Предисловие

Предлагаемая вниманию читателей работа, как это и явствует из ее заглавия, главным образом состоит из анализов текстов классических литературно-критических произведений, посвященных интерпретации классических произведений словесного искусства. Употребляемое нами понятие «классического» совпадает с понятием «образцового»¹. Если применение этого понятия к «Мертвым душам», «Грозе», «Отцам и детям» не нуждается в особых обоснованиях, хотя бы потому, что является общепринятым, то выражение «классические» применительно, например, к литературно-крити-ческим статьям А. А. Григорьева или К. С. Аксакова, а тем более Н. Н. Страхова должно быть объяснено.

В советский период отечественной истории в историко-литературной науке, как раздел которой рассматривалась история литературной критики, окончательно оформилась сложившаяся еще в трудах А. Н. Пыпина и Д. Н. Овсянико-Куликовского традиция считать классическим литературно-критическое творчество прежде всего В. Г. Белинского (за исключением так называемого «периода примирения с действительностью») и тех критиков, которые «творчески развивали его идейное наследие» (Н. Г. Чернышевский, Н.А. Добролюбов, отчасти Д. И. Писарев), в отличие от тех критиков, которые его «ревизовали, выхолащивая истинную суть» (А. В. Дружинин, П. В. Анненков, В. П. Боткин, А. А. Григорьев, отчасти Н.К. Михайловский) его «учения», а то и вовсе видели в Белинском «злого гения» русской литературы (Н. Н. Страхов, К. Н. Леонтьев, И. Ф. Анненский, В. С. Соловьев, В. В. Розанов и др.).

Очевидно, что в данном случае критерий разграничения «классического» и «неклассического» носит сугубо оценочный характер и строится на идеологических (степень «прогрессивности»), философских (степень «материалистичности») и эстетических (степень «реалистичности») основаниях.

Такой подход осуществлен, например, в наиболее популярном – выдержал четыре издания, последнее в 1991 г. – учебнике В. И. Кулешова «История русской критики». Он проявляется также во всех без исключения академических «Историях русской литературы» советского периода². Это и понятно. Для истории литературы, которая, по удачному выражению исследователя, «возвела идеологию революционно-демократической критики в ранг научной методологии»³, более чем естественно рассматривать в качестве образцовых только интерпретированное особым образом литературно-критическое творчество В. Г. Белинского и так называемой «реальной» критики и представлять историю критики как идейную «борьбу» одних критиков с другими.

Начало преодоления этого подхода связано с появлением в 60–80-е годы прошлого уже века монографий и статей Б. Ф. Егорова, Ю. В. Манна, С. Г. Бочарова, Н. Н. Скатова и др. В настоящее время он признан наукой «постсоветского» периода в целом несостоятельным, хотя принципы построения «новой» истории русской литературной критики до сих пор еще не прояснены и являются предметом периодически оживляющейся научной дискуссии⁴.

Что касается автора настоящей работы, то, разделяя в целом пафос «освобождения от догм», вполне проявившийся в новых и новейших работах, прямо или косвенно обращенных к истории и теории русской литературной критики, свою задачу он видит все же не в том, чтобы произвести «переоценку ценностей» и в очередной раз «разоблачить» чью-либо «несостоятельность», поставив, например, А. Григорьева «выше» Добролюбова, но в том, чтобы увидеть относительную правоту всех складывающихся в процессе обсуждения литературного произведения точек зрения, по крайней мере, обнаружить логику, связывающую начальные представления и конечные выводы критика.

В конце концов, критик никогда не бывает одинок в своем мнении. Каким бы нелепым ни казалось нам его суждение с точки зрения нашего личного вкуса или сложившейся практики прочтения, уже сам факт того, что это прочтение сохранено историей, свидетельствует, что за ним стоит более или менее представительный «слой» русских читателей. Для них это суждение авторитетно, оно отражает их читательский опыт и, будучи высказано, продолжает влиять на него, превращая безотчетное впечатление в осознанное убеждение.

Такой читательский опыт переходит из поколения в поколение и сохраняет связь с первоисточником, даже если она перестает сознаваться. В известной мере и наше сегодняшнее восприятие произведений русской классики, и научные интерпретации, вырастающие из этого восприятия, заданы восприятием современников, аккумулированным выражением которого является литературная критика. Так, например, в литературоведческих спорах конца 50-х – 60-х гг. 20-го века об «Отцах и детях»⁵ сохраняется связь с литературно-критическими спорами столетней давности, а мнения участников полемики ориентированы на суждения Д. И. Писарева, М. А. Антоновича, Н. Н. Страхова независимо от того, указан первоисточник, или он подразумевается, или вообще не осознается.

Таким образом, говоря о классической литературной критике, автор имеет в виду тот исторически сложившийся тип интерпретации и оценки литературного произведения, который по-разному, но в равной мере проявляет себя в анализируемых им литературно-критических произведениях. И нас не должно смущать то обстоятельство, что перед нами всегда спор, столкновение разных точек зрения. Они должны быть поняты как точки зрения одного кругозора, горизонта читательских ожиданий, выход за пределы которого одновременно означает переход к другому типу интерпретации и оценки.

Интуитивное представление о реальности таких границ всегда присутствовало в сознании участников литературного процесса (авторов и читателей). Один пример. В начале своей знаменитой «Речи о Пушкине» Ф. М. Достоевский заметил: «Говорю теперь не как литературный критик». Очевидно, что Достоевский дает себе отчет в том, что, хотя он говорит в связи с тем, что говорили о Пушкине Белинский, Чернышевский, А. Григорьев и др. (и эта связь отчетливо обозначена в речи), но не так, как говорила о нем предшествующая литературная критика в целом. Очевидно также, что это новое понимание Пушкина, которое вкратце можно обозначить как пророческое и религиозное, оказало существенное влияние на становление неклассического типа суждения о литературном произведении, который в полной мере проявил себя в работах русских философов Серебряного века (В. С. Соловьев, Е. Н. Трубецкой, В. В. Розанов, Н. А. Бердяев и др.) и был распространен ими не только на творчество Пушкина, но и на творчество других русских писателей и прежде всего самого Достоевского.

Еще одно предварительное замечание. В предлагаемом пособии разговор сосредоточен вокруг литературно-критической интерпретации отдельного литературного произведения. При таком подходе, разумеется, реальное «поле» литературной критики оказывается несколько суженным. Тем не менее мы будем исходить из того, что именно интерпретация отдельных произведений является ядром интересующего нас типа литературной критики, по отношению к которому все остальные ее «области» выступают как ее периферия.

И последнее. Представляется, что интерпретация конкретного материала будет тем успешнее для автора и понятнее для читателя, чем более будет объяснена сущность предмета исследования. Поэтому главам, в которых содержится анализ литературно-критических статей, предпослана «теоретическая» глава, содержащая опыт научного анализа понятия «литературная критика» и попытку научного определения этого культурно-исторического феномена.