Древняя культура Приморья и происхождение эскимосской культуры

Мы уже видели, что события, происходившие на рубеже второго и первого тысячелетий до н. э. в Китае, имели влияние далеко за его пределами, в том числе и в Приморье.

События эти в значительной мере определили, как сказано выше, целую новую эпоху в культурной истории края и вообще в истории местного населения. Есть основания думать, что косвенное влияние и отражение этих событий было еще более широким.

Сдвиги в культуре, а также, должно быть, и перемены в этниче­ских взаимоотношениях, отображенные в археологических памятниках Приморья, по-видимому, так или иначе сказались и на значительно более широких пространствах севера.

С ними можно связывать и такие важные события в истории арк­тических племен, как возникновение на берегах Берингова пролива и дальнейшее распространение замечательной культуры предков эски­мосов¹⁶².

Как известно, эскимосы на всем протяжении своей истории являются наиболее типичными обитателями Крайнего Севера, а их культура не­разрывно связана с арктическим побережьем и тундрой.

Основная область распространения эскимосов и их культуры ле­жит по обеим берегам Берингова пролива. Она узкой полосой охва­тывает побережье Чукотского полуострова и Аляску. Кроме того, эски­мосы издавна заселяли Гренландию и Лабрадор.

В целом эскимосская культура может быть определена как куль­тура морских зверобоев, охотившихся на тюленя и кита. Материально-технической основой их культуры, насколько можно судить по данным археологии и этнографии, были поворотный гарпун и кожаные лодки, каяк и умминак (байдара). Осваивая места, изобиловавшие морским зверем, древние эскимосы строили там свои полуподземные зимние дома и жили оседло.

Но, разумеется, такая высокоспециализированная культура не могла возникнуть сразу. Она имеет свою длительную историю, свой сложный путь формирования и развития. Исследователей эскимосов и их культуры уже много десятилетий волнует вопрос о том, где именно лежат истоки и наиболее глубокие корни этой культуры арктических морских охотников и каково их происхождение?¹⁶³

В литературе широко распространено мнение, что она выросла из более архаической и менее специализированной культуры континен­тальных рыболовов и охотников на сухопутного зверя.

Так думает, например, выдающийся исследователь древнеэскимосской культуры Г. Коллинз. Он считает возможным искать корни эски­мосской культуры в мезолите и верхнем палеолите Евразии.¹⁶⁴ Такая точка зрения, несомненно, имеет свои основания; вполне возможно, что в состав позднейших эскимосских племен вошли отдельные охот­ничьи племена лесотундры и тундры. Об этом свидетельствуют отдель­ные элементы материальной культуры древних эскимосов, например, сосуды с круглым дном, ложнотекстильная (шахматно-шашечная) орнаментация керамики, обитые мелкие изделия из кремня: скребки, на­конечники, ножи, вкладные лезвия. Всё это — черты, которые действи­тельно были широко распространены в древнейшей охотничье-рыболовческой культуре северо-востока Азии, на Индигирке, Колыме, Чукот­ском полуострове во II—I тысячелетии до н. э.¹⁶⁵

Очень близкая культура континентальных охотников существовала в это время и в Северной Америке (так называемый «кремневый ком­плекс Денби»).

Поэтому допустимо считать такие черты эскимосской культуры документальными следами первого, наиболее древнего, чисто неолити­ческого слоя этой культуры, отложившегося в ходе ее формирования. Слой этот можно назвать континентальным северо-азиатским.

Но все остальное и наиболее характерное, специфическое для эски­мосской культуры на всем протяжении ее ареала от Камчатки до Баффинова залива и Гренландии имеет совершенно иной характер и, очевидно, другое происхождение. Первый такой элемент древнеэскимос-ской культуры — это, конечно, поворотный гарпун. Леруа-Гуран в своей сводке убедительно показал, что поворотные гарпуны представляют чрезвычайно широко распространенный культурный элемент тихоокеан­ской зоны в целом. Поворотные гарпуны наиболее распространены вдоль берегов Азии, от Японии к Берингову проливу, а от него далее на восток, вдоль берегов Северной Америки¹⁶⁶. Самые южные образцы их известны в южных морях, в Меланезии и Полинезии, самые север­ные— в Гренландии. При этом Бенгт Анэлл указывает, что полинезий­ский гарпун имеет ближайшее сходство с неолитическими гарпунами из Японии¹⁶⁷.

Особый интерес для нас представляют самые архаические по ти­пу гарпуны тихоокеанской зоны — без сверленых отверстий, с откры­той втулкой, в особенности гарпуны типа А и С, к которым принадле­жат наконечники гарпунов из раковинных куч Приморья. Именно от таких гарпунов, где «закрытое гнездо было ненужно, так как обвяз­ка из кожи прикрепляла наконечник к древку», по мнению Леруа -Гурана, происходят широко распространенные, в том числе у чукчей и эскимосов, наконечники с открытым гнездом.

Позже, в результате длительной эволюции, появляются гарпуны с просверленным отверстием для линя и, наконец, гарпуны с закрытой втулкой.

Рассматривая непросверленные наконечники гарпунов, Леруа-Гуран видит «в этих простых формах в Азии — прототип ранних гарпунов древнеберингоморской культуры, в Америке — формы, родственные с гарпунами дорсет»¹⁶⁸.

Анализируя их географическое распространение, Леруа-Гуран, вместе с тем констатировал, что они закономерно обнаруживаются на периферии распространения эскимосских гарпунов вообще и воспроиз­водят более древние, архаические формы. В заключение он писал, что в «плане историческом можно было бы предположить, что эти формы есть остатки древней цивилизации, которая объединяла айну и хайда раньше, чем эскимосы обосновались у Берингова моря»¹⁶⁹. Конечно, в некоторых случаях возможно было локальное возникновение таких гар­пунов, но в пределах основной, тихоокеанской зоны их распростране­ния они, действительно, должны были иметь общее происхождение, из одного и того же источника. Этим источником могли быть морские ост­рова, например Хоккайдо или Хонсю, а также морское побережье к югу от устья Амура. В пользу такого предположения свидетельствуют находки архаических поворотных гарпунов в раковинных кучах Приморья и в культуре дзёмон на Японских островах. Но не менее вероятно и то, что они столь же рано или еще ранее возникли в при­брежных областях Китая и даже в долинах таких больших рек, как Янцзы и Хуанхэ. Прямым указанием на это служат шиферные наконеч­ники гарпунов с просверленными отверстиями и без таких отверстий, столь обычные в неолитических поселениях как Северного, так и Юж­ного Китая, вплоть до Тайваня. Следует поэтому признать, что пово­ротный гарпун представляет собою не общее достояние, так называемой «циркумполярной» культуры, о существовании которой пишет, например, Г. Гьессинг¹⁷⁰, а чисто тихоокеанское изобретение, неразрывно связан­ное в своем возникновении и развитии с эволюцией морского зверобой­ного промысла и охоты на крупную рыбу, занимающих такое важное место в жизни тихоокеанских племен.

Второй такой элемент — жировые лампы. Леруа-Гуран отчетливо проследил распространение жировых ламп в тех же в основном об­ластях на севере тихоокеанского культурного мира, что и поворотных гарпунов, т. е. от Японии к Берингову проливу и даже на севере аме­риканского континента. Алеутские острова, по-видимому, служили свое­го рода мостом, соединяющим ареалы распространения жировых ламп в Азии и Америке¹⁷¹.

Третий элемент, лежащий в основе эскимосской культуры — кожа­ные лодки, на первый взгляд должен был бы иметь чисто арктическое происхождение. Но наличие кожаных лодок у алеутов показывает, что они имеют связь не столько с особыми природными условиями глубокой Арктики, сколько с морской охотой, как главной формой хозяйства ти­хоокеанских морских охотников. Наличие шкур моржей само по себе подсказывало им возможность применения этих шкур для изготовле­ния лодок. Отсюда следует, что такие лодки тоже могли возникнуть значительно южнее современной области их распространения. Об этом говорят и фольклорные данные, согласно которым кожаные лодки бы ли когда-то у древних обитателей северной Японии, полумифических малорослых людей коропок-гуру.

Четвертый элемент материальной культуры, характерный для всех без исключения эскимосских племен, представляют шиферные изделия, изготовленные техникой шлифования. Это — мужские охотничьи ножи и женские ножи—уло, а также шлифованные носки гарпунов. Чтобы оценить значение этих трех видов шиферных орудий для эскимосской культуры в целом, следует иметь в виду, что ими представлено первичное и самое существенное оснащение быта и хозяйства морских охотников Арктики. Это были важнейшие и самые распространенные в жизни предков эскимосов вещи, обслуживавшие основу их производства, те простейшие и самые необходимые орудия труда, которыми ежедневно и обязательно пользовались каждый мужчина и каждая женщина.

Тем интереснее, что все они сразу же, без какого-либо труда, мо­гут найти аналогии далеко к югу от берегов Берингова пролива и Грен­ландии. Шиферные мужские ножи и кинжалы эскимосов имеют бли­жайшее сходство с такими же шиферными клинками нашего Приморья и Кореи, датируемыми временем раковинных куч.

Женские ножи типа уло, в свою очередь, аналогичны по своей форме полулунным и прямоугольным шиферным ножам-серпам Восточ­ной Азии —Дунбэя, Приморья, Кореи, Северного Китая. Шиферные носки-копьецы гарпунов совершенно такого же вида распространены в нашем Приморье, в Корее, Японии, в Северном Китае, а также еще южнее — до Индокитая и Тайваня.

Учитывая эти факты, мы можем связать историю возникновения древнеэскимосской культуры с историей соседних областей Восточной Азии. Время появления наиболее ранних памятников древнеэскимос­ской культуры оквикского и древнеберингоморского этапов падает, как полагает большинство исследователей и как показывают результаты радиокарбонового анализа, примерно на конец первого тысячелетия до н. э. и первые века н. э. Она, следовательно, может быть генетически связана с более ранними культурами Восточной Азии, в том числе с культурой древних племен островного мира Восточной Азии и обита­телей Приморья эпохи раковинных куч, когда повсюду — в Корее, на Японских островах, в Приморье — начинается широкое распространение шиферных изделий и других сопровождающих их культурных элементов. Распространялись при этом, по-видимому, не одни только орудия и тех­ника их изготовления, но в какой-то степени и сами люди. Об этом сви­детельствует, например, мифология эскимосов, в которой такое видное место занимает миф о морской владычице — Седне и ее браке с псом. Этот миф, как показали исследования этнографов, составляет характер­ную черту мифологии племен, заселявших более южные области Тихого океана, в том числе древних китайцев (миф о прародителе человечества Пан-ку). Этот миф, неразрывно связанный с тотемистическими и матри­архальными идеями, несомненно, уходит в глубочайшее прошлое наро­дов юго-восточной Азии. Криволинейный орнамент древних эскимосов тоже может быть поставлен в связь с криволинейной орнаментикой амурского неолита, культуры Яншао, культуры дзёмон на Японских островах, а может быть, и с маорийской орнаментикой.

Конечно, было бы неправильно считать, что древнеэскимосская культура появилась на берегах Берингова пролива в готовом и закончен­ном виде. Как уже говорилось выше, очень вероятно, что до этого здесь существовала культура континентального происхождения, которую можно назвать «палеоэскимосской». Кроме того, принесенные или про­никшие сюда южные, тихоокеанские, элементы тоже должны были так или иначе преобразоваться и видоизмениться на новом месте. Но в любом случае возникновение новой, неоэскимосской культуры было невозможно без основополагающего южного влияния.

В дальнейшем, на более поздних ее этапах, эта культура морских охотников распространяется еще дальше, еще шире в глубь Арктики, в Гренландию, а также, по-видимому, в какой-то степени она отра­жается и на севере Европы, в арктической культуре каменного века Швеции и Норвегии, а также на Кольском полуострове и в Карелии. Но это уже далеко выходит за пределы вопросов, поставленных в данной работе.

В настоящее время мы можем сделать один общий вывод, который заключается в том, что те сложные и большие исторические события, которые имели место на востоке Азии в ходе образования древнекитай­ского государства, нашли отражение далеко за пределом самой Восточ­ной Азии. Расходясь, как круги от брошенного в озеро камня, следы этих событий сказались со временем не только в нашем Приморье, но и на берегах Берингова пролива, в арктической Америке; их можно за­метить еще дальше на севере, на ледяных берегах Гренландии, где существовала самая молодая неоэскимосская культура — эскимосов туле.

В заключение следует сказать несколько слов о том месте, какое культура раковинных куч занимает в последовательности культурно-исторических этапов на территории Приморья и в общей перспективе его исторического прошлого.

Культура раковинных куч, как мы видели, существовала в то вре­мя, когда в соседнем Китае в полном блеске цвела культура иньского, а затем и чжоуского Китая, когда там достигла высокого уровня ме­таллургия меди и бронзы, возникла письменность и выросло государ­ство рабовладельческого типа.

Бронзовый век давно уже длился и в соседних степях Централь­ной Азии.

В то же самое время как на далеком северо-востоке, так и на столь же далеком юге Азии и на островах Тихого океана, куда достигали влияния передовой китайской цивилизации каменного и бронзового веков, складывались очень своеобразные условия. Эти области являлись своего рода резервуаром, где скапливались различные архаические эле­менты и такие черты материальной культуры, которые уже «выветрива­лись» в самом Китае, развивавшемся более быстрыми темпами. При­морские племена долго продолжали жить простой первобытной жизнью морских охотников и собирателей, хотя отчасти занимались земледе­лием и скотоводством.

Сказывались, вероятно, редкость или отсутствие рудного сырья, удобных для разработки месторождений меди и олова. У них поэтому устойчиво сохранились каменные орудия, не было своей металлургии. Тем не менее здесь все же шел процесс постепенного прогрессивного развития. В жизни местного населения происходили разнообразные пе­ремены, во многом стимулировавшиеся воздействием соседнего Китая.

Так было и у нас в Приморье. Мы видели уже, что население во время раковинных куч, т. е. в последней половине второго и в первом тысячелетии до н. э., было уже хорошо знакомо с металлом и не толь­ко копировало металлические вещи в шифере, но и имело в своем рас­поряжении привозные орудия и предметы вооружения из меди и бронзы. В Приморье пока еще не обнаружено следов местного производства меди и бронзы, не найдено литейных мастерских, литейных форм и других бесспорных доказательств местной металлургии, как нет и ло­кальных типов бронзовых изделий. Это была, таким образом, еще впол­не неолитическая культура, но очень прогрессивная и своеобразная.

Мы уже видели, что в жизни приморских племен произошел ряд существенных сдвигов, что культура их во многом приобрела иной, чем прежде, характер.

Все это не могло не иметь значения и для дальнейшего развития экономики, общественных отношений и культуры древнего населения Приморья. До сих пор время раковинных куч Приморья оценивалось с совершенно определенной точки зрения, высказанной еще Янковским и Маргаритовым. Эти первые исследователи, а вслед за ними А. И. Ра­зин, В. К. Арсеньев, Л. Н. Иваньев и другие, пришли к выводу о при­митивности культуры и крайней отсталости населения Приморья в эпо­ху раковинных куч по сравнению с населением других соседних стран. Значение этого вывода не ограничивалось одними только хронологиче­скими рамками неолитического времени. Он имел и более широкое ис­торическое значение для всей-культурной истории Приморья.

Контраст между примитивной культурой эпохи раковинных куч, с одной стороны, и блестящим расцветом культуры населения При­морья в средние века, с другой, был настолько резким, что оба эти исторические периода отрывались друг от друга и разделялись какой-то пропастью.

Можно было подумать, что высокая средневековая культура При­морья в бохайское и чжурчженьское время не имеет никаких местных корней и предпосылок для своего развития, что она является в истории Приморья каким-то исключительным и случайным эпизодом. Культура Бохая и чжурчженей с этой точки зрения была для Приморья только эффектным экзотическим растением, случайно оказавшимся на дикой невозделанной почве.

Теперь мы можем с полной уверенностью сказать, что этот взгляд не соответствует фактическому материалу.

Поселениями с раковинными кучами в прибрежной части Приморья в действительности представлен определенный и очень важный этап в истории этого края, время существенных прогрессивных изменений в жизни приморских племен, которые подготовили затем переход на еще более высокую ступень экономики, общественного строя и культу­ры, к классовому обществу и государству.

Вместе с тем культура раковинных куч перешла в новую, средне­вековую, не прямо и непосредственно, а, напротив, была связана с ней рядом промежуточных звеньев, которые отражают постепенный и по сути непрерывный процесс прогрессивного развития местных племен.

К этому пока еще малоизвестному и темному времени мы и перей­дем в следующей главе.