Глава седьмая. Время чжурчженьского государства. Возникновение и история государства чжурчженей

Чжурчженям выпало на долю большое историческое дело: им суж­дено было восстановить все, что утратили народы Дунбэя и При­морья после падения Бохая: высокую культуру, развитую экономику и собственное государство. Но все это им пришлось начинать спустя два века заново, на пустом месте.

Чжурчжени, или нюйчжень, появляются в исторических сочинениях китайцев в XII веке н. э. как представители одного из мохэских племен²⁸¹.

В Цзин-чжи, сочинении китайца Юй-вэнь Мяо-чжао, говорится, что первый раз имя нюйчжень стало известно при Танской династии, в правление Чжень-гуана (627—649 гг. н. э.), когда мохэские племена пришли, с данью к китайскому двору. Отсюда нельзя еще сделать вы­вода, что уже тогда существовало наименование нюйчжени, или чжур­чжени, но ясно, что в глазах китайцев предки позднейших чжурчже­ней входили в число мохэских племен. Они «из рода в род» жили на восток от р. Хуньтунцзян (Сунгари), у подошвы гор Чаньбо-шань — «Длинных Белых гор», откуда берет начало Ялуцзян. Это была страна черноречных мохзсцев тайского времени (Хэйшуй-Мохэ). На юге от них жили корейцы, на севере — Шивэй, на западе — Бохай и Тели²⁸². Племена нюйчженей, жившие на юг от р. Хуньтунцзян, сначала подчинялись Бохаю, а затем вместе с бохайцами попали в зависимость к киданям. В десятом веке они, по словам китайцев, назывались «мир­ными» чжурчженями, так как между ними «не было воров», они не знали тяжб и не враждовали с киданями. Купцы приходили к ним свободно и беспрепятственно торговали. Жили «мирные» нюйчжени в 200 ли на восток от Дунцзина.

Еще южнее жили «покорные» нюйчжени, управлявшиеся киданями. Земли их начинались в 500 ли от Дунцзина и граничили на юге с Сил-ла. Податей они не платили, но выставляли по требованию ляоского правительства войско во время войны. Они были отличные охотники, но также занимались и хлебопашеством.

К югу от Лояна жили чжурчжени, которых ляосцы переселили сюда, стремясь их ослабить. Эти племена систематически облагались податью²⁸³.

Племена, жившие на севере в бассейне Сунгари, назывались «непокорными»²⁸⁴. Земли их к северо-востоку «простирались в бесконеч­ность». Они, по словам китайцев, «не имели государя, были искусны в стрельбе и постоянно вторгались в киданьские владения»²⁸⁵. Где-то в бассейне Амура, к северу от Сун­гари, обитали многочисленные пле­мена, в число которых входило пле­мя или род Ваньян, явившееся осно­вой, вокруг которой консолидирова­лись остальные племена, создавшие затем свое государство, известное в истории как империя Цзинь, или «Золотая».

«Непокорные» нюйчжени до­ставляли массу хлопот киданям, ко­торые вынуждены были построить вдоль границы с ними на расстоя­нии 2000 ли оборонительную линию из ряда крепостей, держать там войска и снабжать их провиантом. Из среды этих непокорных север­ных чжурчженей и вышла новая Цзиньская династия, здесь возникло ядро будущей империи, вскоре да­леко оставившей позади по силе и могуществу древнее Бохайское цар­ство.

Тот факт, что именно здесь, в земле черноречных племен, после падения Бохая снова возродилась государственность, не случаен.

Уже с очень ранних времен, когда эти племена еще не играли сколько-нибудь заметной политической роли, они были оплотом неза­висимости северных народностей. Вместе с тем нюйчжи заметно вы­делялись из числа многих своих более отсталых соседей. Они, несом­ненно, многое унаследовали от культуры бохайского времени. Многим они были обязаны и своим старым связям с Китаем и с корейцами. Неудивительно поэтому, что именно нюйчжи смогли не только быстро возвыситься, но и создать сложный государственный аппарат, свою письменность и литературу.

По собственной легендарной истории Цзиньской династии, ее пред­ком был выходец из Кореи, Хань-пу, или Сянь-пу²⁸⁶. Хань-пу, когда ему было 60 лет, пришел к роду Ваньян, обитавшему на р. Пуань. Его брат Бохори поселился в местности Елань²⁸⁷.

Легенда рассказывает, что когда Хань-пу пришел сюда, между его родом и родом Ваньян разгорелась кровавая месть. Люди из рода Баньян обратились к нему с вопро­сом: «Возможно ли рассеять злобу между людьми племен, заставить два рода не заниматься взаимными убийствами?» Он предложил закон­чить междоусобия объединением племен и дал согласие жениться на добродетельной 60-летней женщине из рода Ваньян для того, чтобы оба враждующих рода стали род­ственными друг другу. Хань-пу пред­ложил впредь вместо кровной мести довольствоваться выкупом: 10 пар лошадей, 10 коров и быков, 6 лан золота за каждого убитого²⁸⁸.

Хань-пу внес свадебный подарок черными быками и женился на 60-летней женщине. У него родилось три сына, ставших затем членами племени Ваньян. Это предание, известное в различных вариантах, интересно тем, что в нем ярко вы­ражены черты родового быта, внут-риродовые и межродовые отношения, существовавшие у амурских племен вплоть до XIX в.; таковы кровная месть, выкуп за убийство, брачная связь родов, прием чужестранцев в другой род (адаптация), а так

­

же наличие посредников (зангины), призванных прекращать состоя­ние войны и устанавливать мир между враждующими родами путем переговоров.

Интересно, что уже в этой легенде чжурчженей упоминаются па­хотные земли, являющиеся собственностью отдельного лица. Вероят­но, здесь идет речь о землях, принадлежавших большим патриархаль­ным семьям-общинам.

Суйкэ, правнук Хань-пу, впервые научил хэйшуйцев жить в на­земных жилищах: «по древнему обычаю, хэйшуйцы не имели домов. Землянки были около гор и рек. Яма покрывалась деревьями, а сверху засыпалась землей. Летом вылезали и жили везде, где име­лась вода и трава. Зимой жили в землянках. В это время не часто переселялись. Сянь-цзу (Суйкэ) переселился, живя на берегу реки Хайгу, занимались земледелием и впервые стали строить жилища, име­ющие стены и крышу»²⁸⁹. Суйкэ и его родичи поселились на р. Аньчуху (Аньчука-бира).

Сын Суйкэ, Ши-лу, решил захватить власть внутри племени, но у диких чжурчженей «отсутствовали письменность и правила, и нельзя было управлять ими». Поэтому Ши-лу решил ввести «письменность и правила». Характерно, что Ши-лу в его стремлении завладеть властью над племенами чжурчженей поддерживали завоеватели киданей, или ляосцы. История династии Цзинь прямо указывает, что император Ляо сде­лал его чиновником²⁹⁰.

Однако у него сразу же произошел конфликт с сородичами, чуть ли не стоивший ему жизни: «дядя и племя отца были недовольны и хотели похоронить его заживо, он уже был схвачен». Спас его дру­гой дядя, Се-ли, который выстрелил из лука в толпу людей, державших Ши-лу. После того Ши-лу начал «постепенно при помощи законов и распоряжений управлять племенем», а также стремился подчинить себе другие племена, устраивая походы на них. Легенда говорит, что Ши­лу дошел до гор Байшань, заходил в земли Су-бань и Е-лань.

Официальная история династии утверждает, что эти военные дей­ствия Ши-лу были «блестящими» и он «там, где был, побеждал», «по­ощряя покорных и карая сопротив­ляющихся».

Но в действительности не все было так гладко. Та же легенда рас­сказывает, что «иньгуанские племе­на все-таки по древнему обычаю не хотели признавать законов и рас­поряжений». Даже мертвого Ши-лу преследовали враги («разбойники»), в том числе некий Пу-ху из племен Цзя-гу, а гроб его был разорен гра­бителями.

Сын Ши-лу, Угунай, родился

в 1021 г. История династии Цзинь рисует его как ловкого и хитрого дипломата, умело пользовавшегося всяким подходящим случаем, чтобы усиливать свои владения, а вме­сте с тем оказывавшего услуги ляоскому двору за счет других племен.

В это время, рассказывает Цзинь-ши, от гнета ляосцев в страну чжурчженей бежали различные роды и племена. В погоню за бегле­цами из племен Тэлэ и Ужэ был послан ляоский военный чиновник Хэ-лу. Опасаясь, чтобы войска Ляо не проникли слишком далеко в его владения и не заняли дороги и горные проходы, Угунай решил оста­новить их хитростью. Он сказал Хэ-лу: «если войска проникнут глу­боко, то все племена придут в волнение, жизнь изменится непред­виденно и нельзя будет отыскать беглецев, это не план». Хэ-лу принял слова Угуиая за правду и остановился. После этого войска Угуная отыскали беглецов и вернули их ляосцам.

Однажды вождь племени Пуне (Фоне), Баймынь, восстал против киданей и захватил «соколиную дорогу», т. е. пути, по которым ки-даньские послы ездили к океану за соколами. Угунай внешне был в хороших отношениях с Баймынем и даже дал ему в заложники своих жен и детей. Но в то же время он сообщил киданям, что если дей­ствовать силой, то восставшие будут охранять проходы «и ни в месяц и ни в год нельзя будет усмирить». «Можно хитростью захватить», — сказал Угунай киданям, а затем неожиданно напал на доверившегося ему Баймыня. Вероломно взяв обманутого Баймыня в плен, Угунай представил его императору Ляо. Обрадованный император устроил в честь Угуная пир во дворце, повысил его в чине и сделал цзедуши, т. е. губернатором над племенами и родами диких нюйчженей. Импера­тор хотел также дать Угунаю в знак власти над нюйчженями печать. Но Угунай уклонился, оправдываясь тем, что это грозит ему гибелью. Его племя «якобы говорило, что если князь примет печать, и тем попадет в зависимость (от Ляо), то они обязательно убьют его»²⁹¹. Так было, оче­видно, и на самом деле: «дикие» нюйчжени не желали стать подданны­ми Ляо. Что же касается их вождя, Угуная, то он явно вел двойную политику. Официальная история чжурчженей, естественно, всячески стремившаяся приукрасить деятельность Угуная, передает этот сомни­тельный эпизод из его жизни в намеренно запутанном виде. Но и в этом искаженном изображении можно уловить действительный ход со­бытий. Согласно летописи, Угунай не желал получить печать якобы из хитрости. Он подговорил своих сородичей угрожать ему убийством, а сам сообщил ляоскому императору, что примет от него печать тайно, в другое время.

Искусно лавируя между соплеменниками и ляосцами, Угунай со временем все же достиг того, к чему стремился.

Сделавшись цзедуши, Угунай постепенно ввел в своем роде «чи­новничьи классы и основные законы», чего у чжурчженей не было.

Стремясь усилить военную мощь чжурчженей, Угунай принял ме­ры к улучшению вооружения. Летопись рассказывает об этом: «у диких нюйчжей в древности отсутствовало железо. Были торговцы, приезжав­шие из соседних государств с военными доспехами. Всеми средствами и высокой ценой вели торговлю с ними... вследствие того приобрели много железа, починили луки и стрелы, приготовили вооружение, воен­ная сила постепенно возросла».

В деятельности Угуная, как она описывается в летописи, есть и еще одна характерная черта, рисующая его как типичного военного вождя той поры, которую Энгельс называл, вслед за Морганом, выс­шей ступенью варварства.

Цзинь-ши рассказывает: «Цзинь-цзу (Угунай) в отношении людей был добрым и всеобъемлющим... отказывался от богатства, деля между людьми пищу и одежду, и не было у него скупости». «Если люди не повиновались ему, также не вспоминал». Так, однажды некий «бунтов­щик» заявил людям Угуная: «Ваш князь — Холо. Холо я могу поймать. Возможно ли, чтобы я склонился перед Холо...»

В летописи поясняется, что Холо есть название птицы. Она во­дится на севере и видом похожа на курицу. Сия птица весьма обжор­лива. Когда случится ей расклевать хребет у лошади, коровы или верблюда, то они тотчас умирают. Если она проголодается, н!е находя себе пищи, то пожирает даже песок и камни²⁹².

Такое обидное прозвище было дано Угунаю недоброжелателями за то, что он часто напивался и наедался более положенного, а также с излишеством предавался любовным утехам.

Но Угунай не обижался на своих хулителей, а, напротив, щедро одаривал их. «Люди вследствие этого верили ему и легко подчинялись».

Угунай привлек к себе и подчинил ряд племен, ранее независи­мых: племена Пу-ча на р. Вамань, Ваньян на р. Тайшеньтебало, Вэнь-дихунь на р. Тунмынь, Ваньян на р. Шеньинь.

В 1074 г. Угунай неожиданно умер. Это случилось после удачного похода на племя Монянь, которое под предводительством своего вождя Се-е восстало против киданей.

В дальнейшем преемники Угуная, его сыновья, продолжали, хотя и с переменным успехом, дело объединения чжурчженей. Большим препятствием в этом была межплеменная борьба и постоянные междо­усобия среди господствующего рода чжурчженей, потомков Хань-пу.

Междоусобия эти начались сразу же после смерти Угуная. Перед смертью он завещал, чтобы его сын Хэлибо стал вождем чжурчженей вместо старшего сына, Бахэя. Бахэй, поддерживаемый другими свои­ми родичами, поднял племена против Хэлибо.

Когда Хэлибо «унаследовал должность», говорится в истории чжур­чженей, «внутренние и внешние разбойники объединились и превра­тились во врага».

В народе сторонники Бахэя агитировали: «кто хочет жить, пусть присоединяется к Бахэю, а кто хочет умереть, пусть присоединяется к Хэлибо и Полашу». Чжурчженьские племена пришли в смятение и раз­делились на два враждебных лагеря. Однако Хэлибо (Ши-цзу) под ко­нец после напряженной и кровопролитной борьбы все же взял верх над врагами, и с тех пор «ядро государства увеличилось».

Поворотным пунктом в борьбе была битва на р. Подоту, состояв­шаяся, когда Бахэя уже не было в живых: он умер, подавившись мя­сом во время пира у своей любимой наложницы.

Против войск Хэлибо в это время собрались племена, во главе ко­торых находились вожди Хуань-би и Сань-да, поддерживавшие рань­ше Бахэя. Перед битвой военачальники Хэлибо пришли в ужас, уви­дев грозную силу врага. Они «стояли, не похожи на людей» от страха. Хэлибо сделал вид, что не заметил испуга своих воинов. Он приказал дать войскам отдых перед боем, снять доспехи, смочить лицо водой и закусить болтушкой из муки, а затем «наставлял их», возбуждая бод рость. В то же время, отойдя с братом Муцзуном, Хэлибо сказал ему: «Если сегодняшнее дело выиграем, то это будет случайность. Если про­играем, то я должен умереть. Ты сегодня, сидя на лошади, наблюдай, не вмешиваясь. Если в битве я погибну, ты не подбирай моих костей, не заботься о родственниках, скачи скорее к брату Полашу, срочно пе­редай, пусть передастся в подданство Ляо, получит печать и просит армию и доложит про эту вражду».

Перед этим было условлено, что будет дан сигнал к бою, после ко­торого войска должны броситься на врага.

Хэлибо сказал Цыбуши: когда я махну флагом три раза, ударю в барабан три раза и спущу флаг, то будет бой — жизнь или смерть зависят от сегодняшнего дня. Не следует щадить жизни!»

Когда были даны условные сигналы, Хэлибо без лат, в одном только ватном халате, с засученными рукавами, во главе своих войск ворвался во вражеский лагерь. Цыбуши напал на врага с тыла. Удар был сокрушительным, и враги понесли поражение: «убитых было как поваленной конопли. Вода в реке Подоту покраснела. Брошенные телеги, доспехи, лошади, скот и военное снаряжение были захвачены ими». Хэлибо, считая победу чудом, даром неба, приказал прекратить преследование разбитых войск.

Эта победа заставила покориться племена Хуань-би и Сань-да. Но отдельные племена продолжали воевать с Хэлибо. Хэлибо нанес ряд поражений войскам непокорных племен. Бэйнай, Лапэй и другие вожди этих племен были выданы киданям. Во время борьбы был осажден и взят войсками Хэлибо город Омуханя. Сам Омухань бежал, а город со всеми жителями достался победителям. В присутствии ляоских послов Хэлибо решал судьбу побежденных. В то время как весь народ стоял на коленях, один человек с длинным ножом в руках выскочил вперед и крикнул ему: «Ты не убьешь меня». Ляоские послы и приближенные разбежались, но Хэлибо. не изменившись в лице, схватил этого чело­века за руку и сказал ему: «Я не убью тебя». Затем велел казнить этого человека, а разбежавшихся приближенных приказал наказать за тру­сость. «Его мужество и бесстрашие были таковы», — говорит летопись.

Таким образом, борьба за подчинение свободных ранее чжур-чженьских племен, которую вел Хэлибо на всем протяжении своего правления, кончилась его победой.

Враги, потерпевшие поражение в открытой борьбе, все же не хо­тели примириться с создавшимся положением. Они пытались даже подослать к нему наемных убийц, но безуспешно. Хэлибо умер в 1092 г., достигнув того, к чему стремился — власти над рядом чжурчженьских племен. Но его и на смертном одре не покидала мысль о будущем молодого государства.

Легенда рассказывает, что перед смертью Хэлибо, желая узнать на том свете о делах в стране, повелел своей первой жене На-Лань умереть через год, а брату — через три года.

Интересно, что в эпических сказаниях объякученных нижнеленских племен тунгусского происхождения до недавнего времени существова­ли рассказы о том, как герои-богатыри убивали своих родственников, которые и должны были принести в загробный мир вести о событиях, происходивших на земле. Нечто подобное мы видим и в этом летопис­ном сказании.

После Хэлибо место цзедуши получил его брат Полашу. Он при Хэлибо вел все дела с киданями, так как хорошо знал «политику и обы­чаи Ляо». История чжурчженей передает при этом любопытную деталь, касающуюся сношений чжурчженей с киданьскими чиновниками: при изложении какого-нибудь дела ляоские чиновники заставляли чжур­чженьских послов стоять в отдалении и оттуда докладывать. Их слова передавали чиновникам специальные люди, которые часто путали смысл.

Полашу сам захотел изложить чиновникам «несправедливости», он отказался говорить через посредников, те ничего не могли сделать и разрешили самому изложить просьбы. Удивленным чиновникам По­лашу очень вежливо объяснил, что «невоспитан и некультурен и поэтому и поступил так»²⁹³. Чиновники поверили ему и выполнили его просьбы.

Летопись сохранила и другую интересную деталь, рисующую от­ношения чжурчженьских вождей с ляосцами. Она говорит, что Полашу «при донесении о каком-либо деле чиновникам государства Дайляоско-го всегда становился на колени»²⁹⁴.

Полашу продолжал борьбу за подчинение чжурчженьских племен. Ему снова пришлось сражаться с противником Хэлибо, Бэйнаем. Пе­ред битвой с ним, говорит предание, он видел «удивительный сон», из-за которого поручил вести войска своим полководцам. Сойдя с ко­ня, он призвал имя Хэлибо и сказал: «Если небо поможет, то мы бу­дем начальниками племен, за сегодняшним делом наблюдают духи». Затем зажег траву в степи, которая запылала от сильного ветра, «дым поднялся за небом». Войска его бросились на врага вслед за дымом и разгромили его. Бэйная захватили в плен, и он был представлен ки-даньскому двору как мятежник.

Впоследствии, однако, Полашу «простил» его, и он «приобрел си­лу», т. е., как и другие вожди племен, сначала противившиеся Пола­шу, а затем подчинившиеся, был сделан управителем.

С сопротивляющимися Полашу расправлялся жестоко. Так посту­пил он с Мачанем, который хотел сохранить независимость своего рода. Мачань «поселился при водах Чжень-чжи-кай. Оградив свой стан валом, он не слушал, когда приходили к нему с требованием перебежчиков».

В наказание сначала были захвачены подчиненные Мачаня. Их ограбили, «не оставив горшков». Затем поймали Мачаня. Он был каз­нен, а его отрубленную голову представили киданьскому двору.

В этом походе на Мачаня участвовали Агуда и Уясу. За усердие в деле с Мачанем Агуда был произведен ляоеким двором в тысячника ляоской армии, такой же чин получили Ингэ, Цыбуши, Хуаньду, Цяньвэнь²⁹⁵.

На третий год правления Полашу умер, и его сменил Ингэ, кото­рый сразу же вступил в борьбу с враждебными племенами.

Когда племена Хэ-ши-лэ на р. Синсян восстали против киданей и, убив ляоских посланников, ехавших по Соколиной дороге к морю за кречетами, загородили эту дорогу, император киданей приказал Ингэ выступить против них. Восставшие, «опираясь на естественные укреп­ления», загородили проход частоколом. Войска Ингэ взяли это укреп­ление, освободили несколько ляоских послов, оставшихся в живых, и вернули их киданям. Затем восстали другие племена, обитавшие на границе с киданями. Ингэ в союзе с киданями разгромил и умиро­творил «разбойников».

Видя возрастающую силу Ингэ, кидани начали беспокоиться и при­няли к себе вождя Асу, город которого Асучэн был окружен войсками Ингэ. Кидани послали к Ингэ послов с приказанием распустить вой­ска и прекратить осаду. Когда ляоский посол прибыл, решено было обмануть его, сделав одежду и значки войск одинаковыми с отличи­тельными знаками воинов, сидевших в осажденном городе. Посол не дал себя обмануть, хитрость не удалась, но Ингэ все же не подчинил­ся и взял город штурмом.

После взятия крепости к Ингэ снова прибыл киданьский посол Илэ, бывший цзедуши племени Си. Он приказал освободить всех за­хваченных в плен жителей Асучэна, а также выплатить вознаграж­дение в количестве нескольких сот лошадей.

Ингэ оказал, что если люди Асу будут освобождены и вознаграж­дены, то все племена перестанут выполнять приказы и распоряжения. Сам же, чтобы подтвердить справедливость этих слов, подговорил племена, жившие на реках Чжувэй и Сюда, загородить Соколиную дорогу.

Когда это было выполнено, он велел цзедуши племени Бэгу ска­зать, что ляосцы не смогут открыть Соколиную дорогу без помощи цзедуши диких нюйчженей, т. е. Ингэ. Затем он двинулся в поход для мнимого умиротворения восставших племен и открытия Соколиной до­роги, но вместо этого занялся, облавной охотой и ловлей рыбы на р. Тувэнь.

Обманутый император Ляо поверил Ингэ и послал к нему послов с подарками для вознаграждения отличившихся в «умиротворении» Соколиной дороги. Эти подарки Ингэ передал вождям племен Чжу­вэй и Сюда, которые выполнили его просьбу заградить Соколиную до­рогу.

Коварно поступил Ингэ с чжурчженьским племенем А-дянь, ко­торое послало к нему своего посла Вадали, предложившего вступить в союз и вместе нападать на Ляо. Ингэ выдал Вадали киданям и тем самым укрепил их доверие к себе.

Увидев его преданность, кидани привлекли Ингэ к участию в ка­рательной экспедиции против непокорного племени, во главе которо­го стоял Хай-ли.

История чжурчженей рассказывает, что к этому времени Ингэ приобрел более тысячи доспехов: «Число латников у нюйчжей впер­вые видели такое, обыкновенно оно не достигало тысячи». Когда ляос­цы напали на войска Хай-ли, те устояли. Тогда Ингэ сказал ляоско-му полководцу: «Уведи свои войска, я сам возьму Хай-ли». Получив разрешение, Ингэ атаковал врага и, пользуясь тем, что Хай-ли упал с лошади, раненный стрелой в голову, разбил его войско. После того голова Хай-ли была представлена киданьскому двору, а император принял Ингэ во время праздника Первой Рыбы, хвалил за подвиги и повысил в чине.

Таким образом, Ингэ продолжил двойную политику своих пред­шественников по отношению к Ляо. Он всячески стремился показать себя лояльным сторонником и вассалом императора киданей, а вме­сте с тем, пользуясь поддержкой ляосцев, тайно усиливал свою власть над другими племенами чжурчженей и наращивал военную мощь в противовес киданям.

С этой силой стала считаться и соседняя Корея. При Ингэ были впервые установлены дипломатические связи с Кореей, откуда при­был к нему первый посол. Что же касается отношений с другими чжур-чженьскими племенами и устройства внутренних дел, то, если верить истории чжурчженей, Ингэ удалось окончательно преодолеть центро­бежные силы древнего племенного строя и подчинить непокорные пле­мена. Ингэ начал с того, что отменил племенные «значки». «Произ­вольно устанавливаемые значки поставил в зависимость от закона. На­чиная с этого времени, приказы и распоряжения весь народ слушал и не сомневался... В конце концов умиротворили всех отколовшихся и управляли при помощи законов племени».

Это значит, что Ингэ заменил выборных старейшин своими упол­номоченными и тем самым впервые заложил основу централизован­ного управления чжурчженьскими племенами. Он умер на двенадца­том году правления, в 1103 году.

Подводя итог его усилиям, летопись сообщает: «При Ингэ кня­жество Шень-нюйчжен распространялось на юго-восток до Илигу, Хэ-лань, Е-лань и Ту-гу-лань и к северо-востоку до пяти княжеств, Чжу-вэй и Туда»²⁹⁶.

При его преемнике, Уясу, старшем сыне Хэлибо, крепнущее объ­единение чжурчженьских племен выдержало серьезное испытание — ожесточенную, но к счастью, кратковременную борьбу с корейцами.

Уясу (Канцзун) вначале был в хороших отношениях с Кореей, но потом начались расхождения, которые не удалось уладить мирным, дипломатическим путем. Причиной расхождений, по-видимому, было стремление Уясу подчинить пограничные с корейцами племена «пяти рек». Первыми отказались подчиниться Уясу племена реки У, которые перешли на корейскую сторону. Цзин-ши рассказывает, что чжурчжень-ский полководец разбил корейцев и «успокоил пограничное население».

Но затем произошли новые события на р. Субань (Суйфун): «на­род на реке Субань не слушался приказаний», а вождь племени Хань-го не пожелал явиться. Тогда Уясу послал своих представителей, что­бы «собрать всех начальников и наставить их». Племена Вачжунь и Чжидэ явились, но затем «прибывшие опять убежали». Полководцы Уясу начали громить непокорных.

Разгорелась кровопролитная война, осаждались крепости, горе­ли пожары. В борьбу вмешались корейцы, которые не желали выда­вать убежавших к ним, и построили девять крепостей, против кото­рых чжурчжени Уясу тоже возвели девять своих крепостей на равни­не Хэлань.

При Уясу, на седьмом году его правления, в стране чжурчженей был неурожай хлеба и сильный голод. Голодающие стали разбредать­ся в разные стороны, начались разбои и воровство. Аристократия чжур-нженей и богатые люди пытались ввести смертную казнь за воров­ство, но это им не удалось. Взамен смертной казни было приказано брать штраф, превышающий в три раза стоимость украденного, но и это не помогло. Голодающим приходилось в таком случае продавать жен и детей в рабство. Поэтому в конце концов все платежи были отсрочены на три года, и народ успокоился.

Уясу умер в возрасте 53 лет, на 11 году своего правления.

При Уясу впервые произошел также конфликт с киданями. Лето­пись рассказывает об этом:

«Прежде Дайляоский двор ежегодно отправлял послов через кня­жество Шень-нюйчжень к морю покупать хороших соколов. Подданные княжества Шень-нюйчжень терпели от корыстолюбивых и неистовых послов, кои грабили их беспощадно. Уясу, рассорившись с Дайляо из-за невозвращения Асу, прекратил посольство»²⁹⁷.

Это было началом открытой борьбы чжурчженей против своих вла­стителей — киданей.

Но завершение борьбы за единство чжурчженей выпало на долю преемника Уясу, внука Упутая, Агуды.

На этот раз вождю чжурчженей предстояло выступить уже не против разрозненных и враждующих друг с другом единокровных пле­мен, как это делали его предшественники, закладывавшие основу бу­дущего великого государства Дальнего Востока, и не против миролю­бивых корейцев, а против могущественной и грозной империи Ляо.

Как рассказывает легенда, Уясу перед смертью видел во сне вол­ка, в которого он выпустил много стрел, но так и не ранил зверя. Агу-да же прострелил волка с одного выстрела!

В образе этого легендарного волка, по-видимому, подразумевалась империя Ляо, которую и ниспроверг затем Агуда.

Если предки Агуды приспособлялись к политике Ляо и раболепно услуживали ляоским императорам, то теперь предстояло открыто вы­ступить против них.

Иного пути не было, так как кидани, издавна считавшие чжурчже­ней, хотя и без достаточных оснований, своими подданными, препят­ствовали их государственной консолидации, и борьба была неизбежна, борьба не на жизнь, а на смерть!

Для того, чтобы решиться на такую борьбу, нужна была не толь­ко большая личная отвага, но и твердая уверенность в безоговороч­ной поддержке всего народа. Такая уверенность у Агуды была, т. к. он хорошо знал, как глубоко и страстно ненавидят чжурчжени ляоских насильников.

Как храбрый воин, прославленный боевыми подвигами, Агуда поль­зовался большим авторитетом. Будучи мальчиком, еще при жизни сво­его отца, Агуда участвовал в битвах и был ранен. Предание расска­зывает, что отец взял раненого Агуду на колени и, лаская, сказал: «Ес­ли вырастет это дитя, я буду избавлен от всех забот».

Агуда вскоре стал лучшим стрелком своего племени, выпуская без промаха одну стрелу за другой в летящих птиц. Своим искусством стрельбы он удивил послов Ляо, выстрелив в цель на 320 шагов, че­го не смог сделать никто другой. В 23 года Агуда шел на врага без шлема и без лошадиных лат, чем поражал окружающих. Еще более он привлек к себе сердца простых чжурчженей тем, что во время го­лода при Уясу решительно выступил против смертной казни за воров­ство пищи у богатых.

Согласно летописи, Агуда заявил, что «для бедного народа теперь нет возможности пропитать себя. Между тем он, искупая свои про­ступки, продает жен и детей. Но тот, кто любит своих родных, имеет с ними одно сердце»²⁹⁸. Агуда сказал также, что казнить людей за сокровища не следует, ибо «сокровища производятся людьми»²⁹⁹.

Таким образом, когда Агуда стал вождем племенного объедине­ния, он был самым популярным деятелем среди членов правящего дома чжурчженей. И это имело решающее значение для хода всей дальней­шей истории чжурчженей, когда на очередь встали новые грандиозные задачи, намеченные молодым князем.

Первый повод к разрыву и борьбе с кидаиями представился уже во время похорон Уясу, когда ляоский посол, прибывший на похороны, нанес жестокое оскорбление чжурчженям, попытавшись захватить ло­шадь, приготовленную для умершего князя. Но столкновение было пред­отвращено вмешательством сына Уясу, Мэоляна. История рассказы­вает об этом:

«Агуда наследовал достоинство цзедуши после Уясу. Посол Дай-ляо Амбао отправился верхом к месту, где лежало тело Уясу. Увидев поставленную там лошадь, он хотел взять ее. Тайцзу Агуда, вознегодовав на это, хотел его умертвить, но сын Уясу, Мэолян, удержал его»³⁰⁰. Та­ким образом столкновение было отсрочено, но ненадолго.

Агуда бросил вызов императору Ляо в 1112 г. во время торжест­венного собрания киданьской знати и князей подвластных империи пле­мен по случаю ежегодного празднества «Первой Рыбы».

Праздник этот устраивался на льду реки. В реке прорубали лед и удили рыбу. Затем во время пира вожди зависимых племен должны бы­ли по очереди плясать перед императором в знак подчинения его воле. Этот древний ритуал, унизительный для вождей покоренных и зависи­мых племен, был своеобразным триумфом киданьских властителей и проводился с большой пышностью, при стечении¹ толп народа.

Летопись рассказывает, что император киданей во втором месяце 1112 г. выехал в префектуру Чун и остановился на р. Хунтун, где и со­стоялось празднование «Первой Рыбы». «Вожди диких нюйчжи, живших в тысяче ли за границей, пришли на аудиенцию к нему в согласии со старым обычаем. Случилось, что в это время был устроен праздник «Пер­вой Рыбы». Когда достаточно выпили, император влез на повозку и при­казал всем вождям, одному за другим, плясать. Агуда отказался сделать это, ссылаясь на неспособность плясать»³⁰¹.

Разгневанный полупьяный император Ляо снова приказал Агуде плясать. Но Агуда, стоя перед императором и глядя прямо ему в глаза, отказался наотрез. Вызов был брошен.

В 1113 г. Агуда принимает титул Ду-бо-цзи-лэ, означавший, по-видимому, «Великого (Да) бэйлэ», т. е. короля.

В 1114 г. он приказал войскам ковать оружие, укрепить и закрыть важнейшие проходы, усилить оборону крепостей и быть готовыми высту­пить против врага по первому зову. Вскоре же представился повод на­нести удар киданям, император которых Тянь-цзу (1111—1125) вел беспечную жизнь и ие интересовался делами государства. Это были, во-первых, насилия киданьских послов, ездивших по «Соколиной дороге» к морю, а во-вторых, бегство к киданям «взбунтовавшегося» вождя нюйчженьского племени Асу.

Агуда собрал на р. Лалин 2500 воинов и неожиданно разбил на границе киданьский отряд. Император киданей сначала не придал значения случившемуся и даже ушел на облавную охоту, но после битвы на р. Лалин понял, какая опасность грозит империи.

Однако за первым поражением киданей последовали новые. Разбив киданей на р. Лалин, Агуда подошел к киданьскому городу Нанцзян-чжоу, который находился на восточном берегу Кутуньцзяна, к северу от Гирина. В 1114 г. Агуда взял этот город, а затем одержал победу на той же реке над отборными войсками Ляо во главе с главнокомандующим Сяо Фын-сянем.

Перед сражением Агуда воззвал к небу и земле и перечислил оби­ды, которые ему нанесли кидани. Затем он обратился к своему войску со словами: «Если вы будете храбро драться, то рабы станут свободными, свободные — начальниками, начальники получат высший ранг». Кон­чив речь, говорит легенда, Агуда выстрелил из лука, пламя выбилось из-под ног и загорелось на копьях воинов-чжурчженей.

Кидани были разбиты, и Агуда одержал полную победу. Растеряв­шийся император Ляо вопреки обычаю простил разбитые войска, но это только способствовало дальнейшей деморализации ляоской армии, ре­шившей, что выгоднее капитулировать и отступать, чем сражаться.

Увидев, что киданьские войска разбиты, племена северо-восточных областей империи Ляо поспешили отколоться от ненавистных им угне­тателей и перешли на сторону Агуды. Перешел к нему и князь Ха, ко­торый командовал у киданей всеми войсками востока.

У Агуды вскоре оказалось 10 тысяч воинов. В начале 1115 г. он принял императорский титул, а своей династии дал наименование Цзинь — «Золотая».

Летопись приписывает ему ска­занные якобы в 1115 г. по этому по­воду слова: «Хоть железо Бинь-чжоу и прекрасно, оно ржавеет и может быть изъедено ржавчиной! Только золото не ржавеет и не может раз­рушиться. Сверх того, род Ваньян, с которым я связан через вождя Ханьбу, всегда любил блестящие цвета вроде золота, и я решил взять это название для моей император­ской фамилии. Поэтому я даю ей имя «Цзинь», что значит золото»³⁰². За первыми успехами Агуды последовали новые. Двор Ляо после катастрофы на р. Лалин пытался избежать войны и посылал к Агуде послов с увещеваниями, но эти меры

только укрепляли Агуду в его ре­шимости разделаться с киданями. После того как он разбил ляоское войско около города Дарок и взял Хуанлун-фу (Бодунэ), против него был вынужден выступить сам император Ляо.

В летописи рассказывается, что, взойдя на холм, чтобы принести мо­литву небу, Агуда увидел войска киданей, скопившиеся, как густые об­лака или темный лес. Но Агуда сказал приближенным, ободряя их: «Дайляоское войско, колеблясь между двумя намерениями, поражено стра­хом, оно неопасно, хотя и многочисленно»³⁰³. И битва началась. Сначала войска Ляо держались стойко, особенно и а правом фланге. Девять раз чжурчжени пытались сломить врага, но все было напрасно. На следующии день в войске киданей произошло, смятение, и оно бросилось в бегство. Воспользовавшись этим, Агуда напал на киданей, разгромил их и захватил весь лагерь, в том числе земледельческие орудия в коли­честве нескольких тысяч.

Затем был взят город Хуанлун-фу. Узнав об этом, император Ляо собрал войско в местности Валиньлэ, но известие о мятеже, поднятом военачальником Елюй Чжанпу, заставило его повернуть обратно.

Вскоре, в 1115 г., вспыхнуло восстание против киданей и на старой бохайской земле. Восстание было вызвано тем, что киданьские солдаты, находившиеся в Восточной столице, «не терпели бохайцев и во множе­стве убивали их. Гао Юи-чан, склонив на свою сторону всех бохайцев и пограничные войска, подступил к Восточной столице и овладел оною.

Затем он собрал 8000 войска и объявил себя государем, назвав первый год своего правления Лун-цзи»³⁰⁴.

Это была, следовательно, попытка восстановить независимое госу­дарство потомков бохайцев. Поднимая восстание, Гао Юн-чан рассчи­тывал на помощь врагов киданей — чжурчженей и обратился к. Агуде с предложением заключить военный союз.

Однако восстановление Бохая не входило в планы Агуды. Он сразу же послал свои войска против Гао Юн-чана. Отправляя полководцев в Восточную столицу, Агуда сказал им: «Бохайский народ, живущий в Восточной столице, издавна полюбил наши добродетели, его легко при­звать к покорности. В случае же непокорности идите против него вой­ною»³⁰⁵.

Перепуганный Гао Юн-чан снова послал к Агуде послов с золотой печатью и 50 серебряными медалями. Послы заявили Агуде, что их госу­дарь хочет стать его пограничным вассалом. Однако некто Гао Чжень из бохайского княжества сказал, что все это не более как хитрость, и просьба Гао Юн-чана была отвергнута.

Затем Гао Юн-чан приказал предать смерти цзиньских послов Ху-шабу и Саба и начал войну с чжурчженями, но был разбит. В резуль­тате Восточная столица покорилась Агуде, и на всей завоеванной терри­тории были введены цзиньские порядки³⁰⁶.

Тем не менее, спустя три года, в 1118 г., в Восточной столице сно-ва вспыхнуло восстание против чжурчженей. «В Восточной столи­це составился заговор, хотели от­ложиться». Восстание сразу же бы­ло жестоко подавлено. «Главные преданы смерти»³⁰⁷, остальные по­лучили по сто ударов палками, и у них была конфискована половина имущества.

К 1118 г. территория Дунбэя была очищена от киданей, за ко­торыми остались только Монголия и север Китая.

В течение двух лет Агуда за­нимался реформаторской деятель­ностью. Он начал с того, что орга­низовал управлееие и пышный двор по китайскому образцу.

Летописный рассказ о введении китайского придворного этикета тенденциозно подчеркивает скромность Тайцзу — Агуды и его верность старым патриархальным обычаям чжурчженей.

Как рассказывает летопись, Агуда сначала не хотел принимать императорские почести, хотя вельможи, по китайскому обычаю, и де­лали ему поклонение, как императору, вопреки его воле. Идя на пир в его честь, Агуда в ответ на поклонение хозяина отвечал ему так же. «Не могу переменить древние обычаи», — говорил о« тем, кто склонял его к введению китайского придворного церемониала. Но затем он все же принял императорский этикет.

Агуда, кроме того, реорганизовал армию, учредил военный совет, ввел взамен киданьского новый чжурчженьский алфавит на китайской иероглифической основе. Летопись сообщает, что в 1118 г. составитель алфавита Си-инь получил от Агуды коня и парадную одежду.

В 1117 г. было приказано сыскать ученых, чтобы составить законы.

Затем Агуда снова взялся за борьбу с Ляо. При этом сунский им­ператор Хуй-цзун в 1116 г. обратился к нему с просьбой, когда истребят Ляо, отдать китайцам старые китайские земли, захваченные ранее ки-данями, чтобы чжурчжени владели остальными землями киданей. Кроме того, сунский двор должен был платить Агуде дань, которую давал раньше киданям.

«Мы бы желали, — писал сунский император Агуде, —чтобы наше­му ничтожному государству были отданы китайские области, отнятые у «ас государством Дайляоским во времена пяти царств». Агуда отве­чал ему: «Мы нападем на искомые места с государством Сун с двух сторон, и кто что приобретет, тем пусть и владеет»³⁰⁸.

Император киданей пытался заключить мир с Агудой и семь раз посылал к нему послов. Он предлагал мир на следующих условиях: Агуда должен был почитать императора Ляо как старшего брата, пла­тить ему дань и приходить ежегодно в Среднюю столицу, давать про­ход его послам в сунский Китай и Корею, а также дать своих детей в заложники. В 1119 г. император Ляо посылает Агуде утверждение в сане императора и императорскую печать. Но в ответ, на все эти мир­ные предложения Агуда снова пошел войной на киданей, на этот раз — против Верхней столицы Шанцзин. Выступая в поход, он обратился с воззванием к народу, в котором заявил, что государь Ляо попрал законы, а чиновники и народ ропщут против него. Агуда обещал по­миловать покорившихся и уничтожить сопротивляющихся.

Шанцзин не покорился добровольно и был взят штурмом, но Агу­да, желая привлечь население Киданьского государства на свою сто­рону, «простил» народ и чиновников³⁰⁹.

В 1120 г. была захвачена Средняя столица — Дайдин-фу, причем Агуда велел прежде всего взять в ней разные сосуды и музыкальные инструменты, употребляемые при жертвоприношениях, географические карты, книги и законы³¹⁰.

В том же 1120 и следующем году чжурчжени взяли много других городов, подчинявшихся киданям. Был пойман и старый враг правя­щего дома чжурчженей—Асу.

Летопись рассказывает, что цзиньские воины, не узнав его, спра­шивали— кто ты? Асу отвечал: «Я злой дух, истребивший государство Дайляоское». Когда Асу был, наконец, узнан, Агуда приказал побить его палками и отпустить; по другому варианту летописи Асу был казнен³¹¹.

По случаю этих успехов Агуда велел освободить людей, заточен­ных в тюрьмах, и дал разрешение на выкуп тем, кто из-за нужды продал себя в рабство.

Что касается киданей, то при киданьском дворе произошли смя­тения, которые привели к распаду государства.

В то время как цзиньцы овладели Средней столицей, император Ляо беспечно охотился в заповеднике Юаньянхэ. Придворные органи­зовали заговор с целью возвести на престол царевича Ао-лу-ва. Заговор был открыт, и царевич со всеми его сторонниками были убиты. Когда в войске узнали об его гибели, то «все плакали»³¹².

Тем не менее вскоре был провозглашен новый император Ляо, Елюй-гунь. В результате империя Ляо распалась на две части, с двумя императорами — старым и новым. У старого императора остались зем­ли к северу от Шамо. Ему продолжали подчиняться также юго-запад­ные и северо-западные племена. Новый император, Чунь, владел юж­ными землями. Но это была уже агония. Дни империи Ляо были соч­тены, и ей не смогли даже помочь войска тангутского царства Си-ся, выступившие на защиту киданей. Чжурчжени разбили тангутскую ар­мию, а затем взяли остальные две столицы Ляо, в том числе Пекин. Остатки киданей, не желавших подчиниться Агуде, ушли на запад, где организовали государство западных киданей, или кара-китаев, про­существовавшее до 1204 года.

Таким образом, в течение одного десятилетия чжурчжени под пред­водительством Агуды разрушили грандиозную империю киданей, про­стиравшуюся от Тихого океана до Керулена и имевшую мощную армию.

«Сколь громко было возвышение киданей, столь же внезапно со­вершилось и их падение... когда нюйчжисцы свободно проникли внутрь их владений и от одного их крика распалось здание их монархии»,— говорится в Ляо-чжи о бесславном конце «железной» династии.

Агуда умер 56 лет в 1123 г. Он оставил после себя огромную им­перию. В состав Цзиньского государства входили Дунбэй, Северный Китай и значительная часть Монголии.

Агуде наследовал его младший брат Укимай (1123—1135 гг.). Ле­топись сообщает характерные подробности, рисующие избрание Уки-мая на престол Цзиньской империи. После смерти Агуды, Шэе, Удубу, Саньго и Вабэнь «со всем родом царским и чиновниками» предложили Укимаю воссесть на трон. Укимай отказался. Тогда Вабэнь с млад­шими братьями, «накинув на него желтую одежду и вложив за пояс печать», возвели его на трон. В ознаменование своего восшествия на трон Укимай объявил амнистию и велел открыть хлебные магазины для всех нуждающихся³¹³. Продолжая политику своего предшественни­ка, Укимай расширил границы государства на юг до старого устья р. Желтой. Завершая разгром киданей, он захватил в 1125 г. последне­го императора Ляо, но в то же время приказал казнить людей, огра­бивших могилы ляоских императоров.

При Укимае произошел пограничный инцидент с корейцами. Один из чжурчженьских начальников Амбань-Хулабу донес, что «прежде в корейских границах ежегодно ловили морских рыболовов и соколов, а ныне корейские мореходы, остановив наших людей, отправившихся туда на двух лодках, всех их побили и забрали оружие».

Укимай в ответ на послание Амбаня приказал не начинать воину из-за маловажных причин и оставить это происшествие без внимания. Более того, он вообще запретил чжурчженям ходить к границам Ко­реи без особого разрешения. Затем корейцы умножили войско, укрепили границы и принимали перебежчиков. Но и тогда Укимай прика­зал не нападать на корейцев.

Такая забота о сохранении мира с корейцами легко находит объяс­нение в отношениях Цзиньской империи с сунским Китаем³¹⁴.

Конфликты с северной Сунской династией начались у чжурчженей при Агуде. Агуда сначала возвратил Сунской династии часть китай­ских земель, захваченных киданями, — Пекин и подчинявшиеся ему шесть округов. Сунский двор взамен обязался платить чжурчженям 400 тысяч связок монет, которые он выплачивал раньше киданям, а, кроме того, еще 100 тысяч связок посылать посланникам для поздрав­ления цзиньского императора в Новый год и в день рождения и от­крыть регулярную торговлю в определенных местах.

Но чжурчжени сохранили за собой часть китайских земель на севере Китая и, оставляя пекинскую провинцию, увели из нее всех бо­гатых. Однако этих китайцев освободил поддавшийся ранее цзиньцам правитель области Пинчжоу, который, будучи затем разбит чжурчженями, бежал в Пекин, под защиту сунских войск.

Когда цзиньцы потребовали его казни, сунский двор не смог про­тивостоять их требованиям, и перешедший на их сторону правитель Пинчжоу был казнен. Таким образом, по словам В. П. Васильева, «сун­ский двор выказал свое двоедушие. Ему и хотелось владеть всеми ки­тайскими землями, и аи боялся рассориться с цзиньцами»³¹⁵.

Чувствуя слабость сунского двора, чжурчжени вскоре начали ак­тивные действия.

Вступив на престол, Укимай начал решительное наступление на Северный Китай. Один его полководец Чжаньмоха вышел из Юньчжоу и окружил главный город провинции Шаньси, Тайюань. Другой пол­ководец чжурчженей, Ханьлибу, вышел из Пинчжоу и напал на Пекин. Сунский полководец Гояши, который раньше был генералом у кида-ней, изменил. Пользуясь этим предательством, чжурчжени овладели Пекином с прилегающими к нему уездами. С падением Пекина им от­крылась дорога дальше в глубь Китая.

Потрясенный этой катастрофой, сунский император Хуй-цзун (1101 —1125) отказался от престола в пользу сына. В это время вой­ска Ханьлибу двинулись к столице Сунской империи Лояну. Китай­ские войска при их приближении разбежались без боя. Мост через Хуанхэ был сожжен, но чжурчжени переправились через реку на лод­ках и взяли Хуачжоу. Затем чжурчжени окружили столицу Бянь (со­временный Кайфын-фу) и продиктовали сунскому двору свои мирные условия. Сунский император должен был признать себя стоящим ни­же чжурчженского императора и отныне именовать властителя чжурч­женей дядей, а себя племянником.

Китайцы должны были отдать цзиньцам три пограничных чжэня, т. е. ведомства, включавшие почти всю провинцию Шаньси и Чжили, вплоть до Хуанхэ. Они должны были внести невероятную по размерам контрибуцию: 5 миллионов лан золотом, 50 миллионов лан серебром, 10 тысяч голов скота, 1 миллион кусков шелковых тканей. Последнее, что потребовали чжурчжени, — дать им в заложники министра.

Сунский двор, тем не менее, согласился на все. Начали собирать золото и серебро, отбирая его у жителей столицы, вплоть до публич-ных домов, но нашли только 200 тысяч лан золота и 4 миллиона лан серебра. Недовольное население собрало около 200 тысяч китайских войск против 60 тысяч чжурчженьских, но Ханьлибу потребовал от­ставки китайских полководцев, и сунский двор пошел на это. Забрав все, что удалось собрать в столице сунским чиновникам, Ханьлибу двинулся в обратный путь.

Китайский двор, по словам В. П. Васильева, «отпраздновал уда­ление цзиньцев как победу». Однако другой чжурчженьский полково­дец, Чжаньмоха, решил, что условия, на которых Ханьлибу заключил мир, не удовлетворяют его и двинулся на Китай от стен осажденного им Тайюаня.

Сунский двор направил против него свои войска, и Чжаньмоха сначала отступил перед ними. Тем не менее, вскоре китайские войска были разбиты под Тайюанем и рассеялись, а оба чжурчженьских пол­ководца двинулись на Китай. Пал и Тайюань. Сунский двор пришел в такой страх, что вообще запретил нападать на цзиньцев и собирать войска в столице, чтобы не вызывать гнева врага.

Чжурчжени, захватывая один город за другим, дошли до столицы, окружили ее и ворвались в город. Сам император явился в лагерь победителей и согласился отдать им все земли на север от Хуанхэ.

Чжурчжени потребовали сверх того новую огромную контрибуцию, а затем в 1127 г. забрали обоих императоров, Хуй-цзуна и Цин-цзуна, вместе со всем императорским двором и приказали избрать нового им­ператора из другой фамилии.

Уходя обратно, чжурчжени увезли с собой обоих императоров, отца и сына. Чтобы унизить Китай, оба экс-императора были объяв­лены даже не князьями, а простолюдинами. Старшего императора и его супругу посадили на повозку, запряженную волами, и повезли в таком жалком виде. Триста членов императорского дома были связа­ны рукавами одежды и тоже увезены³¹⁶. Чжурчжени забрали с собой все дворцовое имущество, в том числе государственную печать, жерт­венные сосуды, императорские носилки, платье, регалии, музыкальные инструменты, драгоценности, карты империи, библиотеки, евнухов и мастеровых.

После ухода врагов назначенный чжурчженями новый император Чжан Бан-чан отказался от власти и был умерщвлен, а императором стал брат последнего императора Кан-ван. Так началась Южная Сун-ская династия.

Между тем борьба чжурчженей с Китаем продолжалась. Чжань­моха снова двинулся на юг. Сунский император оставил свою столицу Яньчжоу и удалился сначала в Нанкин (Чженцзян), а оттуда в Хан-чжоу (в Чжэцзяне). Чжурчжени сожгли Яньчжоу и не приняли просьб сунского двора о мире. Они захватили все четыре сунских столицы. Оставалось захватить императора, который бежал в Юэчжоу. В 1127 г. забрали обоих императоров, Хуй-цзуна и Цин-цзуна. Чжурчженьского генерала Учжу постигла неудача: сунский полководец Шан Ши-чжун направил в реку морские суда. Учжу спасло только отсутствие ветра, сделавшее корабли Шан Ши-чжуна бессильными. Учжу сжег их при помощи огненных стрел, переправился через реку, но все же не решился идти вперед и отступил. На обратном пути чжур­чжени потерпели поражение от знаменитого сунского полководца, на­ционального героя Китая Юе Фэя.

Стремясь ослабить Китай междоусобной борьбой, чжурчжени со­здали к югу от Хуанхэ, в Шаньдуне и Шаньси, буферное государство во главе с изменником Лю-юем, бывшим правителем города Цзи-нань-фу. Лю-юй был в 1130 г. объявлен императором новой династии Ци. Он согласился, в знак зависимости от чжурчженей, именовать се­бя по отношению к императору Цзинь сыном и принял чжурчженьский календарь.

Лю-юй пытался впоследствии вести войну с Сунской династией, но неудачно, и после смерти его покровителя Чжаньмоха был низложен с престола, а его династия перестала существовать.

Одновременно шла упорная борьба цзиньцев с Сунской династией на западе, в Шэньси.

Борьба эта имела важное значение, так как, находясь здесь, ки­тайские войска сдерживали и отвлекали натиск чжурчженей на юг, где решалась судьба Китая. Кроме того, Шэньси была по дороге в Сы-чуань, которая, по словам В. П. Васильева, «по своему плодородию и спокойствию стоила половины всех прочих владений сунского двора».

Эта борьба шла с переменным успехом, и хотя китайцы потеряли три дороги: Цинь-фын, Си-хэ и Юн-син, они все же не пустили чжур­чженей в Сычуань.

В 1134 г. Укимай умер, и его сменил на престоле империи Цзинь Холу (1134—1149), внук Агуды.

Как свидетельствует летопись, при жизни Укимая полководец Чжаньмоха фактически захватил в свои руки реальную власть, а Уки­май правил только номинально.

После вступления на цзиньский престол Холу Чжаньмоха органи­зовал заговор, который был раскрыт. Чжаньмоха покончил с собой, выпив отравленное вино.

Холу сначала заключил в 1139 г. мир с сунским Китаем, но в 1140 г. снова началась война. В это время произошел мятеж, в котором были замешаны сын Укимая Полухо и полководец Талай. Какое-то участие в заговоре принимали, по-видимому, и китайские послы. Это послужило поводом к новым военным действиям чжурчженей против сунского Китая.

Целью чжурчженей был захват исконно китайских земель: Хэнани, Шаньси и Шаньдуна. Однако, агрессоры-чжурчжени натолкнулись на упорное сопротивление китайцев. Главным героем сопротивления чжур-чженям в этой длительной борьбе был Юе Фэй. В 1140 г., будучи вож­дем войск, действовавших против чжурчженей на севере, он одержал несколько блестящих побед и взял обратно ряд городов, захваченных цзиньцами, в том числе Западную столицу (Сицзин) и Хэнань-фу. Разбив виднейшего чжурчженьского полководца Учжу, Юе Фэй вынудил его засесть в осаду в городе Бяньцзинь.

Эти победы над казавшимися непобедимыми чжурчженьскими ар­миями произвели огромное впечатление на китайцев и самих чжурчже­ней: «Сунская династия готова была возвратить все, некогда отнятое у нее цзиньцами, дух возмущения отразился и на севере от Хуанхэ, на юг от Пекина. Никто не хотел повиноваться цзиньцам. Среди переда­вавшихся Юе Фэю было множество даже из цзиньских генералов»³¹⁷. И все же сунский двор настолько боялся чжурчженей, что больше всего испугался этих побед. Велено было, чтобы не раздражать чжурчженей, вернуть назад Юе Фэя. Все отвоеванное им было отдано обратно Цзиньской империи, а сам Юе Фэй впоследствии был оклеветан врагами, арестован и отравлен. Его храброго сына казнили публично.

Сунский император старался любой ценой договориться с чжурчженями о мире. Он приблизил к себе Цин-хуайя — ревностного сторонника мира и капитуляции перед чжурчженями. «Из-за одного усилия его склонить императора к миру он сделался ненавистным в глазах китай­цев; однако ж, как желал этого сам император, можно видеть из того, что Цин-хуай удержался посреди всех воплей воинственной партии и занимал первое место в империи»³¹⁸. В результате настойчивой дея тельности Цин-хуая, в 1141 г. был заключен мирный договор. Грани­цей империи Цзинь и Сунской империи стала река Хуай. Сунский двор должен был платить цзиньцам ежегодно по 250 тысяч лан серебром и столько же кусков шелка. Сунский император должен был отныне на­зывать себя подданным чжурчженьского государя.

Согласно договору, цзиньцы в следующем году прислали послов к сунскому двору с шапкой, платьем и грамотой, что означало инве­ституру ими сунского императора.

Были открыты также пограничные рынки для свободной торговли чжурчженей с китайцами. Со своей стороны чжурчжени вернули гробы умерших в плену императоров и императриц.

С этого времени начинается уже постепенный упадок чжурчжень-ской империи.

Холу под конец правления пристрастился к вину: пил, по словам летописи, беспрестанно днем и ночью. Вельможи увещевали его. Он говорил им, что пьет в последний раз и пил снова³¹⁹. Затем он вызвал еще более глубокое недовольство приближенных своей жестокостью. Сначала в 1144 г. разгневанный Холу убил сына Вэй-вана — Дао-цзи. Затем в 1146 г. во время пира в палате Бянь-Дянь, напившись до без­умия, он умертвил президента палаты доходов Цзинь-ли. После того по ложному доносу казнено было восемь ученых; «так погибли муд­рые» записано об этом событии в летописи.

В 1148 г. произошли новые события, взволновавшие двор и страну. Началось с того, что ,в день «женьшень» громовой удар раздался над императорской спальней и зажег ее, загорелись занавеси и перегородки. Потом в день Дин-гоу в Личжеу «дрались драконы. Поднялся сильный ветер, от коего разрушались дома и здания при­сутственных мест. Черепица, деревья, люди и животные уносились вет­ром на 10 м и более. Несколько сот человек лишились жизни».

Увидев эти перемены в природе, император решил обнародовать манифест. Ученому Чжан-цзюню поручено было написать покаянный указ, в котором государь сознается в своих прегрешениях, послужив­ших причиной необыкновенных явлений в природе³²⁰. В указе было сказано, что небо из-за несоответствия добродетелей императора с его обязанностями хотело наказать его. В указе император назывался «ли­шенным добродетелей», «помраченным умом», «слепцом», «ребенком».

В это время царедворец Сяо-ли враждовал с автором указа и по­тому обвинил его в злоумышленном подборе эпитетов.

Сяо-ли сказал также императору, что все эти слова были «сочи­нены китайцами» в порицание государя. Сяо-ли за донос был награж­ден лучшим поясом из кости носорога, а ученому император приказал дать несколько сот ударов палками. Но Чжан-цзюнь все же не умер и после этого. Тогда ему воткнули нож в рот и разрезали его на куски.

Вслед за жестокой казнью Чжан-цзюня при чжурчженьском дворе вскоре снова полилась кровь. По доносу Ваньян-Ляна была умерщвле­на императрица Пэй-мань, а затем, уехав на охоту, император прика­зал умертвить княгинь Дэ-фэй, Цзя Фу-ши и Чжан-ши. Вернувшись, он убил в своей спальне княгиню Пэй Мань-ши³²¹.

Используя недовольство придворных, внук Агуды — Дигунай (Ваньян-Лян) организовал заговор против императора.

Заговор был открыт, однако арестованные участники его не вы­дали остальных. Согласно рассказу летописи, участник заговора, нахо­дившийся на страже во дворце, тайно взял императорскую печать, от ворил ворота и впустил заговорщиков — Дигуная и царского зятя Тань-гуана. Когда они вошли во внутренние ворота, стража догада­лась, зачем пришли заговорщики, но последние обнажили мечи, и стражники не посмели сопротивляться. Затем Хуту и Ачухо, войдя в спальню, закололи императора. За ними вошел Ваньян-Лян и начал «рубить государя, кровь лилась струями на лицо и одежды Ваньян-Ляна»³²².

Таким образом, Холу царствовал 14 лет и был убит на 31-м году жизни.

у На следующий день Дигунай был провозглашен императором.

Дигунай (Ваньян-Лян) известен в истории под именем Хай Лин-вана, так как после смерти за совершенные им преступления с него сняли титул императора.

Вся история его одиннадцатилетнего царствования (1149—1161), начавшегося кровавым переворотом, освещена зловещим отблеском дальнейших трагических событий. Уже в первый год царствования Дигунаю пришлось начать борьбу с враждебными ему аристократами из правящей верхушки чжурчженей, которые непрерывно устраивали заговоры с целью низвержения Дигуная с престола.

Сначала в 1149 г. были преданы смерти два министра, верных прежнему императору. Затем Дигунай, подозревая в заговоре своего седьмого сына Цзун-Бэня и его сторонников, приказал убить их. В 1150 г. был открыт заговор, после чего преданы казни 70 потом­ков Укимая и 30 потомков Чжаньмоха. Вслед за ними настала очередь Салиха. На основании доноса одного из врагов был предан смерти сам Салиха и весь его род.

В 1153 г. был раскрыт новый заговор аристократов. Это был за­говор старшего министра Сяо Юй-я, главнокомандующего в Чжендине Фан-юя, прокурора Сяо Чжао-чжэ и дивизионного командира в Боч-жоу — Яо-шэ. Все они были казнены³²³.

Чжурчженьская летопись рисует эти репрессии как тиранические действия преступного властителя. В ней тенденциозно подобраны рас­сказы и анекдоты, показывающие преступления Дигуная и его разврат­ные поступки. Так, в 1150 г. чиновники уговорили его увеличить число жен и ввести с этой целью во дворец жен умерщвленных заговорщиков. Это сразу же вызвало в столице и вне ее, по словам летописи, «много неблагоприятных толков». В летописи подробно рассказывается, что Дигунай велел жене Удая, Ган-гуа-дин-гэ, убить своего мужа, и когда она приказала задушить пьяного Удая во сне, взял ее побочной женой³²⁴.

Под 1153 г. в летописи рассказывается, что Дигунай ввел во дво­рец девиц из своего рода, велел постлать в залах дворца ковры, а за­тем, раздевши донага всех жен, «забавляясь, бегал с ними»³²⁵.

В летописи подробно изложена также легенда о смерти красавицы княгини Улинь-Даши, жены Улу, внука Агуды. Услышав об ее необык­новенной красоте, Дигунай потребовал княгиню к своему двору. Тогда княгиня решила умереть, но не дома, а по дороге ко двору, чтобы им­ператор не казнил ее мужа за неповиновение его воле. Согласно лето­писному рассказу, Улинь-Даши сказала Улу:

«Князь! Я буду помнить себя и не посрамлю моего супруга». По­том, призвав управителя княжеского дворца, говорила ему: «Тебя лю­бит князь, как родного. Молись за меня духу Дун-но, клянусь небом и землею, что я не забуду князя». Наконец, она собрала всех слуг и го ворила им: «Я с малолетства считалась супругой князя и не отступала от своих обязанностей. Беспорядки в семействах часто происходят от злословий и клевет, коими злые рабы раздражают своего господина. Вы все издавна служите князю, помните его прежние милости и не будьте неблагодарны. Нарушившего мои увещания я буду видеть и после смерти. При сих словах все заплакали. Затем Улинь-Даши умерт­вила себя дорогой»³²⁶.

Но в летописи обнаруживаются и другие черты, по-иному рису­ющие Дигуная и его деятельность как главы Цзиньского государства.

В 1150 г. Дигунай вынул из мешочка подаренную ему императ­рицей картину, на которой были изображены земледельческие работы, и, обратившись к вельможам, сказал, что картина эта имеет глубокий смысл. Она написана была, по его словам, для того, чтобы «наследник, родясь в чертогах, не мог не знать тех трудов, кои народ переносит при возделывании полей». И тут же упрекал чиновников в том, что, за­ботясь о собственном покое, они не думают о делах народа, а потому в присутственных местах накопилось много неразобранных дел. Дигу­най резко упрекал чиновников также и в том, что они скрывают пре­ступления других чиновников, «не следующих законам». При этом им­ператор объявил, что в дальнейшем будет неуклонно наказывать и награждать чиновников соответственно усердию в делах.

В 1154 г. Дигунай гневно выговаривал министрам и их помощ­никам:

«Дела государя надлежит хранить в тайне. Вчерашнего числа, еще до последования моего указа, Чжан Чжун-у и Чжан-цин уже знали о пожаловании им наследственных достоинств; эти дела делаются от вас известными. Если во второй раз кто-либо из вас поступит подоб­ным образом, непременно будет казнен».

В 1157 г. чиновник Янь Бо-сюнь осуждал императора в том, что он держит наследника престола вдали от дворца и государственных дел. В ответ на это император держал страстную речь. В этой речи он ссылался на Шу-цзин, где в книге правления сказано, что царство гу­бят те государи, которые без меры предаются сладострастию, пьянству, звериной ловле, страстно любят музыку, занимаются постройкой высо­ких чертогов и укрепляют их. Что же касается себя, то Дигунай реши­тельно отверг такие обвинения. «Даже будучи болен, — сказал он, — я всегда решаю государственные дела, представленные мне в кабинете. Правда, в свободное время я всегда слушаю звуки арф и свирелей и повелеваю греметь музыке, потрясающей небо и землю. Но мой ми­нистр осмелится ли по своему произволу дать кому-либо должность? Мой чиновник дерзнет ли взять подкуп и кто смеет судить обо мне заочно?»

В 1156 г. Дигунай нанес сокрушительный удар по властолюбивой аристократии. Он уничтожил княжеские достоинства, пожалованные прежде, и отобрал данные на них грамоты. «Держась порядка», т. е. последовательности рангов, он понизил живых князей первой и второй степени, а из умерших понизил в ранге первостепенных. Назначив определенный срок, велел вычеркнуть во всех бумагах, как государ­ственных, так и частных, княжеские степени. Более того, он приказал уничтожить все памятники, находившиеся на могилах умерших князей.

Еще ранее, в 1152 г., Дигунай решил оставить прежнюю столицу Шанцзин, т. е. Хойнин-фу, и переселился на юг, в Яньцзин. Чинов­ники составили ему план нового дворца в Яньцзине, выбрали день и место для закладки дворца, «соответствующие началам Янь и Инь». Это намерение встретило резкие возражения знати. Собственный сын Дигуная Ань-дахай, или Мэолянху, возражая Дигунаю, сказал, что «бросать место, в коем предки сделались царями, неприлично»³²⁷.

Но Дигунай не послушал этого совета, звучавшего угрозой. В от­вет на него он предпринял первый шаг, который должен был подорвать и уменьшить в глазах чжурчженей значение старой столицы, как на­ционального центра. В ней были погребены первые чжурчженьские императоры, в том числе Агуда и Укимай. Уже это одно делало старую столицу священным местом. Поэтому Дигунай предпринимает торже­ственное перенесение тел обоих императоров на юг, в Аньцзин.

Для этого он отправил в 1154 г. в Шанцзин министра Пуса Ши-гуна и генерала Хуабала. Он также вывез в Аньцзин и престарелую императрицу-мать, Ту-шань.

Перенос гробов прежних императоров и встреча вдовствующей императрицы были организованы с театральной пышностью, чтобы произвести на народ и знать определенное впечатление: внушить им мысль, что император свято чтит родителей, строго соблюдает древние патриархальные обычаи.

Такой эффектный жест был, несомненно, нужен Дигунаю, чтобы ослабить действие враждебной ему агитации аристократов-консервато­ров, стремившихся подорвать репутацию императора слухами об его распущенности и безнравственной жизни. И цель была достигнута. Как рассказывается в летописи, император выехал за пределы сто­лицы навстречу императрице-матери, «поставил приближенных по сто­ронам с пуками прутьев и, сделав коленопреклонение пред императ­рицею, сказал: «Твой сын, забыв сыновнюю любовь, долго не имел по­печения о тебе, за сие накажи его сими прутьями».

Императрица подняла его и сказала: «Если простой народ любит своих детей за умение их управлять домами, кольми паче не должна ли я любить моего сына, способного управлять империей». Она гневно закричала на державших розги, и они удалились³²⁸.

Через год, в 1155 г., состоялась вновь такая же церемония. Были привезены и захоронены в горе Да-фань-Тан кости всех десяти праде­дов императора, следующих за Сянь-пу. Таким образом, в Аньцзи-не был создан новый чжурчжень-ский пантеон.

Спустя два года, в 1156 г., т. е. в то самое время, когда Дигунай предпринял, как мы видели, реши тельное наступление на аристокра­тию чжурчженей, он сделал и вто­рой, последний шаг. Аньцзин стал Средней столицей, Шанцзин соот­

ветственно был назван Северной столицей, Бяньцзин — Южной³²⁹.

Перемена столицы была не простым капризом Дигуная, а заранее рассчитанной и важной политической акцией. Об этом свидетельствуют не только протесты знати, но и тот факт, что в Хойнин-фу были разрушены старинные дворцы его предшественников, уничтожены до ма и срыт знаменитый монастырь Чуцинсы. В завершение всего терри­тория города была распахана и засеяна хлебом³³⁰. Это был, следова­тельно, полный и сокрушительный разгром прежней столицы.

Перенос столицы с севера на юг был новым, хорошо рассчитанным ударом по враждебным Дигунаю аристократическим семействам чжур­чженей, носителям древних партиархально-феодальных традиций. В их глазах Шанцзин являлся оплотом старины и символом старых поряд­ков. В нем, надо полагать, и гнездились старые чжурчженьские семьи, гордые своим знатным происхождением, своей близостью к правящей Цзиньской династии потомков Агуды. Здесь находился центр сопротив­ления Дигунаю. Отсюда тянулись нити заговоров против императора, ненавистного аристократам.

В связи с общей политикой Дигуная, направленной против патри­архально-феодальной знати, возможно, следует поставить и такое важ­ное событие в истории чжурчженей, как выпуск собственной цзиньской монеты, свидетельствующей о росте новых прогрессивных тенденций в экономической жизни страны.

Как закончился конфликт Дигуная со знатью, видно из сохранив­шейся в летописи Цзиньской династии переписки сунского двора с чжурчженями в 1205 г. Речь шла о перебежчиках от чжурчженей к ки­тайцам, и по этому поводу сунский двор писал, что «при государе Ваньян-Ляне (Дигунае) в наше государство переходили знатные фами­лии и славные полководцы вашего высокого государства³³¹.

Таким образом, наиболее активная часть враждебных Дигунаю аристократов была физически истреблена. Другие изменили и бежали в соседние страны. Остальные же больше не рисковали вступать в борьбу с грозным императором.

Подавив сопротивление знати, Дигунай приступил к выполнению намеченных им больших агрессивных планов внешнеполитического ха­рактера.

В 1158 г. он начал грандиозную подготовку к роковой для него войне с Китаем: приказал построить военные суда, собрал огромное войско из чжурчженей, китайцев, киданей и хисцев.

Начиная военные приготовления, Дигунай рассчитывал на легкую победу над сунским Китаем. «Царство Сунское мне представляется сжатым в горсть, что же вы находите невозможным для завоевания его?» — сказал он генералу Сяо-ю.

Но ход событий оказался иным. Военные приготовления привели к чрезмерному напряжению всех сил страны. В армию брали всех по­головно, от 20 до 50 лет. Отнимали у родителей, вопреки закону, даже единственных сыновей. Хозяйство простого народа было опустошено, поля лежали необработанными. Крестьяне лишились почти всех лоша­дей. Они убивали коров и отдавали кожи и жилы на тетивы для луков, «были убиваемы даже свиньи и степные птицы»³³².

Президент врачебной палаты Цзи-цай обратился к Дигунаю с уве­щанием не начинать войну. Он говорил императору, что течение звезд неблагоприятно. Армия обязательно потерпит поражение, морское вой­ско будет поражено из-за туманов, а конница встретит множество ручь­ев и ключей в местности Цзянху.

Война, говорил далее Цзи-цай, непопулярна в народе: народ роп­щет и волнуется.

Император велел казнить Цзи-цая на главной улице и конфисковал его дом на страх другим, хотя «в империи все жалели Цзи-цая».

Император продолжал готовить войну с Китаем. Не остановило его ни землетрясение, ни народные восстания. В 1159 г. в уезде Дун-хайсян подняли бунт два крестьянина, Чжан-ван и Сюй-юань. О силе восстания можно судить по тому, что против восставших морем было послано 900 солдат. Карательной армией было убито 5000 крестьян, остальные покорились. Император приказал казнить пойманных по­встанцев варварскими способами: разрезая их живыми на части, коле­сованием, распиливая и сжигая на кострах.

Но не помогло и это. Пламя крестьянских восстаний продолжало разгораться. В 1160 г. «злодей дайминфуский — Ван-цзю начал бунт». Несколько десятков тысяч крестьян взялось за оружие.

«Мятежники, подобно роям пчел, поднимались со всех шести сто­рон, и сильнейшие из них брали и защищали города, а находившиеся в меньшем числе укреплялись в горах и вблизи вод».

Еще выразительнее описаны эти крестьянские восстания в китай­ском тексте Цзинь-ши, где о повстанцах говорится:

«Иные толпами в 10 и более человек разъезжали с распущенными знаменами, и императорские войска не смели нападать на них. Государь не терпел слышать о делах мятежников и того, кто о сем доносил ему, подвергал наказанию»³³³.

Крестьянские волнения сопровождались восстаниями покоренных чжурчженями киданьоких племен, не желавших проливать кровь за империю Цзинь. Началось с того, что в 1160 г. киданец Бу-бу во время проезда императора примчался с горы, стал на колени по левую сторо­ну дороги и жаловался на министра Ли Вэй-чжуна, который скрыл его заслуги при подавлении восстания в Дунхае. Но император приказал убить Бу-бу за дерзость.

После того при попытке набрать солдат из их среды взбунтовались остальные кидани, во главе которых стал Саба. Восставшие говорили, что они не могут идти воевать с китайцами, так как живут смежно с другими племенами и беспрестанно подвергаются нападениям. Импера­тор отправил против них 10 тысяч войска, и тогда восставшие кидани ушли на запад, к Елюй-Даши, по реке Лунцзюйхэ. В гневе император приказал истребить всех потомков дома Ляо и сунского дома Чжао, находившихся в его власти, всего до 130 человек.

Когда поход на Китай в 1160 г. все-таки начался, последовало не­благоприятное знамение: днем явилась планета Венера. Это послужи­ло толчком к дезертирству из армии: «офицеры и солдаты, неохотно идя на войну, убегали с дороги и возвращались в свои дома».

Войско не было обеапечено провиантом, и пищу солдаты добывали прямо с крестьянских полей, кто как мог. Армия представляла собою скорее огромную банду разбойников.

В Шаньдуне войска Дигуная понесли поражение и вынуждены бы­ли отступить. Тогда Дигунай приказал убивать всех возражавших ему сторонников мира с Китаем. Он приказал убить даже вдовствующую императрицу Тумынь, которая противилась войне с сунцами. Вместе с ней было убито десять придворных дам, дворец ее был сожжен; тело казненной императрицы по приказу Дигуная бросили в реку.

Так же жестоко был наказан и генерал Сяо-лю, указавший Дигу-наю, что по дороге в Китай лежит великая река Цзян, а «на судах воевать мы не привыкли». Император в ответ на эти слова гневно вос­кликнул, что Сяо-сю сравнивает его с Фу-цзянем, который хотел завое­вать царство Цзинь, но ни один из его солдат не мог перейти реку и попытка эта кончилась неудачей. За это Дигунай велел отрезать дерз­кому генералу язык, а тело прибить гвоздями на лобном месте.

Когда войска Дигуная перешли р. Хуай, китайцы разбили и сожгли его флот огнеметными машинами. Флот горел на реке четыре дня. Это, однако, не остановило Дигуная, и он двинулся дальше в глубь Китая, к Янцзыцзяну. Здесь снова его встретили китайцы, сжегшие триста су­дов, приготовленных для переправы.

Китайцы захватили и остров, лежавший, посредине переправы. Тогда Дигунай велел наказать всех возражавших ему пятьюдесятью ударами палок и казнить морских офицеров, если они через трое суток не обеспечат переход через реку.

В это время пришло известие, что темник Фушэху, идя через Шань-дун, дошел до Тайань-фу (тогда Тайчжоу) и затем повернул оттуда к Восточной столице, чтобы утвердить на престоле нового императора, вместо Дигуная, — князя Улу, правнука Агуды, сына Омдо. Улу, имев­ший титул Цао Го-гуна, отправил к нему послов, чтобы узнать, зачем он вернулся. Фушэху отвечал: «Ваньян-Лян попрал законы. Он не мо­жет сохранить государство. Цао Го-гун есть родной правнук Тайцзу. Мы хотим сделать его государем». Перейдя р. Ляо, Фушэху прибыл в Восточную столицу. К Фушэху присоединились темники Лу Ван-цзян-ну, Гао Чжун-цзян с 20 тысячами войска и Ваньян-Моуянь с 5 тыся­чами войска из Чанваня.

Согласно рассказу летописи, чиновники и народ долго упрашива­ли Улу взойти на трон, но он не хотел этого. Однако Улу, сколько ни отговаривался, не мог победить их настойчивость, поэтому, совершив моление в храме Тайцзу, воссел на престол царский в палате Сюань-чжен-дань³³⁴.

Затем был обнародован манифест о злодеяниях Дигуная и казне­ны его сторонники.

Между тем войска Дигуная громили сунцев. Узнав о перевороте в Восточной столице, Дигунай выступил обратно, чтобы расправиться с восставшими, но вспыхнул новый мятеж, на этот раз в его собствен­ном войске, и он был убит.

Летопись рассказывает о смерти Дигуная, что ранним утром к его шатру пришло много воинов. Дигунай подумал, что это китайцы. Но когда прилетела стрела, он схватил ее и узнал, что она пущена его собственными людьми. Вторая стрела пригвоздила Дигуная к земле, а затем его зарубили саблей. Так как «в руках и ногах Дигуная было еще заметно движение», его удавили. Труп был сожжен. Солдаты раз­грабили одежду и вещи убитого императора. Затем войска чжурчже-ней ушли на север.

Императором стал Улу, получивший имя Ши-цзуна (1160—1189 гг.). Летопись говорит, что Улу был осанист, борода его была до пояса. Он славился среди знати, как первый стрелок из лука. Летопись рисует Улу как идеального с точки зрения чжурчженьской аристократии пра­вителя. Она окружает его с самого начала ореолом избранника богов. Когда, например, Улу лег спать после смерти матери, весь дом озари­ло красное сияние, а над спальней его показался желтый дракон — символ императорского величия. Затем на его дом спустилась с неба большая звезда. Как-то разлились воды Дунляна и поднялись на один уровень с городской стеной. Вода размыла щели между камнями и хлынула в город фонтаном. Жители пришли в страх. Улу взошел на стену, читая молитвы, сделал возлияние вином, и вода спала!

Вступив на трон, Улу назвал свое правление Дай-дин-фу, издал манифест об амнистии, обнародовал указ более чем в 10 пунктах о зло­деяниях Дигуная, сделал угощение полководцам и войску, раздал им чины и награды, а народу простил на три года оброки. В Шаньдун были посланы чиновники, чтобы «водворить» спокойствие между на родом и мятежников склонить к подданству. Крестьян, бежавших от повинностей, велено было возвратить в селения, чтобы они занялись возделыванием земель. В это время вернулись с юга войска областей Хойнин-фу, Хулитань и Супинь. Император взял из казны золото, се­ребро, разные вещи и раздал войску.

Улу начал свое правление подавлением восстания киданей, один из предводителей которых даже был возведен своими сторонниками в 1162 г. в императорский сан. Он был разбит, бежал в Шато, где его поймали и казнили. Таким образом, попытка реставрации империи Ляо не удалась. Было также разгромлено восстание, поднятое предводи­телем киданей Оба. Неподчинившихоя предали смерти, а их жен пре­вратили в наложниц.

В 1163 г. продолжалась старая война с китайцами. Борьба шла с переменным успехом; храбрые китайцы не раз разбивали войска Цзиньской империи. Но на смену разбитым шли новые армии чжур-чженей, и миролюбивый китайский министр склонил своего императора к миру. Да иного выхода и не было, так как в 1165 г. китайская ар­мия потерпела полное поражение в битве при Хуай-яне. Улу пошел навстречу пожеланиям китайцев, и мир был заключен на основе не­сколько смягченных условий 1141 г., так как дань была уменьшена до 100 тысяч таэлей серебром.

В дальнейшем при каждом удобном случае Улу выказывал свое миролюбивое и доброе отношение к Китаю. Так, когда в 1172 г. сун-ские торговцы чаем по незнанию переехали границу и им по закону грозила смертная казнь, Улу приказал простить их и не сообщать об этом происшествии сунским властям, чтобы купцов не судили и там.

В 1187 г. сунский двор прислал вещи покойного императора Гао-цзуна, в том числе пять яшмовых ваз, 20 стеклянных ваз, а также лу­ки и стрелы. Улу велел вернуть все эти драгоценности, как дорогие китайцам реликвии.

Тем не менее, когда в 1173 г. сунский император просил позволе­ния не принимать лично посланий чжурчженьского императора, послед­ний через министра Лян-би указал ему, что его уже и так перестали называть вассалом, его бумаги уже не именуют докладами и грамо­тами. «В этом ему уже оказана большая милость», — сказал министр и отказал в просьбе³³⁵.

Продолжая традиционную политику чжурчженьских императоров, Улу стремился к миру и в своих отношениях с Кореей. Когда намест­ник Кореи восстал и перешел к чжурчженям, он выдал его корейско­му правительству.

В летописи под 1170 г. записана также беседа императора с нас­ледником престола. Ши-цзун напомнил ему, что танский Тайцзун за­вещал своему наследнику Гао-цзуну: «Я не успел завоевать корейцев. Завоюй их после меня ты!» «Таких поручений я тебе не оставлю», — сказал Улу³³⁶.

Такие же добрые отношения Улу стремился обеспечить с государ­ством Ся. Когда вельможа царства Ся Жань-цэцзинь в 1169 г. заставил своего государя Пи Жинь-сяо сделать доклад Улу о том, чтобы ему позволено было разделить с ним свое королевство, Улу не согласился и велел отослать дары назад. Затем государь Ся казнил мятежного вельможу и послал к Улу с благодарностью своего посла³³⁷.

Стремясь усилить мощь империи, Улу с большой энергией занял­ся устройством внутренних дел в государстве. Первое, на что он обра тил внимание, было земледелие и положение крестьян. «Государи преж­них династий, — говорил он, — хотя были богаты и славны, но по большей части не разумели трудов и забот земледелия, а потому теряли государство. Они, пренебрегши наставлениями учителей, не понимали страданий народа»³³⁸.

Показывая пример чиновникам, император в первый месяц каж­дого года обозревал пашни вблизи столицы³³⁹.

Он пытался заставить нерадивых чиновников заботиться о ро-сте земледелия в подчиненных им областях и округах империи. Узнав, в частности, что в Шаньдуне и других областях местные чиновники «из тщеславия вдаются в роскошь и не стараются о земледелии», Улу послал чиновника разделить земли по числу душ и заставить занимать­ся земледелием. Если где-либо был обнаружен избыток земли, Улу велел отдавать его людям из других мест в наем.

В 1173 г. Улу приказал также запретить с первого числа второго месяца и до конца восьмой луны пиры и жертвоприношения, чтобы не срывать земледельческие работы³⁴⁰.

Улу приказал затем воспретить умерщвление лошадей. «Законом, — сказал он, — воспрещено убивать волов. Почему не воспретить бить лошадей? Лошади необходимы для войска, так же как волы необхо­димы для возделывания земли»³⁴¹.

В целях увеличения количества драгоценных металлов была раз­решена свободная добыча золота и серебра, без пошлины³⁴².

Император занимался также и монетным делом. Он собрал при­дворных и обсудил с ними предложения об отливке медной монеты. Некоторые придворные предлагали открыть для всех рудники и разре­шить добывать в них золото и серебро. Император сказал: «Сокрови­ща гор и рек должны быть общи с народом, но монета не может быть отливаема частным образом». «Если позволить, — добавил чиновник Шицзюй, — то низкие люди по жадности и корысти тем паче стали бы лить монету тонкую и худую», почему и сохранена была государствен­ная монополия на отливку монеты³⁴³.

Стремясь привить народу, и в особенности чиновникам, дух береж­ливости, император хотел и здесь воздействовать на них собственным примером.

В 1175 г. в зале Гуань-жинь-дян император поднял свою одежду и сказал: «Сию одежду без перемены ношу три года». «Если моя одеж­да сделается грязной, я всегда приказываю мыть ее и тогда только сменяю, когда она уже обветшает», — сказал юн в другой раз³⁴⁴.

Так же должны были поступать и все остальные. В 1166 г. велено было даже судить носящих парчовую одежду, шитую золотом, а так­же купцов, продающих золотые ткани³⁴⁵.

Столь же резко император выступал против излишней роскоши во дворце. По его словам, «прежде шатры (царские) украшали золотом, ныне не должно быть этого. Довольно и того, если будут удовлетво­рены нужды. Зачем непременно показывать во всем пышность!»³⁴⁶

Улу принял также меры к сокращению расходов на свой стол и на пищу придворным. Вспоминая, что при дворе Ляо убивали прежде ежедневно по 300 баранов, он сказал, что нужно помнить о народе, который, подобно императору, тоже нуждается в пище. Улу велел пре­кратить доставку ко двору в счет податей с области Туючжоу баранов ша-юань³⁴⁷. Он запретил также доставлять по почте ко двору плоды ли-чжи. Однажды он захотел их, и военная палата приказала учре­дить для этой цели специальные почтовые станции.

Летопись с удовлетворением отмечала, что для императорского сто­ла стало готовиться всего лишь 4—5 блюд, в целом же из 10 частей рас­хода убавилось 7 или 8³⁴⁸.

Это вызвало среди придворных сильное недовольство. «Вельможи нюйчжи говорят, — сказал тогда Улу, — что я слишком умерен в рас­ходах на стол и на другие потребности. Ню я смотрю иначе: умение соблюдать умеренность и для царя не есть порок»³⁴⁹.

Император ограничил также и дворцовое строительство. В этом он ссылается на Конфуция, осуждавшего излишнее пристрастие к роскош­ным постройкам. Когда зашла речь о ремонте тронной палаты, Улу ска­зал, что она построена еще при доме Дай-Ляо без украшений, но стоит по-преждему крепко. Остальные же дворцы ежегодно чинятся. «Здания, построенные с пустыми украшениями, не могут стоять долго». «Ныне же, — продолжал Улу, — при казенных постройках каменные и деревян- ные работы производятся весьма нерадиво. Низшие чиновники, согла-сясь с мастерами, с бесстыдством крадут материалы, а палата государ­ственных доходов и казенных зданий не обращает внимания на коли­чество израсходованных сумм и лесов, заботясь лишь о том, чтобы как-нибудь кончить работу. Поэтому только что построенные здания начинают кривиться, образуют щели. В результате истощается казна и изнуряется народ»³⁵⁰.

Еще более ревностно старался Улу возбуждать и поддерживать в чжурчженях национальный дух. С этой целью велено было соорудить памятники заслуженным мужам прошлого, много сделавшим для воз­вышения Цзиньской империи. Памятники эти были поставлены в хра­ме цзиньского Тайзу (Агуды), основателя династии. Там же были и порт­реты этих деятелей.

Особенно важным делом Улу считал укрепление верности ста­ринным обычаям своего народа и борьбу с влиянием китайских обы­чаев. Рассуждая с придворными в 1175 г. о причинах возвышения и упадка древних династий, он сказал:

«Древние обыкновения нюйчжей просты и истинны. Тогда хотя не знали письмен, но обряды жертвоприношений небу и земле, почтение к родителям, уважение к старшим, принятие гостей и верность к друзьям составились сами собой»³⁵¹.

Улу велел придворным изучать древние обычаи нюйчженей и не за­бывать их. Согласно летописи, в 1170 г., будучи в зале Жуй-си, он приказал певцам петь песни нюйчженей и сам, обратясь к наследнику и прочим князьям, сказал: «Вспоминая о делах прежних государей, я ни­когда не могу забыть их. Посему-то я всегда слушаю сии звуки и хо­чу, чтобы и вы знали оные. С детства привыкнув к обычаям китайским, вы не знаете простых и совершенных обычаев нюйчжи. Не знать сво­его наречия и письмен — значит забыть свою родину. Итак, вы обя­заны не только сами сообразоваться с моим желанием, но и вашим потомкам должны внушить мои наставления»³⁵².

Средоточием старых нюйчженьских обычаев в империи издавна был север страны с городом Хойнин-фу, в котором находилась древнейшая цзиньская столица.

Дигунай перенес центр империи на юг, в Яньцзин, но Улу восста­новил Хойнин-фу в прежней роли и в 1170 г. снова сделал этот город Верхней столицей, Шанцзин.

По этому поводу Улу в 1172 г. сказал министрам: «Хойнин-фу есть место происхождения государей нашего дома. Со времени пере­селения Ваньян-Ляна в Яньцзин (Юньань), нюйчжисцы время от вре­мени забывали свои древние обычаи и весьма пристрастились к обычаям китайским. Я знал обычаи нюйчжи прежде и доселе их не забываю. Ны­не в пиршествах и музыке вообще приняты обыкновения китайцев, вероятно, потому, что их обряды совершеннее, но мне это не нравится. Наследник и все князья вовсе не знают обычаев нюйчжи и только для меня остаются оные еще несколько в употреблении. Опасно, что впо­следствии совершенно изменятся наши обычаи».

«Я непременно хочу отправиться в Хойнин-фу, чтобы мои дети и внуки могли видеть древние наши обычаи, хотя несколько приучась к оным, могли им следовать»³⁵³.

В 1183 г. Улу, наконец, осуществил свое желание и выехал в Шань-цзин — Хойнин-фу. Поводом для этого явился старый чжурчженьский обычай, согласно которому цзиньские императоры должны были давать в этом городе пир в пятый день пятого месяца.

Прибыв в Шанцзин, Улу сказал: «Я долго вспоминал о своей родине, но только теперь нашел возможность прибыть на оную».

Затем он устроил пир, на котором всем участникам раздал по. ча­ре вина.

«После сего по милости государя его ближайшие родственники и все потомки царские, развеселясь довольно, составили нюйчженьские танцы»³⁵⁴.

Пир длился весь день — с утра и до захода солнца.

В четвертом месяце 1184 г. Улу с огорчением сказал чиновникам, настаивавшим на возвращении его в Среднюю столицу: «Для меня весьма приятен Хойнинфуский воздух и нравятся все произведения. Но вы беспрестанно докладываете мне о возвращении в Среднюю столицу. Сокрушаясь духом; я не в силах оставить местопребывание наших предков древнего царства нашего. После моей смерти пусть погребут мои останки подле Тайцзу»³⁵⁵.

Затем снова был устроен пир. На пиру император повысил сте­пенями царских предков. Престарелых сделал генералами, женам их, княгиням, дал титулы, подарки шелковыми тканями, серебром. Уго­щая придворных, Улу сказал им: «В обычное время вина я не пью, но сейчас хочу пить до опьянения».

«Затем княгини и княжны и все вельможи и старцы, ставши в ряд, танцевали по обычаю нюйчжей и подносили вино императору».

После этого, рассказывает летопись, Улу растрогался и снова ска­зал, обращаясь к присутствующим: «Прошло несколько месяцев по при­бытии моем сюда, но еще никто не пел здесь наших национальных песен. Я сам пропою для вас». Император приказал детям и своим младшим братьям сесть в зале и слушать песню. Содержание песни было следующее: «Восстановление престола государями вначале назы­вается весьма трудным делом. Но и утверждение оного впоследствии равно нелегко. При воспоминании о предках я вижу их как бы наяву». Император растрогался и, окончив пение, «стал плакать»³⁵⁶.

Стремясь противостоять китаизации чжурчженей, Улу запретил им употреблять китайские фамилии и носить китайское платье.

Как рассказывает летопись, Улу в 1186 г. издал закон, чтобы «нюйчженцы не переменяли своих первоначальных фамилий на ки­тайские и чтобы никто из подражания не носил китайской одежды³⁵⁷. Тех же, кто осмелился бы нарушить этог закон, велено было предавать суду.

В 1176 г. выяснилось также, что в самом дворце детские имена царевичам даны были не чжурчженьские, а китайские. Велено было выписать лучшие имена нюйчженей и представить императору, чтобы он мог выбрать из них имена для царевичей.

Своим телохранителям Улу в 1173 г. запретил говорить по-китайски и велел учить язык нюйчженей .

Всячески поддерживая древние обычаи чжурчженей и их патриар­хальные верования, основанные на культе предков и почитании стихий природы, Улу враждебно относился к иноземным религиям — буддиз­му и даосизму.

Император в резких и сильных выражениях обвинял проповедни­ков буддизма и даосизма в обмане и лжи.

В молодости, по его словам, сам он «был обманут учением Фо (Будды), но уразумел ложь его»³⁵⁸.

«Учению буддистов вовсе не должно верить. Династии Лян госу­дарь У-ди сделался послушником в монастыре Тунтойсы; государь ляоский Дао-цзун отдавал во владение монахам народ и, наконец, сделал из них трех правителей государства. Глубоко было их заблуж­дение»³⁵⁹.

«Люди, почитая ересь даосов и ставя выше всего религию будди­стов, — говорил он также, — полагают свое блаженство в безмолвии и чтении священных книг».

Но вот сам он не допускает народ до бедствий... «не есть ли это выше их блаженства?»

«Так как глупый народ, желая обрести счастье, во множестве воз­двигает капища божеству Фо, не слушает запретов», император на­строго приказал не расточать по-пустому средства на постройку хра­мов³⁶⁰.

Вместе с тем он с большой любовью и уважением относился к китайской классической литературе и историческим сочинениям, как к источнику подлинной мудрости. Особенно высоко ценил он труд Сыма

Цяня. Однажды он сказал министрам: «Недавно я читал историю Цзы-чжи тун-цзян. Сыма Цянь писал эту книгу с особенным внима­ нием. Из древних историков никто не превзойдет его»³⁶¹.

Убежденный в том, что нужно сделать эти сокровища достоянием/ чжурчженей, император приказал перевести классические и другие китайские книги. Было создано общество переводов классических книг, которое в 1182 г. представило императору книги И-цзинь, Шу-цзинь, Лун-юй, сочинения философов Мэн-цзы и Лао-цзы, Тан-цзы, Вэнь Чжун-цзы, Мо-цзы, а также Синь Тан-шу.

«Пять священных книг, — сказал при этом Улу, — я велел пере вести для того, чтобы народ нюйчжень познал человеколюбие, обязан­ности, законы и добродетели»³⁶².

В том же году роздано было дворцовой страже 1000 экземпляров книги Яо цзинь, переведенной на чжурчженьский язык³⁶³.

В числе важных государственных задач была намечена также под­готовка ученых из числа чжурчженей. Улу говорил, что среди нюй-чженей известно мало людей, способных и сведущих в делах ученых.

Велено было поэтому обратить внимание на чжурчженей, полу­чивших ученую степень цзин-ши (доктора) на основании китайских уставов, и определить их в присутственные места на должность линь-ши, столоначальников, так как чиновники, вышедшие из писарей, при­выкли к корыстолюбию, а эти — нет. В числе таких лиц оказались чжурчжени по имени Тушань-и, Цзягу-али, Буни и Паньгу-цзянь, ко­торые и были назначены на государственную службу³⁶⁴.

Предчувствуя, каким образом может пасть династия, он пытается поднять воинственный дух, дает князьям титулы военачальников-мин-ганей и велит им учиться воинскому искусству, в особенности стрельбе из луков.

Летопись рассказывает, что в 1169 г. император по случаю приема послов сунского Китая, Кореи и Ся устроил стрельбу из лука. Во вре­мя стрельбы сунский посол попал в цель 50 раз, тогда как из тело­хранителей Улу лишь некоторые попадали по семи раз. После этого огорченный император сказал, что телохранители являются на стражу один раз через три дня и служба их слишком легка. «В чем будет их служба, если позволить думать только о пресыщении и сладком по­кое?» — воскликнул он³⁶⁵.

Желая воздействовать своим примером, Улу принял однажды уча­стие в игре в мяч в палате Чан-у-дянь. Чиновники отговаривали его, но император не согласился с ними, говоря: «Я хочу показать через сие, что и я, учусь воинскому искусству»³⁶⁶. Для укрепления армии Улу про­извел в ней перемещения и перевел в столицу наиболее отличившиеся храбростью войска; на случай войны был сделан запас провианта.

Император строго осуждал чиновников, не считавшихся с положе­нием крестьян. В 1169 г. он сказал своему приближенному Шацзюю: «Нюйчженьцы, получая вдруг высокие должности, не разумеют труд­ностей и бедствий народных. Но ты и подобные тебе возвысились из низших чинов и потому нельзя не знать вам дел народных»³⁶⁷.

«Кроме того, — говорил Улу, — живя в глубине дворца, могу ли я знать совершенно тягости народа?»³⁶⁸

Министры поэтому должны были доносить императору о положе­нии народа. Велено было также уменьшить работы, «не требующие поспешности», «прекратить незаконные службы крестьян»³⁶⁹.

Улу был озабочен также и злоупотреблениями чиновников, в том числе взяточничеством. Он велел лишать чинов тех, кто «из-за должно­сти входит с дарами», т. е. с взяткой, в дом вельможи. За взяточни­чество велено было смещать с должности даже министров.

В то же время Улу стремился, по возможности, смягчить тяжесть законов. Когда сотник Асыбо похитил из казны золото и жемчуг, по подозрению были схвачены другие люди и жестоко наказаны. Восемь человек были биты палками, трое из них умерли. Когда выяснилось, что они невинны, император сказал: «При истязательных допросах че­го нельзя вынудить?» Он велел вознаградить семьи умерших, выдав им по 200 связок мелкой монеты, а оставшимся в живых — по 50 свя­зок³⁷⁰.

Такова в общих чертах деятельность Улу, какой она рисуется в летописи Цзиньской династии, несомненно во многом идеализирую­щей его личность.

Рассматривая ее в более общем и широком плане, нетрудно уви­деть, что в политике Улу нашла яркое отражение патриархально-фео­дальная идеология чжурчженьской родоплеменной верхушки. Именно эта часть общества была опорой Улу на протяжении всей его долгой жизни.

Улу всегда подчеркивал резкое отличие своего отношения к зна­ти от отношения к ней Дигуная, который, по его словам, «был подо­бен тигру, безвинно казнил вельмож и не считался ни с чьим мнением: за одно слово, сказанное согласно с его мыслью, возвышал и за одно слово, сказанное невпопад, понижал и наказывал»³⁷¹.

Осуждая Дигуная за жестокость, Улу демонстративно велел похо­ронить с почетом тела некоторых казненных им вельмож.

«Я весьма сожалею о том, — сказал он в 1175 г. по этому пово­ду министру Лянь-би, — что Ваньян-Лян беззаконно казнил своих вель­мож. Отыщите трупы Болуньчу и других убитых Ваньян-Ляном, погре­бите их с церемонией за счет казны»³⁷².

Со своей стороны, Улу охотно принимал советы и увещания при­дворных и всегда прислушивался к их мнению при решении государ­ственных дел.

В интересах знати он издал ряд указов: престарелым чиновникам была установлена пожизненная пенсия; было разрешено передавать по наследству достоинства мэньань и моукэ; велено было не лишать до­стоинства родовых дворян за небольшие проступки.

Не удивительно поэтому, что благодарные придворные в 1170 г. почтили Улу длинным пышным титулом:

«Сообразно с волей неба возвысивший престол, облагородивший науки, распространивший военное искусство, милосердный, добрый, премудрый и почтительный к прародителям государь»³⁷³.

Улу (Ши-цзуну) наследовал его внук, Мадагу (1181 —1208). При нем китайцы начали борьбу за захваченные чжурчженями земли. Мир, длившийся 38 лет, кончился.

Сначала «для возбуждения воинственного духа» китайцев был раз­жалован Цин-хуай, заключивший ненавистный мир с цзиньцами, а ге­рой борьбы с чжурчженями Юе Фэй посмертно награжден почетным титулом. Затем в 1206 г. китайцы форсировали Хуанхэ и взяли несколько городов. Но цзиньцы перешли в контрнаступление и победи­ли китайцев. В закрепление победы они потребовали голову воинствен­ного китайского министра. Получив эту голову, цзиньцы возили ее в торжественной процессии и выставили на всеобщее позорище. Прика­зано было даже написать картины, чтобы увековечить это событие.

Мадагу, умершего в 1208 г., сменил потомок Укимая, Вэй Шао-ван (Юньцзи), правивший пять лет, с 1209 по 1213 год.

При нем началась война с монголами, кончившаяся катастрофой — гибелью чжурчженьской династии и государства Цзинь.

В то время, когда цзиньцы десятилетиями воевали с сунским Ки­таем и взаимно истощали друг друга, в степях Монголии и Забайкалья, по Онону и Керулену, издавна кочевали скотоводческие племена, из­вестные китайцам сунского времени под общим именем татань, или та­тар. В Цзиньго-чжи об их происхождении говорится, что они были по­томками мохэсцев и жили у гор Иньшань.

Татань делились в танское время и после на две группы. Жившие поблизости к Китаю назывались образованными («же» — спелый). Они занимались земледелием и приготовляли еду на огне.

Отдаленные от Китая носили имя диких («шэн» — сырой). Они за­нимались только охотой, наконечники стрел делали из кости, потому что в их земле не было железа, кидани же, хотя и торговали с ними, не пропускали в землю татаней железо.

После возникновения государства Цзинь, когда «цзиньцы завладе­ли землями на восток от Хуанхэ, «железо и медь перешли к татаням, и они наделали себе оружия»³⁷⁴.

Китаец Мэн-хун, участвовавший вместе с войсками монголов в разгроме Цзиньской империи и осаде Цайчжоу, в своих «Записках о монголо-татарах» (Мэн-да-бэй-лу) писал о них, что страна татар «бо­гата водой и травой и способна для воспитания баранов и лошадей», которые и «составляют источник пропитания татар». По его словам, «отправляясь в дорогу или возвращаясь домой, они только и знают, что пьют кобылье молоко и убивают барана». На одну лошадь у них приходится 6—7 баранов. В походах татары охотятся: «стреляют зай­цев, оленей, кабанов». Кое-где в стране татар сеяли просо: «в их стра­не также родится в одном или двух местах черное просо, которое так­же варят для кашицы».

Татары были вооружены луком и стрелами, древки которых дела­лись из тальника; их «сабли весьма легки и тонки, они выгнуты». Они «родятся и вырастают на седле и на лошади; они сами собой учатся сражаться, потому что вся их жизнь круглый год проводится на охо­те. Оттого у них нет пехоты, а все конница; войска у них может на­браться несколько сот тысяч»³⁷⁵.

В начале XIII в. после упорной и кровопролитной межплеменной борьбы среди татар возвысился Темучин, сын Есукея, простого десят­ника одного из степных правителей, кераитского Ван-хана, который сам считался вассалом чжурчженьского императора, так как принял от него ханский титул. Расправившись с враждебными найманскими племенами и войсками Ван-хана, Темучин в 1206 г. на вершине Онона, в урочище Делюн-Болдок, собрал старшин родов и племен, поднял де­вять белых флагов и объявил себя ханом.

С тех пор он стал называться Чингисханом, а народ его получил имя монголов по имени древнего племени, обитавшего ранее к северо-востоку от чжурчженей и славившегося своей силой и воинственностью. Объединенные вокруг Чингисхана монгольские племена стали грозной агрессивной силой, которая направилась сначала на соседнее Тангут-ское государство Си-ся (Западная Ся), а затем на чжурчженьскую импе­рию Цзинь.

С цзиньцами у монголов были старые счеты. Мэн-хун рассказы­вает, что будто бы -еще при Ши-цзуне (1161 —1189 гг.) существовало предсказание, что «настоящее правительство, теснимое татарами, не найдет себе убежища». Ши-цзун (Улу), услышав об этом, приказал своим войскам немедленно выступить в поход против татар. Через каж­дые три года войска затем отправлялись на север, чтобы истреблять и грабить татарские кочевья; это называлось «набором и истреблением рабов». «Поныне еще в Китае все помнят, — писал Мэн-хун, — что за двадцать лет пред этим в Шаньдуне и Хэбее в чьем доме не было куп­лено в рабство татарских девочек и мальчиков; это были все захвачен­ные в плен войсками. Те, которые в настоящее время у татар вельможи, тогда по большей части были уведены в плен и жили в цзиньских вла­дениях»³⁷⁶. Кроме того, татары ежегодно платили дань чжурчженям, а те принимали ее за границей, не допуская татар в пределы Цзиньского государства. В результате «татары убежали в Шамо, и мщение проникло в их кости и мозг»³⁷⁷.

Отголоски этих событий надолго сохранились в памяти монголов. В «Сокровенном сказании» и в «Сборнике летописей» Рашид-ан-дина рассказывается о гибели предка Чингисхана, Амбагая-каана. В «Со­кровенном сказании» о нем сказано, что Амбагай-каан был схвачен татарами чжуинского племени в то время, как он сопровождал свою дочь, выданную замуж, к татарам из племени Айриуд-Буйрууд, обитав­шим между озерами Буир-Наур и Колен-Наур на р. Уршиун. Схватив его, чжуинские татары передали Амбагай-каана Алтан-хану китайско­му, т. е. властителю чжурчженей³⁷⁸. Последний «от предела ненависти и вражды, которую он к ним питал», приказал распять Амбагая, при­гвоздив его железными гвоздями к деревянному ослу³⁷⁹.

Перед смертью, говорит монгольское предание, Амбагай-каан заве­щал татарам отмстить за себя чжурчженям: «Мстите за меня, кото­рый самолично провожал свою дочь, как всенародный каган и госу­дарь народа. Мстите и неустанно воздавайте за меня не только до той поры, что с пяти пальцев ногти потеряете, но и пока всех десяти паль­цев не станет»³⁸⁰.

Ухин-Баркин, сын Кабул-хана, тоже был схвачен врагами и пере­дай Алтан-хану, который распял его, как и Амбагая, на деревянном осле³⁸¹.

От рук чжурчженей погиб, должно быть, и Кадан-бахадур, знаме­нитый воин монголов³⁸².

В 1210 г. начался конфликт монголов с чжурчженями. Инициато­ром его был Чингис, который первым бросил вызов чжурчженям.

Предание вкладывает в его уста слова: «Так как государи Хатая убили Хамбакай-каана, Ухин-Баркана и Кадан-бахадура, которые бы­ли моими старшими родичами, и учинили над ними жестокость, я иду мстить за них и прошу у тебя, великий господь, помощи и божествен­ной поддержки»³⁸³.

В китайских источниках говорится, что отправленный в Цзинь-чжоу для получения дани от Чингисхана князь Юнь-цзи был встречен без должного почета. Кроме того, монгольский полководец Чжебэ вторгся в пределы Цзиньского государства и напал на пограничное укрепление Вушапху, только что построенное для защиты от мон­голов.

Затем цзиньский император умер, и на троне его сменил Юнь-цзи. Когда посланник нового императора прибыл к Чингисхану с указом, где сообщалось о вступлении Юнь-цзи на трон, и потребовал поклоне­ния, Чингисхан обратился лицом на юг и, плюнув, сказал: «Я думал, что какой-либо необыкновенный человек сел на престол в Чжунюане, а сей слабоумный может ли царствовать? Он не заслуживает поклоне­ния». Затем Чингис тотчас сел на лошадь и уехал. После этого с обеих сторон начались военные приготовления, а монголы стали нападать на северо-западную границу империи Цзинь³⁸⁴.

В какой обстановке готовилась война, рассказывает летопись. В 12G9 г. страна была во власти мрачных предчувствий и страха; хо­дили слухи, что само небо предупреждает о грозящих ужасах. Упала, звезда багрового цвета и произошло землетрясение. С северо-востока, из монгольских степей, шли страшные черные облака. Воды р. Желтой стали светлыми на протяжении 500 ли.

Император вышел к народу и утешал его, но слухи о знамениях, грозивших бедой, росли.

В 1210 г. в Средней столице зловещий огонь вырвался из канала, ураган разрушил дома и деревья, с севера показалось черное облако, подобное большой скале, внутри которого были видны полосы, подоб­ные тигру и дракону.

Император велел призвать к оружию храбрых воинов и успокоил бежавших, но вскоре сам пал духом и запретил сообщать ему о «злых делах пограничных разбойников»³⁸⁵. А между тем буря приближалась.

В 1211 г. чжурчженьский генерал Нахата Майчжу, охранявший северную границу, сообщил, что монголы «беспрерывно куют стрелы и делают щиты. При окопах велят мужчинам возить телеги, а лошадей берегут. Что же имеют в виду, как не нападение на нас?»

Чжурчженьский император не поверил его словам и посадил На­хата Майчжу в заточение, как виновного в пограничных столкновениях. По вскоре сам Чингис повел армию на чжурчженей, а Чжебэ взял штурмом укрепления Вушапху и Вуюеинь. Чингисхан разбил чжурчженьское войско на р. Хойхэчуань и дошел до Западной столицы.

Во главе гарнизона Западной столицы был Хушаху (потомок Асу), который «пришел в страх». Бросив город, он пробился со своим гар­низоном через монгольские войска и ушел, преследуемый монголами. После его бегства вся северо-западная часть империи досталась мон­голам. Однако столица устояла.

Прибыв в Юйчжоу, Хушаху ограбил казну и народ. Но импера­тор не наказал его, а возвысил и «ни о чем не спрашивал». Это толь­ко способствовало дальнейшей деморализации войск.

В том же 1211 г. цзиньские войска в количестве 400 тысяч конни­ков и пехотинцев были наголову разбиты на берегах р. Хойхэпху. В 1212 г. Чингисхан взял Чаочжоу, Хуаньчжоу и Фучжоу. Осенью бы­ла осаждена монголами Западная столица. Осада вначале была без-успешной, а сам Чингис был ранен стрелой во время штурма. Зимой, однако, Чжебэ скова неожиданно напал на город и взял его.

В 1213 г. борьба продолжалась с возрастающей силой. Монголы брали один город за другим, уничтожая всех сопротивляющихся, вы­рубая поголовно население целых городов, не желавших сдаваться без боя. Продвижение монгольских армий облегчалось изменой ряда военачальников, особенно киданей, и, наконец, смутой, вспыхнувшей при чжурчженьском дворе, где произошел дворцовый переворот. Ху­шаху, которого император все же сместил в 1212 г. и выслал на ро­дину, был возвращен ко двору и поставлен во главе армии. Затаив месть, он решил захватить власть.

Заняв дворец, он присвоил императорскую печать и объявил себя правителем государства и верховным вождем армии. Император был свергнут, а затем убит евнухом, которого послал Хушаху. На место убитого императора Хушаху возвел его брата, Удабу. Вскоре погиб и сам Хушаху, убитый полководцем Гао-ци, которому грозила казнь за проигранное сражение. Хушаху, отправляя его в бой, сказал: «Ес­ли не победишь, то отсеку тебе голову».

Разбитый монголами, Гао-ци велел своим солдатам окружить дом Хушаху в Пекине. Хушаху пытался бежать, но, перелезая через сте­ну, запутался в одежде и упал. Схватив его, солдаты Гао-ци отруби­ли ему голову.

Пользуясь деморализацией противника, Чингисхан разделил свою армию на три части и начал генеральное наступление по трем направ­лениям. Одна часть армии, во главе которой стояли царевичи Чжучи, Чагатай и Угэдэй, двинулась на юг.

Младший брат Чингисхана, Хачжар, и другие полководцы пошли по морскому берегу на восток. Сам Чингис и Тулай двинулись сред­ней дорогой и вышли к Средней столице, Пекину.

Во время этого похода были взяты все города, находив­шиеся к северу от р. Хуанхэ, кроме десяти. В их числе была и Сред­няя столица.

Монгольские военачальники сгоняли окрестное население на штурм городов. «Так с противных сторон, — говорит летопись, — отцы узна­вали сыновей, старшие братья взывали к младшим. По сей причине никто не имел твердости защищаться, и города при первом прибытии войск сдавались». Так было разорено монголами около 90 областных городов. В Хэбее, Хунани и Шаньдуне «на нескольких тысячах ли пространства почти все жители были побиты. Золото и шелковые тка­ни, сыновья и дочери, волы и коми — все, подобно циновке, свернуто и увезено. Дома и хижины преданы огню, городские стены превраще­ны в развалины»³⁸⁶.

Весной 1214 г. монголы обложили Пекин, и приближенные Чин-гиса просили его даять город штурмом. Чингис отверг эту просьбу. Согласно летописи, он послал своего посла к цзиньскому императору со словами: «Твои провинции и уезды в Шаньдуне и Хэбее все в моей власти, у тебя остался только Пекин. Небо уже привело тебя в бес­силие и если еще буду теснить тебя, то и сам должен я опасаться небесного гнева. Теперь иду я в обратный путь: хочешь ли угостить мои войска, чтобы укротить гнев моих генералов?.»³⁸⁷

На самом деле причина мягкости Чингиса заключалась в том, что солдаты и лошади монголов были изнурены и нуждались в отдыхе. Но предложение советников цзиньского императора дать решительное сражение и разбить монголов под стенами Пекина было отклонено.

Цзиньскии император удовлетворил пожелание Чингиса и выдал за него дочь Юнь-цзи (Вэй Шао-вана). В приданое с ней были по­сланы по пятьсот мальчиков и девушек, три тысячи лошадей, золото и дорогие ткани.

Идя обратно, Чингис приказал умертвить несколько сот тысяч пленных молодых мужчин и женщин.

После ухода Чингиса цзиньский император покинул обреченный, по его мнению, Пекин и перенес свою резиденцию в Бянь (Кайфын-фу). В Пекине остался только наследник престола, но и тот вскоре ушел из города. Переход двора в Бянь послужил поводом для нача­ла нового похода войск Чингиса на юг. На этот раз ему снова помог­ли смуты внутри чжурчженьского государства.

Министры доносили императору о крестьянских восстаниях в ты­лу и разрухе: «толпы злодеев около моря еще не усмирены, поля и степи остались невозделанными и в казенные магазины хлеб не со­бран ».

Солдаты и офицеры боялись вступить в бой: «Когда одни высту­пали, другие неподвижно смотрят на это и ни одного человека не по­сылают на помощь, а при отступлении сражающихся, бросив оружие, предаются бегству³⁸⁸. Разбегаясь, солдаты грабили жителей и чини­ли насилия, так что жить народу стало невозможно»³⁸⁹. Причиной этому, то словам летописи, были усталость войска и трусость генералов.

Кроме того, наследственные дворяне, служившие высшими воен­ными чиновниками, вообще были с «малолетства воспитаны в неге и гордости, не могли переносить трудов и притом трусливы и глупы. Можно ли на них полагаться?!» — докладывал императору вельможа Хэу-чжи³⁹⁰.

В заключение взбунтовалась императорская гвардия, у которой ве­лено было отобрать лошадей и доспехи. Бунтовщики покорились Чингису, а затем монголы осадили Среднюю столицу, Пекин.

В 1215 г. Пекин пал.

Все богатства и сокровища императорской казны достались мон­голам. Множество жителей было перебито. Дворцы сожгли, они го­рели целый месяц.

В последующие годы монголы под предводительством Мухури, назначенного наместником в завоеванных у цзиньцев землях, преодо­лели упорное сопротивление отдельных чжурчженьских городов и ар­мий. Одновременно против цзиньцев выступает недальновидный сунский двор, не подозревавший, какая печальная участь ожидает Китай после уничтожения чжурчженьского государства. Впрочем, все пред­принятые сунскими войсками попытки сломить сопротивление чжур-чженей, оказавшихся между двух огней, и вернуть обратно исконно китайские земли были неудачными.

Большое значение для дальнейшего хода событий имело то об­стоятельство, что главные силы монголов после отрарского инцидента (1218 г.) были отвлечены на запад; это на время облегчило участь цзиньцев.

Чингисхан даже предложил чжурчженям мир, чтобы только их император остался правителем в Хэнани. Согласно летописи, Чингис­хан, склоняясь к миру, сказал: «Если дзерены и олени внутри облав­ной площади уже нами пойманы, а остался один заяц, для чего бы не пустить его?»³⁹¹. Но предложение Чингиса не было принято, и вой­на продолжалась,

В 1223 г. Мухури умер.

В том же году на 61 году жизни умер чжурчженьский император Удабу, на место которого вступил его сын Нингясу (Шеу-сюй), по­следний император Цзиньской династии (1223—1234).

Начатая Чингисханом война с чжурчженями длилась до самой его смерти, на протяжении 20 лет.

В 1227 г. Чингисхан умер. Перед смертью он завещал покончить с исконным врагом, чжурчженями, и предложил монгольским предво­дителям план разгрома чжурчженьских армий при помощи сунского двора.

Лучшие войска чжурчженей, сказал Чингис, находятся в Дунгуане. Они защищены с юга горами, а с севера — великой рекой. «В сей позиции трудно разбить их. Нужно использовать проход через Сун. Сия держава, будучи в вечной вражде с нюйчженями, легко согласится на предложение наше. Тогда монголы двинутся на Денчжэу, Дынчжэу и Далян. Чтобы спасти эти города, чжурчженьская ставка неминуемо по­требует войска из Дунгуана. Но эта армия будет изнурена длительным переходом, и ее нетрудно будет разбить»³⁹².

«После сих слов скончался», — говорится о Чингисе в Гань-му.

В 1228 г. чжурчженьскому полководцу Ваньян-Чен-хо-шану уда­лось с четырьмястами конных воинов из уйгуров, маней, тангутов, то-гонцев и беглых китайцев разбить восьмитысячный монгольский кор­пус, вторгшийся в Дачанюань. Эта победа, по словам Гань-му, «про­будила мужество в нюйчженьских войсках, ибо со времени нашествия монгольского в продолжение 20 лет еще в первый раз одержали по­беду»³⁹³.

Но чжурчженьский двор имел единственную цель — удержать по­следнее, что у него оставалось: земли к югу от Хуанхэ и к северу от Хуайхэ. Стремясь достичь мира с монголами, правительство чжурчже-ней прислало в 1229 г. послом Агудая с приношением к погребению Чингисхана. Сменивший его на престоле Угэдэй не принял приноше­ний, сказав: «Твой государь долго не покоряется и принудил покой­ного хана состариться на войне, чего я не могу забыть. К чему посы­лать приношения к погребению?» Не принято было Угэдэем и второе посольство чжурчженей. Война продолжалась³⁹⁴.

В 1230—1231 гг. был предпринят новый поход на юг во главе с Субудаем. В походе участвовали также сам Угэдэй, его брат Тулуй и сын Мункэ. Монголы вторглись в Шеньси, прошли в Сычуаеь и, взяв ряд городов, окружили Лоян и Бянь, где находился император.

Чжурчжени сражались с ожесточением, но военное счастье окон­чательно изменило им, и поражение следовало за поражением. Наспех собранные и плохо вооруженные войска, в том числе оторванные от своих полей и стремившиеся вернуться поскорее домой крестьяне, не могли противостоять напору неприятеля. Один за другим выбывали из строя лучшие полководцы чжурчженей, погиб и знаменитый Вань-ян-Чен-хо-шан. После несчастной битвы под Цзиньчжоу он скрылся в тайном убежище, но затем вышел и потребовал встречи с Тулуем. «Я генерал Чен-хо-шан, — сказал он Тулую, — победы в Дачанюани, Вэйчжу и Даохойгу мною одержаны». Монголы убеждали его покориться, но Чен-хо-шан сказал, что не желает быть изменником и предпочитает измене смерть. Чен-хо-шану отрубили ноги, разрезали рот до ушей, но он, изрыгая кровь, кричал: «До последнего дыхания не унижусь!» Некото­рые монгольские полководцы, возливая кумыс, молились ему и гово­рили: «Славный воин! Если ты некогда переродишься, то удостой ро­диться снова на нашей земле!»³⁹⁵

Другие цзиньские полководцы, напротив, изменяли и сдавались монголам. Комендант Дунгуана сдался монголам и открыл им доро-гу дальше. Чжурчжени отступили на юго-запад. По дороге в горах, «посреди льдов и снегов», многие офицеры взбунтовались. Узнав об этом, монголы ускорили преследование. Во время отступления «по гор­ным дорогам лежащие снега от древнего солнца таяли; следовавшие за войсками женщины и девицы, идучи по колена в грязи, бросали старых и малолетних. Горы наполнились плачем и воплем»³⁹⁶. У горы Телин чжурчжени хотели дать отпор преследователям, но обессилели от голода, сдались и были перебиты монголами.

В 1232 г. началась осада Лояна, где было всего около б—7 ты­сяч воинов. Когда монголы, возглавляемые Субудаем, обложили го­род с трех сторон и установили камнеметные машины, во главе осаж­денных стал Цян-шен. Он приказал сделать из лоскутьев платья зна­мена и поставить их «а городской стене.

Стремясь поддержать волю к сопротивлению, он с несколькими сотнями сильных солдат «всюду поспешал для подкрепления» и «для поощрения войск производил сильный крик, как будто было их до 10 тысяч человек»³⁹⁷. Из-за недостатка оружия защитники Лояна ли­ли наконечники стрел из медных денег, а каждую монгольскую стрелу разрезали на четыре части и стреляли при помощи трубок.

Были построены камнеметные машины, которые могли бросать большие камни далее ста шагов и каждый раз попадали в цель. Пос­ле трех месяцев безуспешной осады монголы вынуждены были уйти из-под города. Затем Субудай, несмотря на то, что Угэдэй отправил посла в Бянь с предложением чжурчженьскому императору покорить­ся, приступил к осаде этого города. Жители города построили бал­листы из бамбука, на каждом фасе городской стены их стояло до сот­ни. Отбойные машины были сделаны из огромного строевого леса, взятого в старых дворцах. Ядра для баллист были круглые, их делали из камней, взятых в искусственной мраморной горе Гинио.

В начале осады осажденные построили за городскими воротами кривые земляные пристенки такой ширины, что в них могли проходить только два или три человека, стороживших ворота. Но это мешало ночным вылазкам, и поэтому под городской стеной был сделан лаз, через который тысяча храбрецов должна была пробраться ко рву, пе­реплыть через него и по сигналу, данному красными фонарями, зажечь неприятельские баллисты. Но это не удалось. Не помогли и бумаж­ные гуси (змейки) с воззванием к взятым в плен китайцам переходить на сторону чжурчженей. «Политики» говорили по этому поводу, что министры хотят отразить неприятеля бумажными гусями и фонарями. Зато монголы боялись другого—-артиллерийского огнестрельного ору­жия осажденных. У них были чугунные горшки, которые наполнялись порохом, а затем зажигались. Эти бомбы, носившие название «потря­сающий небо гром», сжигали все на расстоянии 120 футов и пробива­ли железную броню огненными искрами. Употреблялись также «ле­тающие огненные копья» (ракеты), которые сжигали все вокруг на рас­стоянии 10 шагов. Монголы, используя прикрытие из воловьих шкур, делали в городской стене углубления и прятались в них. Осажденные спускали со стены на цепях бомбы, которые испускали огонь, истреб­ляющий человека вместе с его воловьей шкурой.

Осада длилась 16 суток, пока, согласно летописи, не было убито по миллиону людей с обеих сторон. Раздраженные монголы в ярости разрыли могилу матери чжурчжепьского императора. Однако в кон­це концов Субудай объявил, что открыты мирные переговоры и осада снимается. Цзиньский двор отправил сановника в монгольский лагерь, чтобы устроить монголам угощение и поднести им богатые дары.

Пользуясь уходом монголов, император приказал исправить по­страдавшие от стенобитных машин участки городской стены, повысил в чине офицеров, отличившихся при обороне города, наделил солдат вином, мясом, деньгами и шелком. Когда солдаты стали жаловаться на министра, император сместил его, а когда они взбунтовались, услы­шав, что император собирается покинуть город, он велел разрушить свой дворец, и солдаты успокоились.

Но вскоре монгольский посол был убит чжурчженьскими солда­тами, и война разгорелась снова.

В это время в Бяньцзине кончились запасы продовольствия, и наступила угроза голода. Император весной 1233 г. покинул город и бежал в Гуйдэ, со всех сторон защищенный водой.

Прибыв в Гуйдэ, император сделал главнокомандующим Ма-юна, отстранив военачальника Гуань-ну. Тогда Гуань-ну решил произвести мятеж, напал на Ма-юна и убил его. Затем захватил и убил губерна­тора Нюйлу-ханя и велел солдатам окружить дворец, в котором на­ходился император.

Всего было убито 300 солдат, чиновников и простых людей.

Велено было также взять Вань-шэня, находившегося при импера­торе, но император бросил на землю свой меч, и посланные не посме­ли взять Вань-шэня.

Явившись к императору, Гуань-ну сказал, что убитые были умер­щвлены за восстание. Император, «находясь в крайности», простил его. Затем Гуань-иу поместил императора в палате Чжао-ба-тан, и никто не смел являться к нему. Ежедневно оплакивая свою участь, импера­тор говорил, что жалеет, что не умел разбираться в людях и потому позволил заточить себя. В шестой месяц, однако, Гуань-ну был убит. Спрятав верного ему Вань-чу за дверью, император призвал Гуань-ну на совет. Когда Туаныну пришел, Вань-чу выскочил, повалил его уда­ром копья, а император сам отрубил ему голову³⁹⁸.

В осажденном Субудаем Бяньцзине свирепствовал голод; осаж­денные умирали от истощения, варили всякие кожаные изделия и тем питались. Некоторые ели жен и детей. Дома знатных семейств, лавки и трактиры были сломаны на дрова.

В довершение несчастья вспыхнула чума, которая за 15 дней унес­ла 900 тысяч жертв.

Используя народное волнение и всеобщую деморализацию, глав­нокомандующий Цуй-ли совершил переворот. Он убил стоявших во главе города верных династии членов рода Ваньян — Ваньян-Насуканя и Ваньян-Санябу. Затем объявил императором князя Цун-ко, а себя канцлером, главнокомандующим и президентом сената. Захватив власть, Цуй-ли вступил в переговоры с Субудаем. Выехав к нему в царской одежде, Цуй-ли во время пира «служил Субудаю как отцу, рабски», а затем приказал сжечь все отбойные машины и выдал Субу­даю Цун-ко, цариц, князей, 500 родственников императора, ученых, монахов, швей, лекарей и художников.

Монгольские солдаты забрали также его жену, наложниц и сокро­вища. Услышав это, Цуй-ли «слезно зарыдал и тем кончился». Гибель грозила всему населению столицы, где обитало 1400 тысяч семейств, но за город заступился Елюй-чуцай, и были казнены только члены правящего рода Ваньян.

Вслед за Бяньцзином, из-за отсутствия пищи в городе, пал Лоян, сдавшийся монгольскому полководцу Тациру.

Пока происходили эти события, чжурчженьский император бежал из Гуйдэ в Цайчжоу. Одновременно на чжурчженей напали с тыла войска Сунской династии, вступившей в военный союз с монголами.

Ослепленная старой враждой с цзиньцами Сунская династия то­же шла навстречу гибели. Цзиньский император послал к сунскому двору посла со словами:

«Монголы, истребив 40 княжеств, дошли до царства Ся. Уничто­жив царство Ся, они пришли в наше государство. Если положат конец нашему царству, то непременно достигнут и царства Сунского. Естест­венно, что когда нет губ, тогда мерзнут зубы»³⁹⁹.

Предупреждение было справедливо и своевременно. Тем не менее, охваченный воинственным жаром, сунский двор думал только об окон­чательном разгроме ненавистных чжурчженей и возвращении старых китайских земель между реками Хуанхэ и Хуайхэ.

Теперь всем уже стало ясно, что настал конец государству чжур­чженей и династии Цзинь. Чиновники, сопровождавшие императора, шли пешком с ним в Цайчжоу по грязи, еле двигая опухшими ногами и питаясь в пути зелеными плодами.

В городе Бочжоу императора встретили старики-чжурчжени, ко­торые по обычаю учинили поклонение священной особе императора, упав ниц на землю подле дороги. Император сказал им: «Уже более ста лет, как Двор заботился о вашем спокойствии. Ныне я, не имею­щий добродетелей, принудил вас пресмыкаться в прахе. Я не в состоя­нии выразить сего. Вы только не забывайте доброты моих предков». Жители кричали «Вань-суй!» и проливали слезы. Из Бочжоу импера­тор выехал в Цайчжоу. И здесь снова старики учинили поклонение у дороги и, видя бедную свиту императора, снова проливали слезы, а сам император грустно вздыхал⁴⁰⁰.

В девятый месяц 1233 г. монголы во главе с Тациром появились под стенами Цайчжоу; генералы и офицеры, говорит летопись, «прыга­ли от радости», что могут сразиться с ненавистным врагом. Они разби­ли Тацира, но на помощь ему пришло 20 тысяч сунских войск во гла­ве с Мын-туном. Китайцы доставили также монголам 300 тысяч меш­ков риса.

Началась осада Цайчжоу.

Когда в 11-й месяц обе вражеских армии со стенобитными и кам-неметными машинами подступили к городу, Хушаху, возглавлявший оборону, привлек всех жителей к защите. «Сильных женщин» одели в мужскую одежду, и они стали носить камни и деревья. Сам импе­ратор выходил к жителям города «для ободрения их».

В 12-й месяц Тацир послал на штурм города генерала Чжан-чжоу с 5 тысячами лучших солдат. Жители города утащили вверх крючьями двух солдат, а Чжан-чжоу «был покрыт стрелами как еж». Сунские китайцы пробились к озеру Чай-тхань и, сделав на нем палисад, ста­ли брать штурмом башню Чай-тхань-лэу, о которой говорили, что в ней находится дракон и стоят потаенные самострелы. Осаждающие, тем не менее, выпустили озеро, «полезли наверх подобно станице рыб» и взяли башню⁴⁰¹.

После того обе армии, сунская и монгольская, осадили внешний город, взяли его и приблизились к земляным воротам.

В Гань-му описана красочная картина положения осажденного города в это время, под Новый год: «Монгольские войска пировали. Голос поющих и тоны флейт во все стороны разносились. В городе томились голодом и только что испускали вздохи. Мын-гун (сунский полководец) усмотрел, что темный воздух пал над городом и солнце было тускло. Перебежчики говорили, что минуло три месяца, как го­род не имел съестных запасов. Седла, сапоги, ветхие литавры — все сва­рено; сверх сего дозволено есть старых и слабых. Войска питались тестом, составленным из человеческих и скотских костей с зеленью. Нередко съедали целые отряды разбитых солдат»⁴⁰². Городские вла­сти, «согнав старых и малых», топили из них человечье сало, чтобы обмакнуть солому в это сало и зажечь укрепления и осадные орудия противника, очевидно, уверенные в магической силе этого страшного средства. Несмотря на это крайнее средство, осаждающие взяли за­падный город.

Защитники во главе с храбрым полководцем Хушаху продолжа­ли сражаться днем и ночью.

Император сделал попытку покинуть город, но встретил у пали­сада неприятелей и вернулся. Затем приказал заколоть конюшенных лошадей и дал пир военачальникам, но судьба города теперь была уже решена. Монголы пробили в западной стене пять проходов и вошли в город. Отступив на закате, они сказали, что завтра опять начнут бой внутри города.

Император вечером собрал чиновников и военных предводителей и сдал престол с государственной печатью принцу Ваньян-Чень-лину. Последний отказывался, но Шеу-Сюй сказал ему: «Ужели без необхо­димости предпоручаю тебе престол? Я телом тучен и тяжел, неспосо­бен к верховой езде и к быстрым наездам. Ты, напротив, ровен и быстр, обладаешь качествами полководца. Сверх чаяния, если избавишься, то царственный род наш не прекратится. Вот моя мысль!»⁴⁰³

На следующий день враги начали штурм города с двух сторон, ударили в литавры, «от криков небо и земля поколебались». Хушаху продолжал сражаться с тысячей воинов на улицах.

Видя неизбежность падения города и гибели империи, Шеу-Сюй сказал, что «издревле погибали царства, и государи их по большей ча­сти бежали или сдавались врагу, но до сего никак не доведу себя»⁴⁰⁴. Затем Шеу-Сюй повесился, завещав приближенным сжечь его тело. Услышав о его смерти, Хушаху сказал: «Мой государь уже преставил­ся, для чего же я сражаюсь? Я не мог умереть от мятущихся солдат. Бросившись в Жушуй, последую за моим государем». Затем он бро­сился в реку и утонул.

Чень-лин отступил в цитадель и пытался ее защищать, но был убит взбунтовавшимися войсками.

Обгорелые кости Шеу-Сюя, сокровища и императорские регалии были разделены как трофеи между монголами и китайцами.

Кое-где чжурчжени продолжали сопротивление. В истории запи­сано, например, что еще в 1235 г. не сдался город Гунчен, где правил Ван Ши-сян, но затем и он подчинился монголам.

Так трагически погибла империя чжурчженей.

Чжурчжени в XII—XIII вв.

Согласно взглядам китайских летописцев, созданное чжурчженя-ми государство существовало 118 лет — с момента выступления Агу-ды против киданей. Фактически же, если считать с возникновения объединения чжурчженьских племен вокруг племени Ваньян, т. е. по крайней мере с Угуная и Хэлибо, почти в два раза больше — около 200 лет.

Выразительная характеристика жизни чжурчженей, какой она, не­сомненно, была в основных чертах на протяжении двух столетий, дана в Цзинь-ши — «истории Цзинь».

По словам Цзинь-ши, земля чжурчженей находилась в северо-вос­точном углу бывшей киданьской страны и была обильна лесами и го­рами. Она была удобна для возделывания конопли и посева хлеба. Отсюда вывозили женьшень, кедровые орехи, мед, жемчуг, самородное золото, тонкое полотно. В их стране было много коров, лоша­дей, свиней, оленей, кабарги, черной белки и соболей. Страна чжурчженей славилась ловчими птицами из породы кречетов, ястребов и соколов.

Характер чжурчженей был «мужественный и отважный. Они лю­били войну, выносили голод и жажду, не боялись трудностей верхо­вой езды, поднимались на утесы и спускались с них, как бы летая; пе­реправлялись через реки без лодок и паромов, но вплавь на лошади».

Чжурчжени были искусны в стрельбе и любили охоту и рыбную ловлю: «всякий раз, как кому попадается след зверя, он следит за ним и отыщет, где скрывается; кроме того, они делали рог из коры бе­резы и, подражая на нем звукам оленей, скликали их к себе и стре­ляли».

Любовь к охоте была настолько велика, что сначала цзиньский двор занимался ей «в каждое из четырех времен года». Позже, когда Хайлинь-ван (Дигунай) перенес столицу в Пекин, пришлось ждать зимы потому, что «за городом все поля принадлежали народу». Но зато зимой целый месяц посвящали облавной охоте. В облавах при­нимали участие императрица, князья и приближенные чиновники им­ператора. Во время облавы войска, следовавшие за императором, рас­ставлялись по кругу, куда загоняли лисиц, зайцев, кабанов, оленей, кабаргу. Первым стрелял или спускал сокола император, за ним — принцы и приближенные вельможи. Только после этого могли охотить­ся остальные.

Хайлинь-ван (Дигунай) так любил охоту, что, когда его 12-лет­ний сын Гуан-хай поймал кабаргу, он «объявил в храме предков», т. е. принес жертву. Си-цзун «еще более дорожил охотой, он запре­тил своим чиновникам увещевать его касательно трех предметов: му­зыки, прокормления духовенства и облавы; так уважалась эта послед­няя»⁴⁰⁵.

Важное место в жизни чжурчженьского народа принадлежало зем­леделию. Землю они пахали, очевидно, на быках, поскольку говорится, что налоги на сельское население распределялись соответственно чис­лу быков. Хлебная пища была основной в быту чжурчженей; не слу­чайно перед решающей битвой Агуда приказал своим воинам под­крепить силы болтушкой из муки.

Жили чжурчжени «по большей части держась горных долин, сру­бали из деревьев забор, который некоторые закрывали досками с Дре­весной корой берез; стены в жилищах строили также из дерева. Так как здесь зима весьма холодная, то жилища имели в высоту не бо­лее нескольких футов, и в них проделывалась одна только дверь с юго-восточной стороны, когда она затворялась, то еще окутывалась травой и хлопком. На полу сбивался из земли род печи, нагреваемой снизу; на ней спали, ели и жили»⁴⁰⁶.

Таким образом, чжурчжени жили в наземных жилищах, строить которые взамен полуземлянок их научил, как говорит легенда, Суйкэ еще в древности. Жилища отапливались печами, сбитыми из глины, и имели вдоль стен широкие скамьи — каны, под которыми проходил горячий воздух из печей. На теплых канах спали. Остатки жилищ та­кого типа с канами, выложенными плитняком, встречаются во мно­гих местах по Амуру. Жилища нанайцев и других племен Приамурья имеют аналогичное устройство.

Зимнее платье чжурчжени шили из теплого пушистого меха. Ки­тайцы с удивлением и ужасом перед суровым климатом их страны писали, что «если платье и сапоги бывали хоть немного неплотны, то отмораживали пальцы и тело растрескивалось от холода. Самое жаркое лето походило здесь на китайское начало зимы»⁴⁰⁷.

Кроме меховой одежды, чжурчжени носили одежду из холста, ко­торый производился в их стране в большом количестве. Цзиньцы, со­общают китайские источники, любили носить платье белого цвета.

Богатые чжурчжени носили платье из дорогих мехов, шелка, тон­кого холста, часто на шелковой вате.

Бедные люди весной и летом ходили в куртках и исподней одеж­де, а зимой в куртках, штанах и чулках из шкур, в том числе из рыбьей кожи.

Женское платье называлось большим кафтаном и было без ворот­ника, как и у мужчин.

Волосы их были распущены по плечам, чем они отличались от киданей, носивших косы. На затылке висел золотой мешок для волос. Волосы перевивали цветной веревкой, а богатые украшали их жемчу­гом и золотом. У женщин волосы заплетались косичками и обвива­лись вокруг головы.

Со временем у чжурчженьских женщин распространились голов­ные уборы китайского типа.

В брачных обычаях у чжурчженей сохранялись следы глубокой старины. О браке родители уславливались рано, «когда дети только еще зачнутся». В день свадьбы будущий зять приходил к двору роди­телей невесты. Его сопровождали родственники с напитками и ку­шаньями, «у недостаточных — больше, чем на десяти повозках, а у бо­гатых— вдесятеро против этого». Лучшее вино наливали в золотые и серебряные сосуды, похуже — в глиняные. У бедных посуда была де­ревянной. Вином обносили гостей па кругу трижды. Затем ели сало, похожее на китайский бульон с медом. Потом богатые наливали чай, бедные — вареное молоко.

Во время пира женщины как большие, так и малые сидели на нарах (на кане), а свита жениха с поклонами прислуживала им. Это называлось «уважением мужчин к женщинам». После этого жених выводил лошадей, от десяти до ста, а отец невесты выбирал лучших и оставлял у себя. Небольшое количество лошадей, приведенных на смотрины, «почитается стыдом». Взамен лошадей родители невесты отдаривали жениха набором одежды, по одному комплекту за каждую лошадь.

После свадьбы жених оставался в доме невесты «слугой и работ­ником, он сам подает вино и кушанье». Лишь спустя три года он мог увести с собой невесту, взяв за нее в приданое несколько десятков семейств рабов, стада лошадей и коров. Так было у богатых. У бед­ных же родители, «видя, что девке настала пора замужества, посы­лают ее ходить по дорогам, распевая песнь, в которой восхваляются прелести женщины и семейного быта: это намек на то, что она ищет дружка. Услышавший, если оч намерен жениться и хочет ее взять, ве­дет ее к себе и, по окончании уже брачной церемонии, ведет ее в дом родителей, чтобы они знали»⁴⁰⁸. У богатых чжурчженей, независимо от их знатности, было много жен. Существовал обычай жениться на мачехе после смерти отца, то же делали и племянники после смерти дяди.

Исконной религией чжурчженей было шаманство. Древнее шаман­ство продолжало, нужно думать, господствовать среди простого на­рода и людей, преданных старине, и в последующие времена. Ша­манской ритуальной одеждой была юбка, обшитая железными коль­цами⁴⁰⁹. О том, какова была эта шаманская одежда, можно судить по остаткам ее, найденным в долине р. Сицы на Сучане в 1956 г. около д. Хмельницкой. Здесь после сильного ливня в размыве почвы электрик П. М. Музыченко нашел девять превосходных бронзовых зер­кал, четыре китайские монеты и 23 конусообразные шаманские под­вески. Три монеты были «чун-нин чжун-бао» и одна — «чун-нин тун-бао». Все они выпущены при сунском императоре Хуй-изуне в 1102—1106 гг. Как выяснил на месте Э. В. Шавкунов, железные под­вески лежали грудой, а над ними находились зеркала. Монеты XII в. лежали поблизости, на расстоянии полуметра⁴¹⁰.

Железные подвески, найденные здесь, должны были висеть на поясе шамана. У нанайцев такой шаманский пояс состоял из широ­кого ремня, материалом для которого служила шкура лося. Побря­кушки на нем имеют вид конусов и выковываются чаще всего самим шаманом из железа. Каждый конус подвешен на особом железном кольце, которое пришивается к ремню. Таких железных конусов на поясе может быть от 13 до 31, т. е. нечетное количество. Нечетным (23) было количество и тех подвесок, которые найдены на Сучане. Кроме полых железных конусов, на поясе могут быть привязаны еше и толи

(т. е. металлические зеркала), медные бубенчики и колокольчики. Таким образом, вес всего пояса достигает 7 кг. Bсe металлические ча­сти пояса при пляске шамана издавали оглушительный лязг и шум.

Зеркала-толи у нанайских шаманов служили «зеркалом, в кото­ром отражаются все дела людей. Кроме того, толи служат шаману щитом, которым он защищается от стрел злых духов. Вот почему ша­ман каждый раз, когда при камлании входит в экстаз и, вступив в борьбу со своими врагами, выходит победителем, делает в толи столь-ко проколов, сколько стрел ударилось о шамана. Чем более в толи пробитых отверстий, тем выше в глазах сородичей шамай. Толи при­вешиваются на ремнях, а ремень одевается на шею, и, таким образом, толи свешиваются или на спину или на грудь. У шамана толи может быть несколько или даже много. Когда шаман начинает одевать свой костюм, то помощник шамана вынимает из его сумки толи (чем боль­ше пар, тем богаче шаман), обрызгивает их изо рта ханшином или русской водкой и надевает на шамана»⁴¹¹.

Конические железные подвески на шаманской юбке нанайцев ви­сели сзади, целой грудой, вместе с зеркалами⁴¹². Так же они висели, должно быть, и на юбке чжурчженьского шамана. Эта особенность ха­рактерна только для нанайского шаманского костюма и более нигде у народов Сибири не известна, нет ее и у всех других тунгусских пле­мен. Нанайцы, потомки чжурчженей, несомненно, заимствовали ее от своих предков и сохранили спустя почти тысячу лет.

Шаманы чжурчженей лечили больных, причем больной приносил в жертву духам свинью или собаку.

Иногда же неизлечимо или опасно больного увозили на телеге в глубокие горные долины, «чтоб от него избавиться». После смер­ти родственников и друзей изрезывали лоб ножом и мешали слезы с кровью, что называлось «слезными и кровавыми проводами». Умер­ших зарывали в землю без гроба. «Для знатных сжигали в жертву живыми их любимых слуг и служанок, а также и оседланных лоша­дей». Сжигалась также жертвенная пища, это называлось: «варить кашу для покойников»⁴¹³.

Из праздников чжурчженей известен день Нового года, когда по­клонялись солнцу, и день 5-го числа пятой луны, когда приносили жерт­ву небу⁴¹⁴.

В общественной и семейной жизни чжурчженей видны черты пат­риархально-родового общества, но с явными пережитками обычаев, существовавших в эпоху материнского рода; таков, например, отмечен­ный выше обычай трехлетнего пребывания жениха в доме родителей невесты.

Родовое и племенное устройство сохранялось если и не на всем протяжении истории чжурчженей, от начала до падения их государ­ства, то во всяком случае очень долго. Особенно известны были та­кие племена, как знаменитое в истории чжурчженьского государства племя Ваньян, делившееся на 12 родов, или племена Тудань, или Угу-луке, в каждое из которых также входило четное количество родов — по 14. Это дает право предполагать, что чжурчженьские племена де­лились на две фратрии. В середине XI в., при Хэлибо, окреп союз пле­мен, состоявший из 30 племен.

Объединенные в союзе племена именовались характерным обра­зом: «племенами-братьями». Союз этот представлял собою уже весь­ма внушительную силу.

Во главе родов и племен сначала стояли выборные вожди. Гла ва племени назывался боцзинь или хулу. В слове боцзинь авторы истории чжурчженей, писавшие ее при маньчжурской династии, виде­ли маньчжурское слово бэйлэ. Хотя В. П. Васильев не согласен с та­ким объяснением, оно все же очень вероятно.

На время войн избирались новые вожди. Это напоминает о том, что у тунгусских родов всегда было в древности одновременно по два вождя: гражданский и военный.

История чжурчженей показывает, что вожди племенного союза чжурчженей принадлежали к одной семье из рода Ваньян. Звание общеплеменного вождя переходило чаще всего от отца к сыну.

Со временем внутри родовых групп, по-видимому, складывается территориальная община: после успешных войн с киданями и север­ной династией Сун общинники стали получать земельные участки, ра­бочих коров и сохи. За это с них взимали налог в размере 1 даня ри­са в год с 25 общинников. Чем дальше, тем сильнее сказывалось внут­ри чжурчженьских родов и племен социальное расслоение и имущест­венное неравенство, вызревавшее веками. В них издавна были бед­ные и богатые члены рода. Интересно также, что и простой солдат у чжурчженей имел оруженосца («илхи» — «второй»).

В условиях дальнейшего роста экономики и обмена с другими странами старые первобытно-общинные, родовые отношения псе бо­лее и более разлагались, уступая место классовым отношениям. Это­му способствовали непрерывные межродовые и межплеменные войны, которые вела аристократическая верхушка чжурчженьских племен.

Войны доставляли рабов и скот, а также различные ценности, в том числе металлические изделия. Войны обогащали верхушку чжур­чженей и усиливали ее власть.

Так было подготовлено возникновение на базе старого племенно­го союза чжурчженей собственного государства, начало которому положили Угунай и Хэлибо.

Во время расцвета Чжурчженьского государства, после Агуды, имущественное и социальное неравенство обнаруживается с полной отчетливостью даже по скупым, отрывочным сообщениям официаль­ной летописи, авторов которой интересовал не народ, а только дея­тельность императоров и князей.

Судя по этим данным, у чжурчженей было очень широко распрост­ранено рабство, особенно среди высшей знати. Так, в 1168 г. при Улу сенат предложил назначить оброчных для производства построек во дворцах царевичей Юе-вана, Юй-чжуна и Суй-вана, Юнь-гуна.

Император сказал на это: «Я заметил в саду дворцовом посохший бамбук и хотел приказать вновь посадить оный, но из опасения отя­готить народ оставил свое намерение. Каждый из них, царевичей, имеет своих мастеров и, кроме того, весьма много рабов. Зачем же еще за­ставлять народ для них работать?»⁴¹⁵

В приданое невесте богатые люди давали по нескольку десят­ков семейств рабов, а также стада лошадей и коров; рабы и скот чис­лятся здесь вместе. О количестве рабов и их отношении к свободным можно судить по данным 80-х годов XII в. В это время на 6 158 636 душ населения приходилось 1345 967 рабов — примерно по одному рабу на каждые шесть человек, т. е. на семейство.

Источником получения рабов были, прежде всего, войны с други­ми племенами и сунским Китаем⁴¹⁶. В рабы отдавались преступники, а иногда и их семьи⁴¹⁷.

Очень часто нуждающиеся продавали себя и родственников в раб­ство.

Еще при Укимае было приказано: «сильные дома не должны по­купать бедный народ и делать из него своих рабов. Кто будет поку­пать рабов насильно, за одного человека брать 15 человек. Если же в рабы будут обращены свободные люди обманом — за одного чело­века брать два человека и сверх того давать виновным по сто па­лок»⁴¹⁸.

Укимай велел также выкупить из рабства более 600 человек из семейств, вновь переселенных в Нинцзянчжоу, «кои сами себя прода­ли в рабство»⁴¹⁹.

При Улу в 1163 г. была большая засуха, появилась саранча; «на­род доведен до крайности в пропитании себя. Отцы и дети не могут помочь друг другу, многие продавали в рабство жен и детей» и самих себя. Император велел послать чиновников, чтобы выявить таких ра­бов и выкупить их за счет казны⁴²⁰.

Рабами становились и неоплатные должники.

Рабство все же не было основой производства. Ведущими форма­ми эксплуатации были, очевидно, иные методы, характерные уже для феодального общества, которое шло у чжурчженей на смену ста­рому патриархально-родовому строю под влиянием роста про­изводительных сил, развития обмена и связей с Ляо, феодальным Ки­таем и Кореей.

В летописи сохранился интересный рассказ, частично раскрываю­щий эти формы эксплуатации. В 1179 г. Шицзуну (Улу) донесли, что «всеми землями по северную сторону гор завладели сильные дома царевичей и царевен и, не обрабатывая оных для себя, отдают внаем поселянам»⁴²¹.

Это была уже феодальная земельная собственность и феодальная форма эксплуатации — оброк.

Император сделал министрам по этому поводу строгое внушение, но на деле, вероятно, все осталось по-прежнему.

В условиях жестокой эксплуатации населения феодально-патри­архальной верхушкой чжурчженей, частых голодовок и неурожаев, в государстве было множество бездомных и обездоленных, добывавших хлеб нищенством. Под 1163 г. летопись приводит потрясающий факт: «Император спросил, почему Нимаха (Чжаньмоха) не оставил наслед­ников? И ответил: «Не потому ли, что в Западной столице зарыл в го­родском рве живыми тысячу нищих»⁴²².

Не удивительно поэтому, что могущественную «Золотую импе­рию» не раз потрясали народные волнения и восстания.

Придворные летописцы не любили вспоминать подобные события, но изредка сведения о них все же просачивались и на страницы офи­циальной истории.

При Мадагэ были неурожаи, местные жители, «доставляя корм для казенных лошадей, неся труды по записи их в военную службу и занимаясь копанием рвов, совершенно истощили силы... От этого бежавшие не возвращались, и цены на хлеб стали непомерно высоки».

Предупреждая императора о грозящей ему опасности в том слу­чае, если он поедет развлекаться со своим двором, вельможа Дун Гин- чжун сказал, что и теперь, как в прежние годы, «народ, томимый го­лодом, побьет лошадей, расхитит плоды и овощи и, в негодовании и скорби произнося оскорбительные слова, поднимет бунт»⁴²³.

Картина народного восстания, нарисованная министром, была на­столько яркой, что император на этот раз послушался доброго сове­та и удержался от разорительного для народа путешествия.

Пламя народных восстаний, однако, каждый раз снова и снова вспыхивало в критические для Цзиньского государства периоды. Так было, когда Дигунай начал поход против Сунского Китая, стоивший ему жизни. Так было и во время последней войны чжурчженей с мон­голами. В течение этой тридцатилетней войны в стране, особенно в Шаньдуне, не утихая продолжались крестьянские восстания «Разбой­ников красной одежды» и «Черного знамени». Восставшие врывались в города, убивали и грабили знатных людей, уничтожали гарнизоны и уходили безнаказанно. Временами же цзиньские полководцы разби­вали их, но затем восставшие появлялись еще в большем числе и сно­ва наносили поражения правительственным войскам.

Так, в 1214 г. шаньдунский полководец Пуча-ань-чжоу был послан против «Разбойников красной одежды», но последние уничтожили 30 тысяч правительственных войск. Тогда вельможа Чжан Синь-синь предложил отказаться от старых способов борьбы с повстанцами: «В прежние войны против злодеев наши войска убивали без различия злодеев и добрых, брали их имения, отнимали детей и жен. Таким образом, приводя в страх жителей, заставляли их снова убегать в го­ры и леса... Не нужно более хватать злодеев, подобных Янь Ан-эрру. Их нечего опасаться. Теперь хорошо привлекать к себе сердца людей. Тогда народ может быть спокоен, а силы злодеев мало-помалу ос­лабнут»⁴²⁴.

Но осуществить этот совет, разумеется, не удалось. Восстания крестьян продолжались.

Во время расцвета, начавшегося при Агуде, территория Цзинь­ского государства делилась на 19 «дорог», или провинций, пять из них носили наименование столиц. Это были: Южная столица Чжун-дулу (нынешний Пекин), Восточная столица Лоян (в Манчьжурии), Верх­няя или Северная столица Шанцзин (Хойнин-фу), Западная столица Дайтун-фу за Великой стеной.

Первоначально главная столица чжурчженей была, по-видимому, около Нингуты на р. Муданьцзян, там же, где находилась когда-то Восточная столица Бохая—Дунцзин. Затем при Сицзуне главной сто­лицей был Шанцзин (Хойнин-фу). Спустя пятнадцать лет при Дигунае главную столицу перенесли в Пекин. В 1160 г. было велено, чтобы прежние жители старой столицы не стремились обратно, полностью разрушить ее и даже вспахать землю⁴²⁵.

По словам китайцев, в 1125 г. одна из столиц чжурчженей, по-видимому, главная, была укреплена земляным валом высотою более 3 м. Внутри улиц не было. Резиденция императора, в отличие от осталь­ных зданий, была обведена кольцом ивовых насаждений⁴²⁶.

Со временем скромные вначале столицы и областные города Цзиньской империи становились богаче, украшались парадными зда­ниями, дворцами и храмами. Наглядным примером могут служить остатки зданий на Краснояровской сопке около г. Уссурийска.

При Мадагэ его министр, описывая столицу, говорил, что она «величественна и красива, внутри и вне ее довольно садов и рощ для рассеяния дум царских, а поблизости в горах и около вод есть звери и птицы, которых достаточно для упражнения в охоте».

«Зачем же императору уезжать вдаль, чтобы с тысячами экипа­жей и тьмами всадников проводить дни на траве и росе ночи?»⁴²⁷

Кроме пяти столиц, имелось четырнадцать областных городов, или, как пишет В. П. Васильев, главноуправляющих департаментами (цзун-гуань-фу). Кроме того, внутри этих «дорог» были и более мел­кие подразделения, в том числе 22 пограничных ведомства, 73 прав­ления и 632 уезда.

В Китае владения чжурчженей находились в Шаньси, на юге Чжи-ли и в Шаньдуне, в Хэнани, Цзянсу. Здесь находилось 15 дорог из 19-ти.

В Монголии границы Цзиньской империи шли почти по прямой линии от Кулунь-нора до нынешнего Куку-хото, к югу от Гоби. Таким образом, вся монгольская степь и Гоби лежали вне этих пределов. На северо-востоке владения чжурчженей достигали областей, заселен­ных племенами цзирамань (очевидно, гиляками) и удага (удэ, удэхе).

«Колено Удигай», однако, вплоть до царствования Улу оставалось независимым и не подчинялось цзиньской администрации. Улу тоже приказал оставить их в покое.

В Монголии и Дунбэе было четыре главных провинции — «до­роги»— и соответствующие им четыре столицы. «Дорога» Восточной столицы охватывала южную часть Дунбэя. Центр ее находился в Ляо-яне, который издавна, еще с ханьского времени, являлся главным го­родом этой страны. Северная часть Дунбэя, т. е. позднейшие Гирин-ское и Сахалянскюе воеводства, принадлежали к «дороге» Верхней столицы, Шанцзина, или Хойнин-фу. Большинство исследователей ви­дит ее остатки около Нингуты, там, где был Дунцзинчэн бохайцев. Однако В. П. Васильев полагал, что она находилась против Линьхуа-фу.

В число областей, подведомственных Верхней столице, входила Хулхаская, или Нингутинская область. Далее на восток находилась древняя страна Сюэпинь, или Шуайбин. Центр ее был в 1570 ли на юго-восток от Шанцзина и в 1100 ли от Хулха, на территории совре­менного города Уссурийска. На юг область Сюэбинь простиралась до р. Тумынь в Корее.

«Дорога» Северной столицы включала Восточную Монголию и часть Дунбэя. «Дорога» Западной столицы охватывала часть Шаньси, Чжили и современный Чахар.

В 1207 г. в империи числилось 7 684 438 семейств, в которые вхо­дило 45 816 079 человек как маньчжуров, так и иноплеменников. Соб­ственно чжурчженей и присоединившихся к ним племен было 615 624 семейства, состоящих из 6 158 636 душ (в том числе 1345 967 рабов).

Государственное управление строилось по китайскому образцу. Во главе государства находился император.

Особа императора была для чжурчженей священной, как для ки­тайцев личность хуанди, Сына Неба. Завидев его, все становились на колени. Так, когда во время осады Бяньцзина монголами импера­тор неожиданно выехал за ворота Дуаньмынь, то «жители столицы в изумлении не знали, что делать; только становились на колени под­ле дороги. Старики и дети теснились перед ним; некоторые по ошибке касались его одеяния»⁴²⁸.

Жизнь и деятельность императора подчинялись этикету, вырабо­танному по китайским образцам. Двор императора отличался пыш ностью и великолепием. Во время народных выходов император носил корону из сычуаньской парчи, красный кафтан с узкими рукавами, «яшмовый пояс» (т. е., должно быть, пояс с нефритовыми подвеска­ми и пряжками), желтый круглый воротник.

При жертвоприношении и в других торжественных случаях одевались корона и форменное платье. В обычной жизни император носил черную шапку. Когда император ехал в колеснице один, перед ним несли знамя с изображениями солнца; если с ним ехала импера­трица, добавлялись два знамени с изображением луны. Знамена бы­ли обычно черного цвета. Вокруг императорских носилок во время торжественных выходов несли два больших знамени с вышитыми изо­бражениями солнца и луны.

При «великих» (торжественных) церемониях употреблялось мно­жество знамен: пяти гор, черного дракона, белого тигра и т. д.; кроме того, несли при императоре знамя с нанизанными из желтого жемчу­га пятью созвездиями, а также ставили огромное знамя, которое на­зывалось «покрывающим небо». К нему подвешивались священные предметы, имеющие магическую силу. Его нес самый сильный чело­век, а по бокам шло несколько десятков человек, которые поддержи­вали знамя за веревки, чтобы защитить его от порывов ветра. Над императором несли желтый или красный зонт с золотым изображением дракона на верхушке.

Свита императора состояла из нескольких сот и даже тысяч че­ловек. Жизнь двора подчинялась строгому этикету.

Учитель императора Удабу, Янь-юн, так охарактеризовал придвор­ные обычаи: «Не дерзают по зубам узнавать лета его лошади, не топ­чут травы, которые она ела, при входе во врата императорские они бегут, при виде жезла или трона императора они встают, и когда их зовет император—не ждут, пока будет оседлан конь, по принятии его указа не остаются в доме»⁴²⁹.

Двор императрицы тоже отличался пышностью. У императрицы и ее приближенных дам были носилки-балдахины в форме «пятицвет-ной пирамиды», щедро украшенные золотом и нефритом. Повозки бы­ли на двух и на четырех колесах. По четырем углам повозки императ­рицы стояли золотые фениксы, у остальных дам, соответственно их рангу, — золотые павлины и серебряные головы безрогих драконов.

Над императрицей несли зонт, на верхушке которого было золотое изображение феникса. Над ее придворными дамами несли зонты чер­ного цвета с красной или черной верхушкой в виде пирамиды^430.

Центральным государственным органом был Шан-шу-шэн, госу­дарственный совет с шан-шу-лином во главе и его помощниками, де­лившимися попарно, на «левых» и «правых». Затем было шесть мини­стерств, таких же, как в Китае: чинов, финансов, церемоний, военных дел, общественных работ, уголовное. Кроме того, были княжеское прав­ление, цензорский, жертвенный и прокурорский приказы, департамент государственной истории, академия (Хан-линь-юань).

Сбором податей, провиантом заведовали особые казенные палаты, ду-чжу-ань-юнь-сы.

Первоначально чжурчженьский народ не облагался податями и повинностями. Но с образованием империи были установлены пода­ти— ули, которые собирались с жилищ и с людей.

Кроме того, было множество других налогов и повинностей—для почты, по случаю военных издержек, речных работ.

Оседлое население платило подати с обрабатываемой земли хле бом. Так, около 1162 г. в государственных магазинах находилось 20 790 тысяч мешков хлеба; в год собиралось до 9 миллионов мешков. Государство собирало также косвенные налоги с соли, вина, уксуса и чая.

Сначала у чжурчженей господствовало натуральное хозяйство и не было денежного обращения. «На рынках у них не употреблялись деньги, но производилась мена на вещи. По большей части, всякий для себя умел построить жилище, сделать повозку, палатку»⁴³¹.

Но затем деньги и монетное обращение заняли важное место в хозяйственной жизни империи, и правительство стало уделять боль­шое внимание выпуску монеты (рис. 73).

На первых порах в ходу была старая киданьская и сунская мо­нета. При Дигунае (Хайлинь-ване) впервые была выпущена собствен­ная монета. Поэтому в народе было запрещено употреблять медь. Даже медные сосуды могла продавать только казна. Что же касается монет, то сначала, боясь, что они будут скапливаться в казне, власти постановили, чтобы деньги сразу же переходили в народ. Затем, видя, что население прячет деньги, назначили предельный срок, в течение

которого можно было держать у се­бя монету. За нарушение сурово на­казывали. Но в народе стали лить частную монету, что внесло рас­стройство в финансы государства. После этого отлили большую моне­ту ниже фактической ценности, за­тем выпустили железную монету, а после неудачи с ней — бумажные

ассигнации. Когда вследствие упот­ребления бумажных денег стоимость их упала, а цены поднялись, выпу­стили серебряную монету. Все эти бесконечные валютные эксперимен­ты только усложняли положение и расшатывали экономику импе­рии⁴³².

Государство чжурчженей опиралось на сильную и хорошо орга­низованную армию.

В основе военной организации чжурчженей первоначально лежало родоплеменное деление. У вождей племен были постоянные воинские силы — дружины. Но главную военную силу составлял весь народ. Все способные носить оружие в военное время становились воинами. Во главе отрядов находились старшины племен, бэцзилэ. Им подчиня­лись тысячники — мингань, и сотники — мукунь.

Агуда ввел новый порядок организации войска. Он приказал, что­бы 300 домов составляли один мукунь, а десять мукуней — тысячу мингань⁴³³. Это было уже существенной ломкой старых родоплеменных традиций и порядков. Это соответствовало, нужно думать, реальным изменениям в жизни чжурчженьского общества, во всяком случае в центральных областях и на юге империи, где сильнее сказывалось влияние Китая, разлагавшее древние патриархально-родовые устои быта.

Кроме основных чжурчженьских войск, были и войска из поко­ренных киданей, китайцев, а также бохайцев.

Военная тактика чжурчженей хорошо описана в их истории, когда говорится о столкновении Агуды с войсками императора Ляо. Агуда разделил свою конницу на группы по 50 человек. Двадцать передних воинов имели тяжелые латы, сабли и копья. Тридцать остальных вои­нов имели легкие латы, луки со стрелами и метательные дротики.

При встрече с врагом посылалась разведка. Потом войско разде­лялось на центр и два крыла и охватывало врага, нападая одновре­менно со всех сторон.

Конные воины чжурчженей приближались рысью к врагу на рас­стояние сотни шагов. Потом скакали на него с висящими на шее ло­шадей уздами, стреляли из луков и бросали дротики. Затем столь же быстро возвращались. Эти конные атаки продолжались до тех пор, пока враг не терял стойкость, после этого беглецов секли саблями⁴³⁴.

Это была тактика боя, типичная для степных племен. Нужно ду­мать, что многое в ней было усвоено чжурчженями от их соседей и прежних властителей — киданей. С другой стороны, у чжурчженей вы­сокого развития достигло военно-инженерное дело.

Чжурчжени многое заимствовали у китайцев, но имели и собствен­ные традиции. Особенно отличались они умением использовать естест­венные убежища — возвышенности и острые лесистые сопки.

Эти сопки сами по себе представляли природные крепости. Они

становились недоступными для врага, когда их обносили земляными валами, рвами и деревянными палисадами.

Такие укрепления издавна имели отдельные чжурьчженьские пле­мена. Основательно были защищены также и крупные городские цент­ры Цзиньской империи — столицы и областные города.

Кроме постоянных укреплений, были и временные.

Во время нападения врагов чжурчженьские племена нередко строи­ли заградительные палисады в узких ущельях. Известны также слу­чаи, когда чжурчженьские армии, остановившись в походе, насыпали временные оборонительные валы, защищавшие их от конных атак не­приятеля.

Таково, например, городище неподалеку от села Кавалерово, рас­положенное вдали от рек, на возвышенности и лишенное каких-либо следов заселения.

С этими многочисленными укреплениями, которые постоянно упо­минаются в бурной, насыщенной войнами истории чжурчженей, мы познакомимся детальнее в дальнейшем, когда речь будет идти о сред­невековых памятниках Приморья.

На вооружении у чжурчженей были камнеметные машины, а со временем появились и огнеметные снаряды, подобные «греческому огню», о котором упоминают русские средневековые летописи (рис. 74).

В военном искусстве чжурчжени стояли не ниже других народов Восточной Азии. Этим в значительной мере можно объяснить длитель­ность борьбы, которую они вели с грозными монгольскими полчищами. Монголам, в столь короткий срок покорившим множество стран в Северной Азии и Восточной Европе, в каких-нибудь два года прошед­шим огненным ураганом от Амура до Черного моря и Балтики, пона­добилось почти тридцать лет, чтобы одолеть чжурчженей и уничто­жить их государство!

Уголовные законы Цзиньского государства вначале были заимст­вованы у киданей. Затем, при императоре Сицзуне (Холу) (в 1141 — 1148 гг.), были опубликованы «новые постановления правления хуан-тун». Они состояли из тысячи с лишним статей. Наказания в Цзиньском государстве, по словам китайцев, были строги. За убийство и грабеж виновных «предают смерти, раскалывая череп, описывают име­ние и домашних отдают в рабство, последних позволяется однако ж выкупать их родственникам и шесть частей выкупа отдаются обижен­ному, а четыре поступают в казну».

За тяжелые преступления отрубали голову или вешали. Послед­ний способ казни считался «слабее», так как он не сопровождался же­стокими побоями.

За тяжкие преступления иногда можно было откупиться, но все же при этом отрезали нос и уши. За легкие вины секли розгами. Иногда преступников били палками и кожаным мешком, в который были наложены камни или насыпан песок. Но затем побои были от­менены.

Тюрьмы представляли собой ямы глубиною в несколько сажен, куда опускали преступников. Каторга назначалась сроком только до пяти лет. Высшей мерой наказания была смертная казнь. Пригово­ренные к каторге получали определенное количество ударов палками (приговоренные на 5 лет — по 200 палок, на 4 года — 180, на три— 160, на два— 140, на один год— 120 палок).

Каторга отбывалась в рабочих домах, где заключенные ковали лопаты или производили тяжелые земляные работы. На ноги им оде­вали кандалы, «у неважного преступника по одной и у тяжких по две». После того как преступники отбывали срок наказания, их вы­пускали на волю, но с поражением в правах: «им не позволяется по-прежнему сделаться гражданами»⁴³⁵.

Преступники получали прощение во время амнистии. «Цзиньцы», говорится в Ляо-чжи, «почитают амнистию великим делом. При пе­ремене названия годов правления, при рождении сына (принца), при пожаловании в княжеское достоинство или в вассалы государя, при пе­ренесении столицы или по случаю бедствия прощаются все пре­ступления».

Правда, вступив на престол, Дигунай (Хай Лин-ван) «постоянно говорил, что амнистия не есть непреложное требование для блага го сударственного; если оказывать милость к бездельникам, то это значит притеснять честных людей», поэтому был издан указ, в котором за­прещались всякие толки об амнистии. Но «не прошло и двух лет, как он сам нарушил это»⁴³⁸⁴³⁶.

Культурная жизнь Чжурчженьского государства известна по отры­вочным данным летописей, так как вся их литература и памятники культуры погибли. Но и то, что сохранилось в летописях, дает право сделать вывод, что культура чжурчженей была не ниже, если не выше прославленной в истории Дальнего Востока культуры бохайцев.

У чжурчженей, как и у бохайцев, были школы, подобные китай­ским. В 1150 г. летопись отмечает даже основание высшего казенного училища⁴³⁷. В самое трудное время, в годы великого кризиса, когда го­лод охватил страну и монголы угрожали существованию империи, императору предложили отказать учащимся в выдаче положенного им продовольствия. Но даже и тогда это предложение было отвергнуто⁴³⁸.

Императоры считали наблюдение за преподаванием в школах важ­нейшим государственным делом. Летопись под 1190 г. сохранила один интересный штрих, рисующий жизнь чжурчженьской школы при Мадагэ.

Чиновник Чень-цзай, донося о плохих делах в государстве, о коры­столюбии чиновников, сказал, что корень всех бед в плохой работе школ. Преподаватели в училищах, по его словам, «презрели глубокий смысл священных книг и истории и более не изучают их»; «пустословя в на­пыщенных выражениях», учителя и чиновники лишь добиваются жа­лования и выгод. Надлежало, по его мнению, спрашивать на экзаме­нах об основных истинах священных книг и истории, чтобы испытуемые обращали внимание на существенное и «не прельщались пышными и пустыми выражениями»⁴³⁹.

Совет был принят, но, как с огорчением отмечает летописец, импе­ратор не мог реализовать его: чиновники продолжали пустословить и добиваться выгод в ущерб государственным делам.

Важнейшим событием в культурной истории чжурчженьского на­рода явилось создание собственной письменности и литературы.

Первоначально у чжурчженей отсутствовала письменность. В Цзинь-ши об этом сказано: «язык их не сходствовал с киданьским, не было письмен»⁴⁴⁰. С возникновением могущественной Цзиньской империи для нужд государственного управления понадобилась и соб­ственная письменность. Уже в царствование Агуды, в 1119 г., такая письменность была по приказанию императора создана Гушинем, или Гусинем, который, так же как это сделали в свое время кидани, поло­жил в ее основу сокращенные китайские иероглифы⁴⁴¹.

Впоследствии старый алфавит, получивший название «крупного» или «основного», был заменен новым, «малым», составленным также из китайских иероглифов⁴⁴².

Изобретение «малых букв» приписывается императору Сицзуну в 1145 году⁴⁴³.

Чжурчженьское письмо пережило династию Цзинь. «Малым письмом» написана чжурчженьская надпись, сохранившаяся на одной каменной стеле XVI в. с Тырского утеса, которая находится сейчас в Приморском краеведческом музее. Школа чжурчженьской письменнос ти существовала и при маньчжурах, пока, наконец, в начале второй половины XVII в. изучение его не было исключено из программы пре­подавания специальным указом.

Чжурчженьская письменность служила прежде всего для дело­вой переписки, но со временем она явилась основой и для. создания собственной литературы, в первую очередь исторической, летописей, призванных увековечить дела императоров дома Цзинь.

В 1127 г. уже была сочинена «чжурчженьская история», т. е. про­изведена запись существовавших в народе устных рассказов о предках Агуды и их деятельности.

У-е, сын Полашу, и Елюй-ди-юе, «тщательно исследовав слова и дела предков, написали в трех частях книгу о деятельности десяти го­сударей, начиная с прадеда Хорибу. Они подробно описали каждое поколение, всегда с означением владетелей оных, села и деревни, не скрывая ни одного поступка во взаимных отношениях с царством ки-даньским, в войнах с другими поколениями, в хитростях и обманах при посредничестве. Они во всем соблюдали верность»⁴⁴⁴.

Затем тот же У-е представил в 1140 г. Сицзуну «три тетради дел предков». Император принял их стоя, возжег благовония и наградил составителей чинами⁴⁴⁵.

В 1147 г. была сочинена история Ляо, а Учжу представил историю Тайцзуна.

При Мадагэ была составлена история дел Шицзуна. Император одел церемониальную одежду, сошел с престола и стоя принял ее^446.

По древнему обычаю, написание истории поручалось чиновникам, составлявшим особую коллегию или историческое общество, находив­шимся неотлучно при императорском дворе: «если последует какое-либо повеление, они вблизи его (императора), приникнув к земле, слу­шают, а потом по возвращении записывают». Так было даже и во вре­мя тайных совещаний. Когда при Мадагэ это было отменено, историки пришли с жалобой, говоря: «что ж будем записывать в историю и ка­кие будем преподавать советы?»⁴⁴⁷ Император согласился с ними, и старый порядок был восстановлен.

Полагалось, согласно старой китайской традиции, чтобы импера­тор не вмешивался в деятельность летописцев. История должна была быть беспристрастным и объективным изложением событий.

Но, разумеется, историки XII в. так же не могли сделать это, как и историки последующих веков.

Доказательством этого может служить судьба той части летописи, где говорится о правлении Дигуная. Как видно из текста самой ле­тописи, она была тенденциозно переработана по инициативе Улу (Ши­цзуна), стремившегося очернить своего предшественника и тем самым оправдать переворот.

В 1164 г. Улу сказал, «что при Ваньян-Ляне составление истории не было поручено вельможам, отличавшимся правдивостью, от этого в написанном много лжи»⁴⁴⁸.

В 1164 г. чиновник Лян-би был назначен министром и президен­том общества для составления истории. Лян-би сказал, что при Дигунае «историки не вполне описывали происшествия. Какие могут быть доставлены потомству сведения?» Поэтому Улу приказал: «Заставить занимающихся составлением истории сделать полное описание деяний Ваньян-Ляна, расспросив об оных людей знающих»⁴⁴⁹.

Как было сделано это «описание» дел Ваньян-Ляна, показывает цитированный выше по китайскому варианту отрывок из летописи, ка­сающийся устроенной Дигунаем торжественной церемонии перенесения останков предшествующих императоров и их предков на новое место.

Если в китайском тексте император винит себя только в том, что, занятый делами, долгое время не заботился о матери, то в маньчжур­ском эта невинная фраза передана совершенно иначе. Она звучит здесь как прямое признание в бесчеловечности и преступности:

«Твой сын преступил права природы и нарушил закон человеко­любия»,— говорится в этом отрывке по-маньчжурски. В китайском тексте далее императрица говорит, что сын ее способен управлять государством. В маньчжурском же варианте ей приписаны противо­положные по смыслу слова. Императрица здесь будто бы оказала, что сын ее, Дигунай, способен только уничтожить государство: «дети простолюдинов уничтожают свои дома и при всем том отец и мать любят их, кольми паче не должна ли я любить своего сьна»⁴⁵⁰.

Таким образом, летописцы Улу, «исправлявшие» летопись Дигу-ная, на самом деле грубо фальсифицировали события.

Чжурчженьская литература включила, кроме летописей, также пе­реводы с китайского.

При Шицзуне (Улу) были переведены на чжурчженьский язык китайские классики и исторические сочинения⁴⁵¹. Вообще же многие знатные чжурчжени, в первую очередь члены императорского дома, превосходно знали китайскую литературу, были хорошо образован­ными людьми.

Императоры и их министры постоянно ссылались в своих речах на китайские исторические и философские сочинения.

В них императоры чжурчженей видели руководство для своей го­сударственной деятельности.

Улу высоко чтил исторические труды Сыма-Цяня. Он вместе с тем преклонялся перед мудростью Конфуция. В 1140 г. он поехал в храм Конфуция и, обратившись к северу, сделал двукратное в нем поклоне­ние. Он сказал также о самом себе: «В лета юности я был свободен, но не знал учения. Теперь весьма сожалею о том, что годы и месяцы проведены вотще. После сего денно и нощно занимался чтением книг Шу-цзин, Лун-юй, истории пяти династий, Дайляоской и других»⁴⁵².

Китайское образование считалось необходимым и для чиновников. Шицзун, по его собственным словам, «и ночью не находил покоя, ибо в присутственных местах не было достойных людей. Министр Лян-би говорил Шицзуну по этому поводу:

«Народ нашей нации непременно должен получить китайское об­разование, после чего легко будет найти способных»⁴⁵³.

При чжурчженьаком дворе была распространена классическая китайская поэзия. Известно, например, что в 1139 г. по случаю победы, одержанной Учжу над сунскими войсками, царедворцы писали стихи и представляли императору. Император сказал на это: «В век спокой­ствия должно уважать просвещение, так было в древности»^454.

В стране чжурчженей, очевидно под китайским влиянием, возник и театр. В летописи под 1190 г. сказано, что «Мадагэ настрого запре тил актерам в театрах представлять древних государей и князей и громогласно провозглашать им долголетие»⁴⁵⁵.

Что касается религии, то, кроме исконного шаманства, в городах и местностях, где существовало сильное влияние китайцев, были рас­пространены буддизм и даосизм.

В буддийские монахи и монахини по большей части поступали люди из знатных семейств. Во главе буддийского духовенства в столи­це находился Го-ши («государственный учитель»). Он носил пурпуро­вое платье и был самым почетным лицом в столице и пользовался княжескими почестями, «случается, что сам государь перед ним кла­няется». Кроме того, высшие духовные лица буддистов были также в провинциальных городах, областях и уездах.

Учение даосов в империи чжурчженей «уважалось наравне с буд­дизмом», даосизм появился в ней «с тех пор, как цзиньцы овладели китайскими землями»⁴⁵⁶.

Так жили чжурчжени в эпоху расцвета их государства и куль­туры, в то время, к которому относится подавляющее большинство памятников средневековой культуры Приморья — этих немых свиде­телей былой славы и могущества Золотой империи.