2.О субъектной репрезентации и генезисе

нечувственного в человеческом сознании

Хорошо известно, что в человеческом сознании присутствуют не токо сенсорные феномены (ощущения, восприятия и представления), но и обширный несенсорный слой. Он отнюдь не исчерпывается сферой абстрактного мышления, как это иногда себе представляют. Очень верно по этому поводу высказывается Н.Гартман: "В повседневном восприятии содержится много такого, что вообще не может быть чувственно воспринято... Мы входим в комнату и видим бедность или богатство, неопрятность или хороший вкус обитателей. Мы видим лицо, фигуру в движении, может быть, даже только сзади, и все же уже непосредственно знаем нечто о духовной жизни человека, его характере, о его судьбе. И как раз это, т.е. невидимое, является, собственно, тем, ради чего мы воспринимаем, ради чего мы обращаем свой взор на вещи или на некоторое время останавливаем на них свой взгляд"(24,72).

В несенсорном субъективном мире наиболее солидную историко-философскую традицию исследования имеют понятия, которые изучались по преимуществу под гносеологическим углом зрения. Выявив немало существенных когнитивных особенностей понятийного знания, например, его всеобщность и необходимость, гносеология поставила вопрос и о генезисе понятий. Между тем, в этом вопросе есть не только гносеологический компонент (как возникает ОБЛАДАЮЩЕЕ ТАКОГО РОДА ХАРАКТЕРИСТИКАМИ ЗНАНИЕ), но и чисто онтологическая сторона, начинающаяся с вопроса о том, как вообще возникает в сознании нечто НЕСЕНСОРНОЕ.

При четкой онтологической постановке проблемы сенсуалистская версия возникновения понятий через обобщение чувственных данных, изрядно пощипанная рационалистами и из чисто гносеологических соображений (но продолжающая господствовать в отечественной философии), сразу высвечивается как неприемлемая. Так, Д.В. Пивоваров пишет в этой связи: "Сколь бы общим ни было то или иное чувственное представление, оно, на наш взгляд, всегда будет оставаться по своим качественным особенностям чувственно наглядным... Как бы долго ни развивался и не усложнялся чувственный образ, он так и остается и по своей модальности, и по своему психофизиологическому механизму чувственным образом"(89,5). "Если полагать вслед за сенсуалистами, что логические формы являются исключительно результатами абстрагирования их из чувственных данных, то как, например, объяснить, что законы всемирного тяготения или сохранения энергии начисто лишены чувственно фиксируемых признаков, они не имеют ни цвета, ни тактильной модальности, ни вкуса, ни звуковых характеристик, а значит, вообще недоступны чувственному восприятию"(89,6). Рациональный образ, в котором вполне элиминировано чувственное содержание, мог бы сформироваться посредством обобщения только при наличии несенсорного содержания в самих чувственных образах, но это, во всяком случае, при традиционном понимании чувственных образов - "круглый квадрат". Однако и рационалистская идея врожденности (в слабом варианте - априоризм кантовского типа) едва ли продуктивнее, уже потому, что при филогенетической постановке вопроса она оказывается попросту бессмысленной.

Оставшийся нерешенным для понятий, вопрос о генезисе нечувственного в связи с другими характерными для человека несенсорными единицами практически не ставился. Таким образом, онтологическая проблема природы нечувственного в сознании остается открытой.

Ниоткуда не следует (во всяком случае, никто еще не обнаружил такого следования) что исторически первым "чистым" несенсорным образованием было понятие. Более того, отсутствие до сих пор даже какого-либо онтологического намека на их генезис хотя и ничего не ДОКАЗЫВАЕТ, но стимулирует опробование других путей. Далее речь пойдет о генезисе нечувственного как генезисе нормы. Сопоставим его с генезисом сенсорных образований.

Согласно подробно изложенной выше концепции, первичное психическое состояние выражает, с одной стороны, бесконечный континуум возможностей перемещения живого существа, с другой - наличие средовых ограничителей. Чувственный образ отдельного предмета исходно есть лишь репрезентант конкретного потенциального препятствия переместительной активности, а то, что субъект воспринимает как пустоту, есть поле его двигательной свободы. Таким образом, сенсорное содержание психики по своему происхождению и глубинной природе есть репрезентация мира как пассивного блокиратора локомоторной активности субъекта.

Между тем, условия существования субъекта отнюдь не исчерпываются объектной средой. Субъект живет среди других субъектов, и эффективное построение поведения требует фиксации и этих условий. "...Понимание ситуаций невозможно без известного понимания намерений, стремлений и настроений окружающих. Потому что они в жизни являются противниками и как раз их намерения и определяют характер ситуации. Все практические ситуации внутреннего порядка, понятые в этом смысле, являются игрой невидимых душевных сил, и это самое существенное в них"(24,75).

Другой субъект в качестве условия коренным образом отличается от внешнего объекта наличием собственной, изнутри детерминированной, свободной активности. Соответственно, отношения с субъектами развертываются принципиально иначе, чем с объектами. Поэтому способность строить свое поведение по отношению к субъекту с учетом этой его специфики, или, иными словами, способность относиться к нему КАК К СУБЪЕКТУ, имеет огромное эволюционное значение. Именно тогда, когда каждый из двух субъектов относится к другому как к субъекту, между ними возникает субъект-субъектное отношение, суть которого в том и состоит, что каждая сторона исходит из свободы другой. Становление в ходе эволюции природы такого феномена как субъект-субъектные отношения было процессом исключительной онтологической значимости.

Субъект может относиться к "другому" как к субъекту, только если в его психике этот "другой" как-то представлен В СВОЕМ СУБЪЕКТНОМ КАЧЕСТВЕ, если есть некоторый субъективный репрезентант "другого" как субъекта. Но этот репрезентант НЕ МОЖЕТ БЫТЬ СЕНСОРНЫМ ОБРАЗОВАНИЕМ, ибо сенсорный образ по самой своей природе репрезентирует предмет как неживой. Разумеется, возможен сенсорный образ ТЕЛА другого субъекта. Но тело субъекта не есть субъект, само по себе оно и есть лишь пассивное препятствие. Образ тела субъекта не есть репрезентант субъекта - он лишь образ тела среди тел (или образ тела среди образов тел), препятствия среди препятствий. В той мере, в которой "другой" представлен КАК СУБЪЕКТ, его репрезентант носит несенсорный характер. В пространстве не-Я формируется нечто совершенно новое - несенсорное образование, и это знаменует собой становление нового уровня психического.

Однако каков этот репрезентант "другого"? Указание на несенсорность есть отрицательный признак, а каковы положительные? Каково то нечто, которое, находясь в психике одного субъекта, репрезентирует "другого" как субъекта? Репрезентировать "другого" с его субъектностью можно именно и только С ЕГО СУБЪЕКТНОСТЬЮ. Представлять субъектность может именно и только сама субъектность. Из материала, не несущего в себе субъектного, свободного, самодетерминируемого начала, построить субъекта невозможно. Выражаясь несколько парадоксально, можно сказать, что адекватный репрезентант другого субъекта есть сам другой субъект. Свобода может быть представлена только свободой, иначе утрачивается именно то качество, которое и должно быть представлено.

Сказанное выше может показаться неразрешимым противоречием. Между тем, в психологии этот вопрос затрагивался довольно давно. Цитата из Фрейда: "Если мы бываем обязаны или нам приходится отказаться от сексуального объекта [т.е., в используемой здесь терминологии, другого субъекта - Б.Ш.], наступает нередко изменение Я, которое ... следует описать как ВОДРУЖЕНИЕ ОБЪЕКТА В Я" [выделено мной - Б.Ш.](126,26). Идея, которую подсказывает нам Фрейд, состоит в том, что репрезентантом другого субъекта выступает он сам КАК ВОДРУЖЕННЫЙ.

У Фрейда немало интересных идей относительно существования и метаморфоз "водруженного" субъекта в чужой психике. Но он не занимался специальным исследованием этого вопроса. Насколько я знаю, пионером здесь является В.А.Петровский. В своей недавней монографии, в известной мере подводящей итоги более ранних исследований, он пишет: "Один индивид в своих психических состояниях и процессах, в проявлениях собственной субъектности воспроизводит причинно-следственные [я бы предпочел сказать "детерминационные" - Б.Ш.] переходы и превращения, продуцируемые другим индивидом: ... теперь эти определяющие субъектность другого человека переходы и превращения перенесены на новую почву - на "территорию Я" первого индивида, в его жизненный мир, и образуют то, что мы уже обозначили как "инобытие" одного индивида в другом. Сказанное вплотную подводит нас к мысли, что отраженная субъектность должна быть осмыслена как субъектность самого отражения, что идеальной представленности одного человека в другом присущ активный, незеркальный характер"(87,187).

Переводя последнюю мысль В.А.Петровского в несколько иную терминологию (на мой взгляд, более адекватную, хотя аргументировать в пользу той или иной терминологии здесь неуместно), можно сказать, что репрезентант другого субъекта есть субъектный репрезентант. Именно это, последнее, словосочетание будет далее использоваться в качестве термина.

Что собой представляет субъектный репрезентант? Каковы его характеристики как некоего сущего, "обитающего" в субъективной реальности? Онтологически он очень близок к тому, что обозначают как второе "я", отличаясь от него прежде всего "привязкой" к конкретному внешнему индивиду и, соответственно, меньшей "интимностью". Иными словами, субъектный репрезентант есть специфическое, хотя и малое, но "я", как и "я" второе, и Я большое, первое.

Субъектный репрезентант представляет собой иной, нежели собственное Я, конкретный внутренний источник активности, некую ДРУГУЮ первичную определенность. Великолепной иллюстрацией работы субъектного репрезентанта может служить жанр пародии. Грубая эстрадная пародия ограничивается сознательной имитацией акустического рисунка речи, мимики и жестов персонажа. В принципе для этого не обязателен субъектный репрезентант. Однако более тонкий пародист может ИМПРОВИЗИРОВАТЬ за своего персонажа, говорить то, что персонаж, никогда не бывавший в той или иной конкретной ситуации, ДОЛЖЕН БЫ говорить в ней. Но такое возможно именно и только при наличии субъектного репрезентанта персонажа, источника активности с иной, нежели у собственного Я пародиста, первичной определенностью, обретающей дальнейшую определенность в конкретной ситуации сообразно этому первичному контуру и в его рамках. Более того, способность публики оценить "попадание в точку" свидетельствует о наличии субъектных репрезентантов персонажа и у зрителей.

Обладателем субъектных репрезентантов не может быть камень или стол. Лишь та "ткань", которая обладает собственной субъектностью, может конституировать в себе инобытие других субъектов. Субъектный репрезентант существует за счет энергии "хозяина", частично "одалживающего" субъектным репрезентантам различных "других" собственный энергетический потенциал.

В более простых, чем человеческий, вариантах субъектная репрезентация существует уже в животном мире. Не исключено, что ее становление происходило в различных формах. В качестве примера можно указать на форму, сопряженную с возникновением нового механизма межпоколенной трансляции поведения, в котором освоение ряда поведенческих форм происходит на основе подражания. Подражание у животных (как правило, также и у людей) не основывается на чувственном сличении и "подгонке" собственного поведения под поведение других субъектов - подражающее животное не может сличать, ибо оно себя не видит. Не потому один субъект воспроизводит другого, что сличает себя с ним, а потому, что этот второй "проникает" внутрь первого и изнутри детерминирует его активность.

Нечто аналогичное имеет место и при усвоении исходящего от другого субъекта запрета. В принципе, как уже было показано, всякий предмет есть своего рода "нельзя": стоящая передо мной стена есть "нельзя" моему движению вперед. Но если волчица отшвыривает волчонка, раньше времени пытающегося выбраться на свет из логова, то это ее "нельзя" трансформируется не в чувственный образ преграды, а во внутреннее держащее "я". То, что дано мне как предмет, есть блокиратор конкретной двигательной модели моей активности. В ОТЛИЧИЕ ОТ ЭТОГО, ВНУТРЕННИЙ "ДРУГОЙ" БЛОКИРУЕТ АКТИВНОСТЬ УЖЕ НА УРОВНЕ ОБОЗНАЧЕНИЯ ЕЕ ПРИНЦИПИАЛЬНОЙ НАПРАВЛЕННОСТИ, ДО ОБРЕТЕНИЯ ЕЮ ЛОКОМОТОРНОЙ ОПРЕДЕЛЕННОСТИ.

Репрезентанты других субъектов, во всяком случае, первоначальные, не отделены от чувственных образов их тел. Целостный репрезентант "другого" содержит два неразрывно связанных - чувственный и нечувственный - компонента, и именно чувственный инициирует проявление нечувственной, собственно субъектной, стороны репрезентанта. Нечувственное, таким образом, здесь существует подспудно, оно не очищено и как бы спрятано, что, собственно говоря, и делает его существование не очевидным. Но эта скрытая ткань - и есть тот материал, из которого строятся чисто нечувственные образования, в первую очередь - нормы.

Норма - исключительное достояние человека. Суть перехода к нормативной регуляции поведения от описанной выше заключается в двух взаимосвязанных процессах: элиминации сенсорной оболочки и интеграции скрывающегося за ней содержания. Видимо, основным внешним условием такого перехода является наличие некоторого относительно устойчивого множества, группы, постоянно взаимодействующих друг с другом субъектов. Наличие такой группы, во-первых, делает субъект-субъектные отношения повседневным жизненным фоном, во-вторых, индивидуализирует и дифференцирует их. Последнее необходимо, ибо обобщение, интеграция не есть неразличение, генерализация. Следование норме есть не принятие в себя в качестве детерминирующего некоего неиндивидуализированного внешнего субъекта в силу признания за ним субъектности, а поведение, основывающееся на норме как таковой, вне связи с каким бы то ни было субъектом.

Заслуживает быть отмеченным следующий, довольно тонкий, момент. Выше я упоминал явление подражания. Однако, скорее всего, не оно играет ключевую роль в формировании нормы. В онтогенезе, когда подражание особенно важно, развивающийся субъект, уподобляясь разным внешним субъектам, впуская их в себя в качестве собственных ситуативных центров активности, строит (разумеется, не рефлектируя этого) из них свое собственное относительно устойчивое Я или пред-Я, обретающее определенность именно в качестве персонального, уникального, тождественного себе центра активности. В формировании же нормы основным является иной тип субъект-субъектного взаимодействия - противостояние. "Другой" здесь тоже интериоризован как субъект, но - иначе. Его активность не "вовлекает", а ограничивает. Идентичные, но исходящие от различных - и различаемых - внешних субъектов ограничители интегрируются в один, утрачивающий связь с каждым из этих субъектов и, соответственно, с их сенсорными репрезентантами. Этот интегрированный ограничитель не сливается с Я или пред-Я, а противостоит им и, соответственно, образует иное, нежели эти центры, несенсорное сущее. Норма вырабатывается через взаимодействие Я с множеством "противо-я" и представляет собой не ограничение субъекта объектом, а взаимоограничение субъектов, то есть ВЗАИМООГРАНИЧЕНИЕ СВОБОД.

Описанные элиминация и интеграция требуют, разумеется, не только внешних, но и внутренних условий, а именно - мощной и способной к этому психики. Так, живущая с человеком собака имеет все названные внешние условия. Она даже не есть чисто природное существо. Живя в обществе, она не нарушает социальные нормы и, может показаться, что ее поведение находится в рамках нормативной регламентации. Но это не так. Собака вступает в отношение к норме ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ ХОЗЯИНА. В действительности она нормы не знает, и потому при выходе хозяина за пределы нормы собака служит ему с той же преданностью.

Выход психики на уровень, позволяющий выработать норму, происходит в процессе антропосоциогенеза. Более того, думаю, что именно формирование нормы - а не орудийная деятельность или что-либо иное - есть демаркационная линия между природным и социокультурным мирами. Сообщество развитых животных - это совокупность отдельных особей, находящихся в определенных отношениях "каждый к каждому". Они все знают друг друга "в лицо", знают, кто из них чего стоит, кто кому должен уступить лакомый кусок и т.п. В отличие от этого общество представляет собой надындивидуальное целое. Существование общества и заключается в том, что отношения, взаимодействия отдельных индивидов с природой и друг с другом опосредуются этим целым. Однако общество как целое может вступать во взаимодействие только через репрезентант. Первым таким репрезентантом и выступает СВОБОДНАЯ ОТ СЕНСОРНОЙ ОБОЛОЧКИ И ПОТОМУ ЛИШЕННАЯ "ИНДИВИДУАЛЬНОЙ ПРИВЯЗКИ" норма. Это сбрасывание сенсорных одежд и освобождение от прикованности к единичному и означает открытие нового, надприродного, надэмпирического идеального измерения, воплощающегося впоследствии в самые разные культурные реальности, в том числе в понятия. Не орудие, как принято считать в отечественной литературе, явилось "первой абстракцией" и первым социальным репрезентантом. Орудие для нашего раннего предка было столь же ограничено свей отдельностью и единичностью, как, например, для домашнего животного: вещь есть вещь, она ничего не репрезентирует, она имеет или не имеет ценность лишь сама по себе. От того, что собака научилась спать на диване, она не стала социальным существом. Если обезьяна подобрала набор обработанных палочек, заготовленных другой обезьяной для ловли термитов, то они ничего для нее не репрезентируют, будучи лишь тем, чем они непосредственно являются - набором отдельных предметов, пригодных к использованию.

Возникновение нормы происходит в результате субъект-субъектного взаимодействия, ареной которого выступает субъективная реальность. Возникновение нормы ЕСТЬ возникновение общества. Общество возникает в головах людей, в ходе субъективных, психических процессов. Внутренние миры индивидов не ОТРАЖАЮТ существование общества, они - его родильные дома. Но, впрочем, это уже другая проблематика.