. Собираются расстрелять. «Ты солдат... твою мать?!» — кричит один голос. «Солдат, да я, ей-Богу, не стрелял, помилуйте! Неповинный я!» — почти плачет другой. «Не стрелял... твою мать?!» Револьверный выстрел. Тяжело, со стоном падает тело. Еще выстрел. К кучке подошли наши офицеры. Тот же голос спрашивает пойманного мальчика. «Да, ей-Богу, дяденька, не был я нигде!» — плачущим, срывающимся голосом кричит мальчик, сине-бледный от смертного страха.  «Не убивайте! Не убивайте! Невинный я! Невинный!» — истерически кричит он, видя поднимающуюся с револьвером руку […] Я вышел на улицу. Кое-где были видны жители: дети, бабы. Пошел к церкви. На площади в разных вывернутых позах лежали убитые... Налетал ветер, подымал их волосы, шевелил их одежды, а они лежали, как деревянные. К убитым подъехала телега. В телеге — баба. Вылезла, подошла, стала их рассматривать подряд... Кто лежал вниз лицам, она приподнимала и опять осторожно опускала, как будто боялась сделать больно. Обходила всех, около одного упала, сначала на колени, потом на грудь убитого и жалобно, громко заплакала: «Голубчик мой! Господи! Господи!..» Я видел, как она, плача, укладывала мертвое, непослушное тело на телегу, как ей помогала другая женщина. Телега, скрипя, тихо уехала... Я подошел к помогавшей женщине... «Что это, мужа нашла?» Женщина посмотрела на меня тяжелым взглядом. «Мужа»,— ответила и пошла прочь... Я прошел на главную площадь. По площади носился вихрем, джигитовал текинец. Как пуля, летала маленькая белая лошадка, а на ней то вскакивала, то падала, то на скаку свешивалась до земли малиновая черкеска текинца. Смотревшие текинцы одобрительно, шумно кричали... Вечером, в присутствии Корнилова, Алексеева и других генералов, хоронили наших, убитых в бою. Их было трое. Семнадцать было ранено. В Лежанке было 507 трупов».  Что такое 507 трупов для села? То есть в Леженке корниловцы фактически вырезали все мужское население – виновных и невиновных. И это всего лишь небольшой эпизод той войны. Была повседневность ужаса.

Я все это пишу, чтобы мы не забывали о том кошмаре, и никогда больше его не повторяли. Ибо есть такие горячие головы, что хотят еще раз устроить братоубийственную бойню. Надо понимать – что это такое, не испытывать никаких иллюзий. Как только механизм такой бойни запускается – его невозможно уже остановить.

Историк-исследователь Владлен Логинов рассказывает в эфире радиостанции «Эхо Москвы»: «Есть воспоминания, они публиковались у нас много раз: во время знаменитого Ледового похода было жалко патронов, а в деревне захватили красноармейцев. Что делать? Их раздели и потом просто рубали, и все. Колчак, а потом и Деникин, издали приказы, что расстрелу подвергаются все те, кто работал в органах советской власти».

Роман Соловьев  пишет в статье «Белый и красный террор»: «Отрывки из писем Гражданской войны: «Я теперь нагляделся, что делают белые в Вятской губернии, в 30 домах оставили одну лошадь, а то все забирали. Рабочих расстреливали, а трупы жгли на костре. Крестьяне там платят большие налоги, с бедняков берут 1000 руб. Белые закололи более 300 человек, не считаясь с женщинами и детьми, у кого служит сын, все семейство вырезают. Где были схоронены красные, то вырывали, обливали керосином и жгли (Вятская губ., 14 июля 1919 г.). «Деникин творит страшные зверства. В деникинском войске началась страшная паника, потому что в деревнях начинают организовываться партизанские войска». (Курская губ., 28 июля 1919 г.).

Анархисты были временными попутчиками большевиков при свержении власти буржуазии. Но действовали бесконтрольно. Так, под руководством анархистов моряки Черноморского флота уничтожили в Крыму около 500 офицеров в январе 1918 г. В то же время поднимались стихийно и антисоветские силы. В казачьих районах казаки, например, начали уничтожать иногородних - крестьян, требующих передела всех земель, в том числе казачьих. В мае восставшие оренбургские казаки захватили село Александров Гай Самарской губернии. Сразу расстреляли попавших в плен красноармейцев - 97 человек. По совету местных кулаков начали расправу над сторонниками Советской власти. Всего уничтожили около 800 человек.

Когда появились эсеровские правительства, начался государственный белый террор. В Самаре при перевороте было уничтожено белыми около 300 человек. При взятии Сызрани чехословаками и армией Самарского Комуча - 500, при взятии Вольска - 800. Самарское правительство создало карательный орган - Государственную охрану, кроме того, действовали контрразведки Народной армии Комуча, чехословаков и сербов. Все они самочинно арестовывали не только сторонников Советов, но и за малейшее подозрение в нелояльности белым без суда расстреливали кого считали нужным. Тюрьмы Самарского правительства были переполнены, поэтому на территории Комуча появились первые в истории России концлагеря - в Тоцких военных лагерях. Использовались для содержания арестованных и баржи.

Еще в более жестоких формах развернуло террор эсеровское Западносибирское правительство, на территории которого активно проявляли себя офицеры старой армии и белоказаки. В сентябре 1918 г. восстали крестьяне Славгородского уезда на Алтае. Они отказывались давать призывников в Сибирскую армию, захватили Славгород. 11 сентября в Славгород прибыл карательный отряд атамана Анненкова. В этот день каратели захватили в плен, замучили, расстреляли, повесили 500 человек. Дотла сожгли деревню Черный Дол, где был штаб повстанцев.

3 декабря 1919 г. Колчак подписал постановление о широком применении смертной казни за покушение на здоровье и жизнь Верховного правителя, за борьбу против белого режима. После переворота колчаковцы начали арестовывать и уничтожать свергнутых ими эсеров. 22 декабря группа большевиков и солдат напала на тюрьму в Омске и освободила арестованных. Часть эсеров, около 60 человек, решила вернуться в тюрьму, надеясь, что «законная власть» их оправдает. Но ночью конвой вывел их на лед Иртыша и расстрелял. Всего в связи с событиями 22 декабря колчаковцы уничтожили в Омске полторы тысячи человек, трупы убитых вывозили на санях навалом, как туши скота.

На Урале и в Сибири шли массовые аресты. В конце 1918 г. в сибирских концлагерях находилось 914 тысяч заключенных, 75 тысяч - в тюрьмах. Были еще тюрьмы и концлагеря других белых правительств. Для сравнения: в Советской России в это время было чуть более 42 тысяч заключенных.

Как вели себя белые каратели? «Развесив на воротах Кустаная несколько сот человек, постреляв немного, мы перекинулись в деревню, - повествовал штаб-ротмистр драгунского эскадрона из корпуса Каппеля Фролов, - ...деревни Жаровка и Каргалинск были разделаны под орех, где за сочувствие большевизму пришлось расстрелять всех мужиков от 18 до 55 лет, после чего пустить «петуха». Далее ротмистр сообщал о расстреле двух-трех десятков мужиков в селе Боровом, в котором крестьяне встретили карателей хлебом-солью, и сожжении части этого села...»

Уже после полугодового правления Колчака, 18 мая 1919 года, генерал Будберг записал: «Восстания и местная анархия расползаются по всей Сибири… главными районами восстания являются поселения столыпинских аграрников… посылаемые спорадически карательные отряды… жгут деревни, вешают и, где можно, безобразничают. Такими мерами этих восстаний не успокоить… в шифрованных донесениях с фронта все чаще попадаются зловещие для настоящего и грозные для будущего слова «перебив своих офицеров, такая-то часть передалась красным». И не потому, — совершенно верно писал генерал, — что склонна к идеалам большевизма, а только потому, что не хотела служить… и в перемене положения… думала избавиться от всего неприятного». В.В. Кожинов пишет: «Бедствующих на Урале и в Сибири при Колчаке становилось не меньше, а больше. Раздражал произвол представителей военных властей. В массовом порядке стали применяться регулярные войска, особенно казачьи, а также японские, чехословацкие, польские и другие части. Нельзя не отметить, что черную роль сыграли многие казачьи карательные отряды. Существует множество документов, включая и колчаковские, свидетельствующих о жестокости казачьих отрядов по отношению к мирным жителям».  В антисоветской литературе о Гражданской войне много и с надрывом пишется о “баржах смерти”, которые, дескать, использовались большевиками для расправы с белогвардейскими офицерами. В книге историка, доктора исторических наук П.А Голуба «Белый террор в России» приводятся факты и документы, свидетельствующие о том, что “баржи” и “поезда смерти” стали активно и массированно применяться именно белогвардейцами.

Когда осенью 1918 года на восточном фронте они стали терпеть поражение от Красной Армии, в Сибирь, а затем на Дальний Восток потянулись “баржи” и “поезда смерти” с узниками тюрем и концлагерей.  Когда “поезда смерти” находились в Приморье, их посетили сотрудники американского Красного Креста. Один из них — Р.Бьюкели написал в своем дневнике: “До того момента, когда мы нашли этот ужасный караван в Никольске, 800 пассажиров умерли от голода, грязи и болезней… Я видел трупы людей, тела которых еще при жизни разъедали паразиты до тех пор, пока они не умирали после месяцев ежедневной мучительной пытки от голода, грязи и холода. Клянусь Богом, я не преувеличиваю!.. В Сибири ужас и смерть на каждом шагу в таком масштабе, что потрясли бы самое черствое сердце...”

Генерал Гревс, командир корпуса американских интервентов в Восточной Сибири, писал в своих мемуарах в 1922 году: «В Восточной Сибири совершались ужасные убийства, но совершались они не большевиками, как обычно думали. Я не ошибусь, если на каждого человека, убитого большевиками, приходилось сто убитых антибольшевистскими элементами».

Михаил Хазин