§ 4.1. «Где, укажите нам, где веет в созданиях Гоголя этот всемирно-исторический дух, это равное общее для всех народов и веков содержание?»

Оценку по «акту творчества» Белинский считает непродуктивной и предлагает вместо этого оценить творчество Гоголя «по содержанию». «Две стороны составляют великого поэта: естественный талант и дух, или содержание. Это-то содержание и должно быть мерилом при сравнении одного поэта с другим. Только содержание делает поэта мировым: – высшая точка, зенит поэтической славы (5,60)». По этому критерию Гоголь должен быть поставлен «ниже» не только Гомера и Шекспира, но и современных «западных» поэтов.

Прямого определения содержания, которое обеспечивало бы современному поэту статус мирового и в этом отношении равняло бы его с Гомером и Шекспиром, в статье Белинского нет, но есть развернутая парафраза, которую имеет смысл привести полностью. «… Если вы хотите знать, что такое «мировой» поэт, возьмите Байрона … и прочтите из него, что вам прежде попадется на глаза. Если вы не падете в трепете перед колоссальностью идей этого страшного ученика Руссо, этого глубокого субъективного духа, этого потомка мифических титанов, громоздивших горы на горы и осаждавших Зевеса в его неприступном Олимпе, – тогда не понять вам, что такое «мировой» поэт. Прочтите «Фауста» и «Прометея» Гете, прочтите трепещущие пафосом любви ко всему человечному создания Шиллера, – и вы устыдитесь, что этих колоссов, идущих во главе всемирно-исторического движения целого человечества, поставили вы ниже великого русского поэта (5, 60)».

Прокомментируем этот фрагмент.

«Мировое содержание» есть нечто исторически изменчивое, коль скоро это содержание разное у Гомера, Шекспира и «современных» поэтов¹³⁵, причем изменчивое в гораздо большей степени, нежели «акт творчества».

Это новое содержание находит свое воплощение прежде всего в герое, «великом человеке», великом, разумеется, не по своему социальному статусу, но по степени духовного развития, которая являет собой, так сказать, максимум, возможный в пределах переживаемой эпохи, находящемся в конфликте с социумом, миром и Богом, в сюжете, который в самом общем виде может быть охарактеризован как «жизнь субъективного духа, стремящегося к примирению с разумной действительностью путем сомнения, страдания, борьбы, отрицаний, падения и восстания…(2, 178)».

И наконец, такое содержание предполагает определенное соотношение ценностных кругозоров автора и героя, а именно, максимально полное их сближение, «одержимость автора героем», по выражению М. М. Бахтина. Поэтому введены исключения для Гете (упомянуты только «Фауст» и «Прометей»), творчество которого, с точки зрения Белинского, отвечает только первой и второй позиции. В дальнейшем эта тема будет эксплицирована в «Объяснении на объяснение» замечанием об «аскетическом и антиобщественном духе» (5, 156) Гете.

§ 4.2. «Мы в Гоголе видим более важное значение для русского общества, чем в Пушкине…»

Из сказанного ясно, почему творчество Гоголя, по Белинскому, не имеет мирового («всемирно-исторического») значения. Указанным выше позициям оно не соответствует. Тем не менее, поставив в этом отношении Гоголя ниже «европейских» поэтов, в этом же отношении он ставит его выше Пушкина. «… Мы в Гоголе видим более важное значение для русского общества, чем в Пушкине, ибо Гоголь более поэт социальный, следовательно, более поэт в духе времени, он также менее теряется в разнообразии создаваемых им объектов и более дает чувствовать присутствие своего субъективного духа, который должен быть солнцем, освещающим создания поэта нашего времени» (5, 62).

Указан, таким образом, признак, по которому отдается предпочтение Гоголю («субъективность», которая роднит его с «европейскими» поэтами)¹³⁶, выражающаяся прежде всего в противоречии между идеалом и формами общественной жизни («социальность»), и отмечена не абсолютность этого предпочтения («более важное значение для русского общества»).

Творчество Лермонтова в этом сопоставлении не задействовано. Но его имя всплывает совершенно неожиданно в другом контексте. Упомянут только «Боярин Орша» и как будто только в связи с известным пассажем Аксакова о «художественно созданном» цветке, и «слегка наброшенным (sic! – М. Л.) идеалом великого человека». «Боярин Орша» Лермонтова – произведение не только слегка начертанное, но даже детское, где большею частию ложны и нравы и костюмы, но просим вас указать нам на что-нибудь и побольше цветка, что могло бы сравниться с этим гениальным очерком. Отчего это? – оттого, что в детском создании Лермонтова веет дух, перед которым потускнеет не одно художественное произведение (5, 60)».

Здесь уместен вопрос: почему эта тема не была развита Белинским до прямого сравнения Лермонтова с Гоголем? Почему упомянут только «Боярин Орша», а, скажем, не «Демон» или «Герой нашего времени»? Ведь совершенно ясно, что в этих произведениях происходит развитие того «содержания», которое в «Боярине Орше» было «слегка начертанным». И как оценить дух, «веющий» в произведениях Лермонтова? Ведь не менее очевидно, что для Белинского герои Лермонтова и герои перечисленных выше произведений Байрона, Шиллера и Гете находятся в духовном родстве, как и в целом пафос Лермонтова совпадает с пафосом Байрона и Шиллера. Трудно отделаться от впечатления, что «лермонтовская» тема возникла в рецензии Белинского экспромтом¹³⁷ и оказалась тут же свернута.

Объяснить это можно только одной причиной: критерии, принятые при сравнении Гоголя с Пушкиным, заставлявшие Белинского поставить первого «выше» второго, теперь обязывали его ставить Гоголя «ниже» Лермонтова, а развитие темы о духе, «веющем» в произведениях Лермонтова, вступало в явное противоречие с тезисом, что иметь значение «только для России и в России» – «пока судьба всех русских поэтов» (5, 61).

Поэтому лермонтовская тема была резко свернута, и в рамках полемики Белинский к ней больше не возвращался.

Не трудно заметить, и это отмечают практически все исследователи, что тезис о том, что никакой русский поэт «пока» не может претендовать на мировое значение, жестко мотивирован идеологически и прямо вытекает из западнической историософской доктрины¹³⁸.

В самом деле. Если исторический процесс мерится единой мерой и мыслится как прогресс, а Россия числится далеко не в авангарде развивающихся культур, то русская литература, естественно, занимает место, отведенное культуре в целом. Понятно также, что этот тезис оказывался самым уязвимым в концепции Белинского, что не отрицали даже самые ярые его «защитники».