§ 2. Литературная критика. Определение 2. Проблема инварианта33

Но практически все исследователи, занимающиеся проблемами «критики вообще» вынуждены выделять на этом поле еще и литературную критику в узком (специальном) значении этого слова, причем делают они это по-разному. Так, например, исследователи античной литературы древнейшим памятником греческой литературной критики в узком смысле слова считают агон (спор-состязание) трагиков Эсхила и Еврипида в комедии Аристофана «Лягушки».

Чтобы понять, что в данном случае имеется в виду под критикой в узком смысле этого слова, достаточно взять два суждения: «Отцы и дети» – это роман Тургенева» и «Отцы и дети – это лучший роман Тургенева», – и задать вопрос: какое из этих суждений является литературной критикой. Думаю, что никто не затруднится ответить какое и почему. Второе и потому, что в нем содержится оценка романа Тургенева, в то время как в первом суждении такой оценки нет, по крайней мере, явно.

Употребляя слово «критика» в этом значении, мы исходим из понимания того, что при всей исторической изменчивости литературной рефлексии (критики в широком смысле слова) внутри нее всегда существует более или менее обособленная форма деятельности, которая и ассоциируется с понятием «литературная критика», а признаком, позволяющим нам выделять эту форму деятельности среди других, является признак содержания в ней оценки.

Тут надо сразу уточнить, о какой оценке идет речь. Как бы различно ни понималось соотношение этического, познавательного и эстетического в составе литературно-критической оценки, большинство исследователей согласны в том, что текст может выполнять свою литературно-критическую функцию, если содержащаяся в нем оценка вытекает из эстетического отношения к оцениваемому «предмету», в нашем случае – литературному произведению.

Со всей определенностью об этом сказал Белинский. «Определение степени эстетического достоинства произведения должно быть первым делом критики. Когда произведение не выдержит эстетического разбора, оно уже не стоит исторической критики, ибо, если произведение искусства чуждо животрепещущего исторического содержания, если в нем искусство было само себе целью, – оно все еще может иметь хотя бы одностороннее, относительное достоинство, но если, при живых современных интересах, оно не ознаменовано печатию творчества и свободного вдохновения, то ни в каком отношении не может иметь никакой ценности, и самая жизненность его интересов, будучи выражена насильственно в чуждой им форме, будет бессмысленна и нелепа». Иными словами, любая другая оценка произведения словесного творчества (этическая, познавательная) имеет смысл (культурно продуктивна) только в горизонте уже свершившейся эстетической оценки.

Этому утверждению только на первый взгляд противоречит то обстоятельство, что в некоторых текстах, которые читатель уверенно опознает как литературную критику (и даже образцовую литературную критику), автором манифестируется как раз противоположное – отказ от эстетической оценки. Вспомним, например, знаменитые слова Н.А. Добролюбова из статьи «Когда же придет настоящий день?» о том, что «эстетическая критика сделалась теперь принадлежностью чувствительных барышень».

Однако эстетическое отношение распознается не по наличию либо отсутствую авторской декларации о нем, а по наличию или отсутствию эстетической рецепции. Под последней понимается активное, хотя и лишенное практического интереса³⁴ (активная вненаходимость) восприятие «предмета» (в нашем случае – произведения искусства) с точки зрения того специфического чувства удовольствия (или неудовольствия), которое мировая эстетика от Аристотеля до Канта и определяет как основу эстетического отношения. В статье Добролюбова высокая оценка художественных достоинств романа Тургенева присутствует, хотя и не акцентируется. Именно из нее и вырастают его высокие оценки, выражаясь словами Белинского, «животрепещущего исторического содержания» романа «Накануне».

Теперь следует указать, какие границы обозначены в этом определении литературной критики. Здесь, как и в первом случае, в тени остаются границы между разными историческими типами литературной рефлексии, но переходит в тень (теряет актуальность) граница между «языками» рефлексии³⁵. В то же время здесь актуализирована граница между разными функциями (целями) литературной рефлексии, то есть граница прежде всего между оценкой и познанием.

Попытаемся доказать, что именно оценочность является первичной функцией литературной критики и именно ее следует признать искомым инвариантом. Этому утверждению, казалось бы, противоречит факт существования такого типа литературной рефлексии, как наука о литературе, которая чаще всего позиционирует себя как «чистое», безоценочное знание. И действительно, в большинстве литературоведческих трудов мы не найдем никаких эстетических оценок. Не содержится в них и обоснований эстетической ценности выбираемых для анализа произведений. Попробуем, однако, выяснить, при каких условиях может совершиться такой чисто познавательный акт?

Допустим, перед нами стоит задача определить метрический репертуар поэзии какого-либо исторического периода, задача, казалось бы, сугубо познавательная. Но прежде чем приступить к ее решению, мы должны определиться с кругом анализируемых текстов. Ведь совершенно очевидно, что среди метрически организованных (может быть, безупречно метрически организованных) текстов эпохи окажется немало таких, которые стихотворениями (произведениями словесного искусства) назвать никак нельзя.

К таковым следует отнести тексты, в которых метр и ритм используются в чисто технических целях, например, для лучшего запоминания. А как быть с эпигонством (нетворческим подражанием) и графоманией (страстью к сочинительству, не подкрепленной дарованием)? Чисто формальный подход (включать все подряд, от Пушкина и до безвестного альбомного автора, кропающего стишки на случай от нечего делать) ни к чему хорошему не приведет, потому что в результате такого подхода объективная (научно достоверная) картина метрического репертуара поэзии окажется существенно искаженной.

В биологии, например, чтобы описать морфологию какого-либо вида, необходимо проанализировать по определенным признакам заранее согласованное научной общественностью количество экземпляров. Только в этом случае полученный результат считается научно достоверным. Такой чисто количественный подход в нашем случае, как видим, не работает.

Иными словами, прежде чем приступить к решению научной задачи, мы должны произвести процедуру эстетической оценки имеющихся в нашем распоряжении метрически организованных текстов, опираясь при этом либо на собственные, либо на общераспространенные представления о том, что есть и что не есть поэзия.

История литературной рефлексии со всей очевидностью показывает, что осознанный или бессознательный отказ от эстетической оценки в пределе ведет к тому, что литературная рефлексия, оставаясь рефлексией, перестает быть литературной, теряет свой предмет. Литературная критика при этом растворяется в публицистике, история литературы – в общей истории, теория литературы – в семиотике, культурологии, герменевтике.

Поэтому литературовед, производящий научный анализ и интерпретацию литературного произведения, чувствует себя тем более уверенно как ученый, чем более он исходит из того, что Д. С. Лихачев назвал «презумпцией гениальности», то есть доверием к «стихийно» складывающей системе представлений о сравнительном достоинстве разных произведений «словесности» с точки зрения их эстетической значимости. Решающая роль в возникновении этой системы принадлежит литературной критике, аккумулирующей, рефлектирующей и направляющей энергию единичных читательских оценок.

Поэтому же научное литературоведение, как правило, работает с «классикой» и очень неохотно обращается к текущей литературе, где система эстетических ценностей еще не сложилась, а обращение критики к «классике» (очень частое, кстати) всегда связано с ее переоценкой. Поэтому литературная критика может прекрасно обходиться без науки, а вот литературоведение без литературной критики существовать не может.

Таким образом, любая познавательная операция с литературным произведением связана с эстетической оценкой, осуществляется в ее кругозоре.

Но научное литературоведение, как мы уже говорили, явление очень позднее. Если же мы теперь обратимся ко всем случаям литературной рефлексии до обозначенного нами периода, то обнаружим, что все познавательные процедуры здесь в конечном счете подчинены, предпринимаются ради эстетической оценки. Приведу только один пример.

Известно, что у истоков теории поэтических родов (разделения поэзии на эпос, драму и лирику) стоит Платон. Именно он в диалоге-трактате «Государство» впервые отметил, что «один род поэзии и мифотворчества весь целиком складывается из подражания – это … трагедия и комедия, другой род весь состоит из высказываний самого поэта – это ты найдешь преимущественно в дифирамбах, а в эпической поэзии и во многих других – оба этих приема».

Нам сейчас вряд ли придет в голову считать, что один из поэтических родов может быть «лучше» другого³⁶. Но у Платона все это разделение как раз и затеяно ради того, чтобы выяснить, какой из «видов подражания» предпочтительнее в деле воспитания идеального гражданина.

Таким образом, литературная критика в абстрагированно чистом виде – это всегда эстетическая оценка.