Глава пятая. Переход от камня к металлу (VII—II вв. До н. Э.)

На протяжении ряда тысячелетий в Приморье развивалась древ­няя культура каменного века и существовали первобытно-общинные отношения; не было эксплуатации человека человеком, отсутствовали классы и государство.

Так было и в то время, к которому относятся поселения с раковин­ными кучами. В них нет еще никаких данных, указывающих на зачатки новых общественных отношений. Но общий рост производительных сил, выразившийся в усложнении хозяйственной жизни, и связанное с ним развитие обмена не могли не подтачивать основы древнего обществен­ного уклада. На смену родовому обществу шло новое общество, разде­ленное на классы, а вместе с ним и государство, сначала Бохайское, а затем Чжурчженьское.

Этот внутренний процесс ускорялся и формировался связями с со­седними странами — с Китаем и Кореей, где раньше возникло клас­совое общество, сначала рабовладельческое, а затем феодальное.

К сожалению, время, которое непосредственно предшествует воз­никновению первого в истории Дальнего Востока Бохайского государ­ства, все еще очень слабо изучено. Однако некоторые интересные архео­логические материалы, освещающие этот период, имеются. Есть и от­дельные данные китайских письменных источников, которые могут по­мочь нам в какой-то мере понять общий ход событий в то время, кото­рое непосредственно предшествует появлению на исторической арене первых бохайцев.

Исключительный интерес в этом отношении представляют находки на р. Чапигоу, в районе г. Уссурийска. Над слоем с остатками конти­нентальной культуры времени раковинных куч здесь залегал отчетливо выраженный культурный горизонт, в котором находилось большое ко­личества обломков глиняных сосудов. Эти сосуды отличались от кера­мики нижнего слоя толстыми стенками и большими размерами, а также полным отсутствием орнамента. Они делятся по форме на две группы. В первую входят оригинальные высокие и узкие кубки типа доу, биконической формы, на широком и высоком поддоне. Кубки эти пора­жают странной формой. Поддон их несоразмерно велик по отношению к резервуару. С первого взгляда даже трудно решить, где здесь под­дон и где сама чаша (рис. 53). Во вторую группу входят большие пло­скодонные горшки «баночной» формы, у которых иногда сбоку имелись своеобразные цилиндрические выступы-«пеньки», напоминающие ушки.

Вместе с обломками керамики в слое оказалась также и крупная губчатая кость, принадлежавшая, вероятно, какому-то морскому жи­вотному. Судя по ее пришлифован­ной поверхности, она явно была ору­дием и скорее всего употреблялась как терка или курант. При дальнейших разведках у оз. Ханки вбли­зи с. Новокачалинского, в пади Семипятной, нами было найдено в 1956 г. целое поселение, где сохра­нились следы ряда жилищ полупод­земного типа с основанием, углуб­ленным в землю. Внутри одного та­кого жилища, в его заполнении и на полу, были найдены обломки плоскодонных сосудов с такими же выступами «пеньками», как и на со­судах с поселений на р. Чапигоу. В других местах на этом поселении были собраны обломки типичных высоких поддонов от чаш, сходных с найденными в раковинных ку­чах.

Находки в поселениях на р. Чапигоу и у оз. Ханки ясно показы­вают, что эта до сих пор неизвестная древняя культура Приморья про­должает основную линию развития, характерную для более раннего времени. Здесь налицо, например, такая выразительная черта древней керамики из раковинных куч Приморья, как чаши на высокой ножке; сходно и оформление наружной поверхности некоторых сосудов при­емом лощения, хотя и очень небрежного, С керамикой из раковинных куч эти сосуды сближаются и значительной толщиной своих стенок.

Но о том, что эти два поселения принадлежат уже новой историче­ской эпохе, свидетельствует полное отсутствие каменных орудий прежних форм. Вместо каменных топоров и тесел типа тех, которые встречаются в раковинных кучах, в долине Чапигоу найдены топоры особого рода. Они массивные, почти квадратные в поперечном сечении, имеют четко выраженные плечики и рукоять. Их так и следует называть топорами типа Чапигоу. Однако это последние каменные топоры Приморья. Ка­менный век, как таковой, теперь уже закончился. Наступило время новых, металлических орудий труда.

Но какой металл вытеснил из обихода каменные орудия: железо или бронза?

Это были не только бронзовые, но и железные орудия. В долине р. Чапигоу, в верхних слоях этого многослойного поселения, оказались обломки железных изделий, в том числе тесел или мотыг такого ти­па, которые до сих пор живут у земледельцев Северного Китая. Таким образом, в Приморье начался железный век.

К какому же времени следует отнести эти находки? Ответ на этот вопрос может дать сравнение наших находок с другими археологиче­скими памятниками Южной Маньчжурии, особенно тесно связанной с архаическим Китаем. При раскопках древних поселений и могил на Ляо­дунском полуострове к юго-западу ют Порт-Артура обнаружены древ­ние погребения, замечательные тем, что могилы были ограждены стен­ками из морских раковин и засыпаны раковинами сверху¹⁷². Как пола гают исследователи, сначала выкапывалась яма, а затем в ней сооружалась из дерева могильная камера. Пространство же между деревом и землей засыпалось раковинами, а потом землей.

В таких могилах найдены сосуды, изготовленные на гончарном круге, двух типов: в виде широких низких чаш и узкогорлых сосудов, напоминающих сосуды чжоуского и ханьского Китая.

Вместе с сосудами обнаружен железный крючок от пояса и стеклянные ушные под­вески голубого цвета. В таких могилах ранее находили бронзовые зер­кала и бронзовое оружие, а также китайские монеты времени Цинь Ши-хуанди и Ханьской династии: баньлян, у-чжу и другие. Могилы эти, следовательно, могут быть отнесены ко времени Ханьской династии и датированы временем между III веком до н. э. и II—III веками н. э.

Другие могилы отличались тем, что вместо раковин при их соору­жении употреблялся дробленый камень, щебень» а также обломки гли­няных сосудов.

Различными были и вещи, найденные в этих могилах, и, прежде всего — керамика, более примитивная, чем сосуды из могил со стенка­ми из раковин. Вся посуда была изготовлена от руки, ни один сосуд не был сделан на гончарном круге. Первое место среди них принадле­жит чашам или кубкам на поддоне типа доу. Одна из них поражает такими же удивительными пропорциями, как и чаша на поддоне из верхнего слоя поселения на р. Чапигоу (рис. 54).

У этих чаш имеется необычайно длинный поддон и непропорцио­нально короткий резервуар. При первом взгляде на такие кубки их хо­чется перевернуть основанием вверх. Но у одного кубка на стенках под­дона имеются треугольные сквозные отверстия, показывающие, что пе­ред нами действительно поддон, а не сама чаша.

Затем следуют высокие и довольно узкие горшки с ободком на дне, а также узкогорлые кувшины с широким «шаровидным» телом. Самый крупный кувшин имеет по бокам два выступа в виде «рогов» или «пеньков», точно таких же, как на сосудах из поселений на р. Ча­пигоу и пади Семипятной. В одной могиле оказались металлические и каменные украшения в виде браслетов и колец, а также и готовая свер­леная бусина красного цвета. Здесь была погребена, по-видимому, жен­щина. На груди ее лежало агатовое кольцо, такие кольца до сих пор носят китайские женщины и вешают на них игольники или уховертки. Кроме того, были найдены также бронзовые проволочные браслеты.

В другой могиле были обнаружены два бронзовых меча, два кель­та, два бронзовых наконечника стрелы и три украшения.

Мечи характерной формы: у них широкий фигурно вырезанный листовидный клинок с ярко выраженной продольной жилкой, проходя­щей через все лезвие и переходящей в массивный цельный стержень насада. Кельты были небольшие по размеру, короткие и широкие, с расширенным выпуклым лезвием и втулкой, округленно-прямоугольной формы. Они близки по общему облику к кельтам, которые в Сибири мы относим к карасукскому времени.

Наконечники стрел (резко отличны от наконечников ханьских форм. Они плоские¹, с шипами и массивным черешком. Шипы широкие и длинные, в длину равные половине тела наконечника. Подобные нако­нечники имеются в погребениях иньского и чжоуского времени.

Очень близкие по характеру находки, но более поздние по време­ни, были обнаружены в своеобразных могилах с обожженными и про­каленными до плотности черепицы глиняными стенками. Такие могилы упоминаются в китайской исторической литературе. По сообщению Чен-Сюана, писавшего во время позднеханьской династии, китайцы династий Ся и Чжоу хоронили детей и подростков в возрасте 8—15 лет в могилах, стенки которых предварительно обжигались. В одной из могил обнаружен бронзовый кельт, такой, как и в могилах со стенка­ми из дробленого щебня. Там же были найдены прямой двулезвийный меч с срединной жилкой, переходящей в длинный насад, и шипастый бронзовый наконечник стрелы, тоже аналогичный найденному в моги­лах, обложенных щебнем. Самая замечательная находка в этой моги­ле— сложная, богато украшенная рукоять меча из бронзы. К тому же времени относятся и найденные в тех местах остатки детских захоро­нений в глиняных сосудах, соединенных друг с другом устьями.

Таким образом, в древних могилах Ляодуна встречаются бронзо­вые предметы устойчивых форм, для которых характерны особенности, сближающие эти изделия с археологическим материалом эпохи Инь-Шан и Чжоу: шипастые плоские наконечники стрел с черешком, череш­ковые плоские наконечники копий со срединной жилкой и небольшие широкие кельты с прямоугольной втулкой.

Ссылаясь на находки в могилах с обожженными стенками монет типа у-чжу, а также бронзовых мечей, еще сохраняющих следы лаковой росписи на рукоятях, в кирпичных купольных могилах ханьского вре­мени в Лолане, раскопанных в 1925 г. археологом Харада, японские ав­торы относят часть этих бронзовых мечей к ханьской эпохе.

Они пишут по этому поводу, что железные орудия уже появились в Китае в конце чжоуского и в начале циньского времени, но оружие все еще выделывалось из бронзы. Цинь Ши-хуанди в 211 г.до н. э. при­казал собрать у народа все бронзовое оружие, чтобы отлить колоссаль­ную статую Будды, и запретил изготовлять новое оружие из бронзы. В связи с этим стали делать железное оружие. При У-ди (140—85 гг. до н. э.) была установлена государственная монополия на производство железа. В Корее же и в Дунбэе тогда лишь начинался переход от каменного века к бронзовому. Поэтому здесь были в широ­ком употреблении не железные, а бронзовые мечи и наконечники копий. Однако сами эти исследователи указывают, что в Дунбэе най-дены и более древние бронзовые вещи, в том числе алебарда ко с надписью, что она сделана в 95-й год правления Цинь Ши-хуанди, т. е. в 222 г. до н. э. Известно и то, что в конце эпохи Чжоу был усилен­ный приток населения из собственно Китая на Ляодун, а в ханьское вре­мя здесь существовала особая китайская администрация.

Надо думать, следовательно, что Ляодун в это время жил одной политической, экономической и культурной жизнью с остальным Ки­таем и железо было здесь распространено столь же широко, как в Ки­тае, хотя употреблялись также и бронзовые мечи. Очень важны поэто­му данные исследования ляодунских погребений. Они ясно расчленяют­ся на две группы. В первую входят погребения со стенками из рако­вин, в которых найдены керамика, сходная с ханьской, и железо; во вторую — остальные могилы, где такой керамики и железа нет.

К ним относятся и те могилы со стенками из щебня, в которых найдены кубки на высокой ножке и сосуды с боковыми выступами в виде «пеньков». Эти могилы японские археологи датируют переходным временем от позднего Чжоу к ранней Хань. Но не исключено, что это — еще более древние захоронения, о чем может свидетельствовать сходство наконечников и кельтов с иньскими и ранне-чжоускими изде­лиями такого рода.

Эти памятники, следовательно, относятся к тому времени, когда бронза и железо уживались вместе — к самому началу железного века и концу бронзового, т. е. к VI—III вв. до ;н. э., к эпохе Чжаньго.

Сравнивая сосуды из могил Ляодуна с сосудами из поселений на р. Чапигоу и в пади Семипятной, мы могли видеть, что эти резко свое­образные изделия не только сходны между собой, но даже тождествен­ны. Отсюда можно сделать вывод, что у обитателей этих поселений должны были быть и такие же бронзовые кельты, наконечники копий и стрел. Это была, следовательно, местная культура позднего бронзо­вого— раннего железного веков, существовавшая примерно в VI—III вв. до н- э., в то время, когда в Китае правили Чжоусная и Циньская династии. Культура эта, судя по формам глиняных сосудов, была не толь­ко одинаковой в основе, но, должно быть, и прямо родственной совре­менной культуре населения южной части Дунбэя и соседней с ней Кореи в эпоху Чжаньго — «Брани царств».

Эти новые открытия и основанные на них выводы в корне меняют наши представления об истории континентальной части Приморья в темное до сих пор время — между периодом, характеризуемым посе­лениями с раковинными кучами, и средневековьем.

В нашем распоряжении есть еще несколько археологических па­мятников, которые дают возможность заглянуть в то время, которое лежит между только что описанными памятниками, с одной стороны, и средневековым Приморьем — с другой.

Одним из самых замечательных ранних памятников данного пе­риода в Приморье, непосредственно примыкающих к находкам в верх­нем слое поселения на р. Чапигоу и в пади Семипятной, является по­селение на Сенькиной Шапке, около д. Покровки, на правам берегу р. Суйфуна, в 35 км к западу от г. Уссурийска, а также некоторые изолированные находки в других местах Приморья и современные им памятники на Амуре.

Сенькина Шапка — живописный скалистый выступ на мысу высо­кого берега Суйфуна. Ее помнит каждый, кто бывал в окрестностях Уссурийска, она видна на расстоянии Многих километров и сразу бро­сается в глаза своей необычной формой, действительно напоминающей высокую цилиндрическую шапку.

Сенькина Шапка поднимается над соседней возвышенностью при­мерно на 15 м, а над Суйфуном — на 50—80 м; склоны ее круто обры­ваются с запада и с севера. Вершина имеет вид слегка наклонной пло­щадки, хотя и небольшой, но удобной для устройства поселения.

С вершины Сенькиной Шапки открывается вид на низменную до­лину Суйфуна как вверх, так и вниз по течению. Это было неприступ­ное укрепление, созданное самой природой в средине плодородной до­лины, господствующее над всей окружающей местностью.

«Оригинальная гора с усеченною верхушкой, — писал, по-видимо­му, о ней А. В. Елисеев, перечисляя древние городища на Суйфуне,— стоящая за рекою и хорошо видная по дороге в Никольское, тоже, по всей вероятности, служила одним из опорных пунктов долины»¹⁷³.

Это предположение, высказанное в 1890 г., подтвердилось в 1955 г., когда на вершине Сенькиной Шапки Н. Н. Забелиной впервые были обнаружены черепки древних глиняных сосудов.

Затем нами были найдены там же обсидиановые отщепы, обра­ботанный человеком шифер и половинка кольца из белого нефрита.

Раскопками на вершине Сенькиной Шапки в 1956 г. были выявле­ны очень немногочисленные остатки позднесредневековой чжурчженьской культуры, а также следы культуры неолита, о чем уже говори­лось раньше. Но основная масса находок относится к третьей культур­но-исторической эпохе, более поздней, чем неолитические остатки, но несравненно более ранней, чем следы чжурчженьского времени. Эти находки были связаны с небольшими ямами естественного происхождения, приспособленными человеком для своих целей. Две ямы были выдолблены в выветрившейся поверхности скалы и имели довольно правильные прямоугольные очертания. Здесь найдены остатки очагов, от которых уцелели камни, а также обожженная глиняная обмазка в виде отдельных кусков глины, смешанной с травой или соломой.

К очагам имеют отношение и своеобразные глиняные изделия в виде массивных плиток, одна сторона которых гладкая, а другая сплошь покрыта орнаментом в виде вдавлений ромбического штампа. Орнамент этот имитирует, по-видимому, грубую ткань или скорее ци­новку. Судя по одной такой пластине, склеенной из кусков, их край с одной стороны был загнут подобно краям жаровни или противня. Но очень вероятно, что это были не жаровни, а передние стенки печей, ана­логичных по устройству печам, известным в ханьское время в Китае.

Остальные стенки этих печей могли быть устроены из дерева или камней и земли с обмазкой щелей глиной, замешанной на траве или камыше; тут же встречаются куски глины.

На самой высокой точке холма, у обрывистого его края, в одном углублении оказались обломки пластинок от составного пластинчатого панциря. Все эти пластинки тщательно отполированы и имеют пра­вильную прямоугольную форму. По краям их просверлены отверстия для нашивания на кожу. Пластинки были переломаны на мелкие ча­сти и лежали беспорядочными скоплениями, перемешанные с золи­стой массой очага.

В западной части холма, у края его, уцелели остатки сооружения из камней, напоминающие платформу кана.

Таким образом, устанавливается, что на вершине Сенькиной Шап­ки во втором этапе ее заселения существовало древнее поселение, оби­татели которого оставили значительно более обильные и монументаль­ные следы своей деятельности, чем первые насельники этого места, лю­ди неолитического времени, которым принадлежит архаическая по типу керамика, а также обсидиановые отщепы и готовые каменные изделия.

Люди верхнего слоя на Сенькиной Шапке соорудили какие-то жи­лые помещения. От этих построек в большинстве остались только остатки разрушенных очагов с глиняной обмазкой. Это были назем­ные сооружения, может быть, в виде простых шалашей, но скорее все­го рубленые из бревен дома. Среди этих построек было, по-видимому, и одно жилище с отопительным сооружением в виде кана.

Наличие очага с жжеными кусочками пластинок от костяных лат дает право предполагать, что здесь совершался какой-то обряд, может быть, связанный с почитанием духа этой возвышенности. Такое пред­положение вполне вероятно, если учесть культ гор у древних обитателей Дунбэя.

Около очагов и по всей поверхности холма, где велись раскопки, были рассеяны черепки глиняных сосудов. Небольшая часть их может быть отнесена по виду к весьма раннему, неолитическому, времени, та­кая же незначительная часть — к средневековью, а основная масса — ко времени, когда Сенькина Шапка была заселена всего плотнее и дольше.

Особенно много обломков крупных толстостенных сосудов; имеют­ся также обломки сравнительно небольших сосудов и два почти целых миниатюрных сосудика.

Большинство сосудов было изготовленно от руки, без применения гончарного круга. Цвет черепков буро-красный или желтоватый, в их массе имеется примесь песка или дресвы, поверхность шероховатая.

Черепки эти значительной толщины и очень твердые, что, возмож­но, объясняется техникой их изготовления — применением лопаточки, которой выстукивались и уплотнялись стенки сырого еще сосуда.

Судя по обломкам венчиков и целым миниатюрным сосудикам, явно копирующим форму больших сосудов, они имели довольно широ­кое плоское дно, сильно выпуклое брюшко, узкую, отчетливо выражен­ную шейку, отделенную крутыми плечиками от тела сосуда, и отогну­тый наружу низкий венчик, иногда нарочито утолщенный или блюдо-образно оттянутый.

Сбоку у некоторых сосудов такого рода имелись боковые ушки — выступы в виде «пеньков». Встречаются и подковообразно изогнутые массивные ушки, круглые в поперечном сечении. Дно сосудов иногда имеет круглые сквозные отверстия, чем напоминает сито.

Наружная поверхность большинства таких сосудов совершенно гладкая. Но в ряде случаев не только стенки, но и плоское широкое дно их сплошь покрыто орнаментом в виде глубоко оттиснутых в мяг­кой глине ромбиков или квадратов, расположенных в шахматном по­рядке. Стороны квадратиков достигают 1 см и меньше. Оттиски эти были нанесены, по-видимому, деревянной лопаточкой, на которой бы­ли нарезаны выпуклые квадраты, разделенные желобками.

Очень близкими к описанным по форме изделиям должны были быть сосуды меньшего размера и соответственно этому более тонко­стенные. Они разделяются на два варианта. У одних таких сосудов шейка выше и не столь узкая. Она почти всегда остается гладкой. У других шейка выражена более резко, плечики крутые, а венчик сильнее отогнут наружу. Венчик снаружи часто окаймлен налепной по­лоской, рассеченной вертикальными поперечными насечками или зуб­чиками. Шейка по всей ее ширине сплошь опоясана глубоко врезан­ными параллельными линиями. Вдоль же шейки снизу, по плечикам, проходит поясок из круглых, симметрично расположенных ямок.

Эти характерные фрагменты сосудов вместе с обломками сосу­дов первой группы в основном определяют облик керамики Сенькиной Шапки.

Сосуды следующей, третьей группы отличаются как характером венчиков, так и составом глиняной массы, из которой они изготовлены. Венчики их имеют вид сравнительно узкого, но массивного валика, иногда округлого, но чаще имеющего вид треугольного в сечении реб­ра или карнизика. Шейка этих сосудов выражена слабо, но венчик в целом отогнут наружу. Масса этих сосудов плотнее, и обожжены они сильнее, чем сосуды первых двух групп. Тонкие кольцевые штрихи, опоя­сывающие их по горизонтали, дают возможность предположить, что эти сосуды изготовлены на гончарном круге. По уцелевшим обломкам труд­но судить о форме сосудов, но они больше всего напоминают китай­скую керамику эпохи Чжоу и отчасти раннеханьского времени.

Имеются, кроме того, обломки широких блюд или чаш, а также высокие ножки — подставки для кубков или чаш типа доу как цель­ные, массивные, так и полые внутри.

Из глины выделывались также односторонне-выпуклые, в том числе конические, пряслица и грузила для сетей в виде коротких ци­линдриков с нарезками на концах для привязывания. Глина употреб­лялась и для изготовления украшений или амулетов в виде цилиндри­ческих бусин и кривых подвесок с отверстием на одном конце, ими­тирующих кабаний клык.

В широком употреблении были также кость и олений рог, из ко­торых выделывались острия типа кочедыков и наконечники стрел. Все костяные наконечники стрел — черешковые, массивные и грубые, круг­лые, трехгранные и четырехгранные в сечении.

Из розетки оленьего рога было сделано также большое плоское пряслице.

Из кости выделывались и нашивные пластины для панцирей, о ко­торых сообщают китайские летописи в известиях о племенах илоу, обитавших в Дунбэе и в соседних районах нашего Дальнего Во­стока. Из кабаньего клыка сделано украшение или амулет, найден­ный на Сенькиной Шапке; это целый нерасщепленный клык, у кото­рого на остром конце просверлено сквозное отверстие.

Кроме того, найдены два куранта для зернотерок, а также под­вески из пластинок мягкого камня, которые относятся к основному комплексу находок.

В находках на Сенькиной Шапке, если даже исключить каменные изделия неолитических форм и соответствующую керамику, видно мно­го общего с весьма ранними памятниками Приморья. Таковы, напри­мер, обломки лощеных тонкостенных горшков, а также сосудов на вы­сокой полой или сплошной ножке, характерных для культуры посе­лений с раковинными кучами. Сюда же относится орнамент в виде рез­ных параллельных линий, окаймленных пояском из круглых ямок.

С находками из верхнего слоя на р. Чапигоу керамика Сенькиной Шапки сближается такой броской чертой, как ушки-выступы в виде «пеньков».

Вместе с тем, существенно новыми чертами этой культуры явля­ются сосуды новой формы: с узким горлом, украшенным пояском из врезанных параллельных линий. Совершенно новое явление в мате­риальной культуре обитателей Приморья того времени представляют сосуды, изготовленные на гончарном круге, больше всего напоминаю­щие керамику чжоуского и отчасти ханьского времени.

Находки на Сенькиной Шапке не являются чем-то изолированным и единичным на нашем Дальнем Востоке. Обломки большого сосуда с широким блюдовидно отогнутым венчиком встречены, например, в в районе бухты Ольга на берегу Японского моря, севернее Владивостока.

Около Хабаровска на высоком правом берегу Амура вблизи вин­ного завода расположено древнее двуслойное поселение, в верхнем слое которого встречается множество фрагментов сосудов, сходных с найденными на Сенькиной Шапке—с широким отогнутым наружу краем, узкой шейкой и длинным телом, плавно суживающимся книзу. Шейка таких сосудов, как и на сосудах с Сенькиной Шапки, бывает обычно украшена широкой полосой из врезных параллельных линий, а внешняя поверхность часто» покрыта небольшими ямчатыми вдавлениями, оттиснутыми на влажной мягкой глине подушечкой пальца.

Там же оказались фрагменты небольших чаш или кубков на вы­соком цилиндрическом поддоне, которые связывают керамику этого поселения с более древней, вплоть до времени раковинных куч.

Обломки глиняных сосудов первого типа, с блюдовидно отогну­тым венчиком и узким горлом, украшенным пояском из врезанных параллельных линий, найдены и на другом богатом находками посе лении в долине Амура, около с. Малмыжского. В этом поселении ока­залась и небольшая цилиндрическая бусина из мягкого белого кам­ня типа пирофиллита. Такие бусы часто встречаются в могильниках V—III вв. до н. э. в Забайкалье и соседних с ним районах Монголии. Кроме того, в Малмыже найдены следы плавки меди в виде застыв­ших во время работы литейщика капель расплавленного металла.

К тому же времени, что и находки в верхнем слое поселения у винзавода в Хабаровске и в Малмыже, должен быть отнесен и еще один уникальный памятник, обнаруженный на месте поселения у вин­завода. Это древнее захоронение, сохранившееся только отчасти и сильно нарушенное размывом берега, но чрезвычайно характерное и яркое по своему ритуалу. Гробом служили огромные сосуды, соеди­ненные, по-видимому, вместе горлами, в которых и был заключен ко­стяк. От сосудов сохранились только обломки стенок и часть венчика, но и этого достаточно, чтобы судить об их форме. Это были такие же вазы, как и в поселениях у винного завода и в Малмыже: с узким горлом и блюдовидно отогнутым широким венчиком, покрытым свер­ху желобками. Вместе с костями человека и черепками сосудов там оказались два костяных наконечника стрелы — единственное, что уце­лело из погребального инвентаря.

Такие погребения в глиняных сосудах были широко распростра­нены в определенный период, в конце чжоуского и в ханьское время, в соседних с нашим Дальним Востоком областях Восточной Азии, в Южном Китае, в Шаньдуне и в Корее. Они известны и на Ляодун­ском полуострове, в тех местах, где имеются погребения со стенка­ми из морских раковин — около древнего Муяньчэна.

Наиболее детально эти погребения исследованы в Японии на се­вере о. Кюсю, в провинции Фукуока, например, в местности Суку-Ока-мото. В Окамото было найдено десять таких захоронений. Могилы здесь группируются поблизости друг от друга и состоят обычно из двух больших глиняных сосудов. Отдельные сосуды достигают в дли­ну 105 см при ширине около 40—60 сантиметров.

Каждая такая пара сосудов соединена верхними частями, иногда так, что венчик одного входит в глубь устья другого. Внутри сосудов, кроме остатков человеческих костей, найдены фрагменты китайских бронзовых зеркал с зубчатой каймой, цилиндрические бусы из камня типа «кудатама», бронзовые наконечники копий, кинжалы или мечи¹⁷⁴.

Чтобы в полной мере оценить значение таких памятников, как по­селения на Сенькиной Шапке, в Малмыже, у винного завода в Хаба­ровске, и понять те изменения в жизни дальневосточных племен, о ко­торых они свидетельствуют, следует сравнить их с аналогичными па­мятниками других областей Восточной Азии. Эти совпадения показы­вают, что в исторических судьбах дальневосточных племен, обитавших вдоль берегов Тихого океана и в его островном мире в первом тыся­челетии до н. э. и в первых веках и. э., было много общего.

Все эти племена, начиная с Ляодуна и кончая Приморьем и При-амурьем, жили в сходных естественно-географических условиях, опре­деляющихся сравнительно мягким приморским климатом. В жизни всех этих племен важная роль принадлежала рыболовству, а затем и зем­леделию. Все они долго находились на стадии затянувшегося каменного века, длившегося у них еще в то время, когда в Китае уже образова­лись классы, создалось государство, развивалась металлургия; когда китайцы иньского и чжоуского времени уже овладели высоким художественным мастерством, изобрели письменность, стали строить города и дворцы. Все эти племена в той или иной мере испытывали культур­ное, политическое и экономическое влияние китайского государства, сначала чжоуского и циньского, а затем ханьского.

В силу этих причин исторические события в жизни племен Даль­него Востока происходили не изолированно, а в одном и том же на­правлении, во взаимной связи друг с другом.

Об этом наглядно свидетельствует как сходство материальной культуры, так и общие для многих племен черты погребальных обыча­ев, т. е. уже отмечавшаяся выше такая характерная деталь похорон­ного ритуала, как обряд погребения в глиняных сосудах, служивших своего рода саркофагом.

Если взять в качестве примера лучше изученную Японию, то мы увидим, что обряд захоронения в соединенных друг с другом больших сосудах отмечается на Японских островах в очень важное, переломное время их истории, в IV—III вв. до н. э. и несколько позже.

В это время на территории Японских островов, сначала на юге, а затем на севере, распространяется керамика нового типа — яёй, резко отличная от более ранней, неолитической. Для керамики яёй характерны сосуды желто-бурого или коричневого цвета. Иногда сосуды окрашива­лись в красный цвет ,и имели лощеную поверхность.

В формах сосудов господствуют определенные стандарты: это ча­ши на высокой ножке, амфоровидные высокие вазы, часто с широким блюдовидным венчиком. На ранних сосудах керамика проще и менее разнообразна по типу. Несравненно проще и орнамент. Поверхность сосудов обычно покрыта своеобразными штрихами, произведенными лопаточками во время изготовления. Узор наносился преимущественно «щеткой» или гребенчатой (зубчатой) лопаточкой из дерева. Он сво­дился к волнообразным полоскам из параллельных вдавленных линий, окаймленных узкими полосками прямых линий. Широко применялись накладные валики из глины.

Несмотря на кажущийся упадок, все эти новые черты керамики яёй связываются с новой, более совершенной техникой изготовления глиняной посуды; отмечается даже спорадическое применение гончар­ного круга¹⁷⁵. В целом керамика яёй если не тождественна, то во вся­ком случае очень близка по форме сосудов, орнаменту и технике изго­товления к керамике о Сенькиной Шапки и поселений у винзавода и в Малмыже.

Изменения в материальной культуре затронули и каменный ин­вентарь. Появляются новые формы каменных орудий, до того неизвест­ные. На поселениях во многих местах найдены шлифованные ножи по­лулунной формы с двумя или тремя отверстиями в средине для при­крепления к ручке¹⁷⁶.

Костяные и каменные орудия по-прежнему господствуют, но вме­сте с тем среди них очень часто появляются вещи, определенно подра­жающие металлическим.

Из шифера и сланца выделывались довольно точные и совершен­ные по форме копии металлических оригиналов — наконечников стрел, ножей и кинжалов.

Металл, следовательно, был хорошо известен, но изделия из него оставались еще очень немногочисленными и редкими. На поселениях металлические вещи вообще неизвестны. Характерно также, что в мо­гилах из металлических изделий обнаружены только предметы воору­жения, преимущественно кинжалы или короткие мечи из бронзы, на­конечники копий и такие предметы роскоши, как бронзовые зеркала.

Одновременно происходят глубокие перемены в хозяйственной жиз­ни. В слоях с яёй-керамикой уже встречаются кости лошади.

Бесспорным становится широкое распространение земледелия. Те­перь появляются настоящие земледельческие орудия — мотыги из мяг­кого камня с поперечным желобом для прикрепления к рукояти. Об­работка полей, как и в позднейшее время, производилась вручную.

Впервые найдены остатки культивировавшихся в то время рас­тений. В черепках глиняных сосудов встречаются обугленные зерна ри­са и их отпечатки. В некоторых поселениях обнаружены специальные сосуды с дырочками в днище и в стенках для приготовления риса путем распаривания над кипящей водой.

Земледелие постепенно оттесняет на задний план прежние перво­бытные способы хозяйства.

Перелом в хозяйстве сопровождался и дальнейшими сдвигами во всех областях жизни.

Имеются многочисленные примеры, отражающие широкое развитие обмена и притом не столько внутри островов, сколько с материком.

Изменился во многом характер поселений. Вместо больших много­семейных общинно-родовых жилищ, появляются землянки меньших размеров.

Одновременно целиком исчезают связанные с древними жилища­ми изображения женщин. Происходит, очевидно, переход от материн­ского рода к отцовскому.

На этом общем фоне становятся понятными и многие другие фак­ты, рисующие хотя и отрывочными, но резкими штрихами внутренний строй общества.

Условия и характер находок металлических вещей не оставляют сомнения, что ими пользовался очень узкий круг людей.

Это были те немногие представители родовой знати, в чьих руках находилось все вооружение, сосредоточивались богатства в виде пред­метов роскоши, продукты обмена. Они должны были владеть и лошадь­ми. Как известно, на всем протяжении позднейшей истории Японии лошадь принадлежала общественной верхушке — «рыцарству», а не крестьянству.

Различие между массой населения и впервые выделяющейся ро­довой знатью находит свое выражение также в погребальном ритуале, в могильниках.

Только для знати характерны отмеченные выше погребения в гли­няных парных урнах. Именно в этих урнах археологи находят пред­меты роскоши и вооружение, т. е. все то, что отличало знать от рядовых членов рода.

У островных племен выделяется родовая знать. Китайские доку­менты говорят даже о существовании «княжеств». На самом деле это были не княжества, а родовые группы во главе с военными вождями из числа знати. Китайцы сами писали, что «в области моря Ло-Лан живут люди Во, разделенные на сотню государств».

С течением времени карликовые «княжества-роды» объединяются в более крупные, а стоящие во главе их ленные вожди иногда даже получают от китайских императоров титулы «королей». Например, спустя всего один-два века после того, как были совершены погребения в двойных урнах близ Окамото на о. Кюсю, эти земли уже упомина­ются в китайских летописях под именем королевств Идо, На или Мат-сура.

В анналах младшей Ханьской династии упоминается, что в 57 го­ду н. э. посланник земли Идо явился ко двору императора и получил от него печать. В 1784 г. на территории древнего Идо крестьянин на­шел эту золотую печать с надписью «Хань королю страны Идо».

Ведя бесконечные войны, князья и «короли» юго-запада стремятся к подчинению соседних с ними южных и северных племен, к захвату их богатств и земли.

Это облегчалось тем, что изолированные от прямого воздействия Китая племена юга и севера развивались медленнее. У них дольше сохранялись пережитки неолитической техники и первобытно-общин­ные связи, основанные на коллективном производстве и кровном род­стве.

Пользуясь превосходством своей боевой техники и военной орга­низации, племена юга во главе сю своими князьями начинают распро­страняться в соседние области. В древнейших письменных источниках, созданных несколько веков спустя, все воспоминания об этом продви­жении были связаны с личностью мифического первого «земного» им­ператора Дзимму Тенно, перешедшего якобы с Кюсю на главный ост­ров, в современную провинцию Ямато.

В древнейших источниках находит отражение и дальнейшая мно­говековая ожесточенная борьба предков японцев с более отсталыми на­сельниками севера («эбису» и «эзо») и отчасти юга («кумасо» и «хаято»). В этой борьбе счастье не всегда было на стороне завоева­телей, ибо племена севера издавна славились храбростью. По словам старинного японского писателя Неси Хиронори, северные племена «по нравам были смелы, сильны, склонны к разбоям, искусны в стрельбе из лука, быстры в движениях выше всякого сравнения». Еще в 1656 г. иезуит Фроэс писал, что народ этот «храбр на войне, и японцы его очень боятся».

Сами по себе названия южан «кумасо» и «хаято» соответствуют понятиям «дикости и мужества».

Восстания хаято отдельными вспышками длились до самой сере­дины VIII в. (730 г.). Примерно в это же время (712 г.) треть глав­ного острова еще находилась в руках эбису.

Но впоследствии даже наиболее сильные племена севера частью ассимилируются или целиком истребляются, а частью оттесняются завоевателями в глубь северо-востока, где от них произошли совре­менные айны. Одновременно в процессе борьбы завершилось формиро­вание японской народности.

В этих изменениях решающая роль принадлежала связям остров­ного мира с материком.

Не может быть сомнения, что культура риса заимствована с мате­рика, из Китая или Кореи. Лошади на Японских островах появились оттуда же.

Бронза тоже была занесена с материка; в древней Японии она называлась «каракана», т. е. буквально — «корейский металл».

Бронзовые мечи оригинальной формы, с перехватами на клинке и кольцами на рукоятях, наконечники стрел, бронзовые зеркала, бусы, диски «би» и другие вещи, характерные для Японских островов на сту­пени яёй, также выделывались в Корее и Китае.

Даже керамика, при всех ее связях с местным неолитом, сбли­жается с материковой — корейской, китайской, а также нашей примор­ской. Более того, самые характерные «энеолитические» изделия из кам­ня— мотыги с поперечным желобком и шлифованные ножи полулунной формы со сверлеными отверстиями — тоже заимствованы с материка, где известны и сходные шиферные копии металлических кинжалов.

Способ захоронения в глиняных двойных урнах тоже был известен сначала на материке, откуда и был занесен на Японские острова.

Отмеченные заимствования датируются первыми тремя-четырьмя веками до начала нашей эры, в основном — концом Чжоуской дина­стии и временем старшей Ханьской, когда мощь китайского государства и сила его влияния достигли невиданных прежде размеров.

Именно в это время резко усиливаются связи Китая с Ляодуном и Кореей.

Большой интерес представляют археологические находки на посе­лении Каоли-чай, расположенном на плато в ближайшем соседстве с уже известным нам островком Дандодзу¹⁷⁷.

По-видимому, этот островок, где находилось уже известное нам первоначальное поселение, был оставлен людьми вследствие значи­тельного подъема уровня морских вод. Поднявшаяся вода залила ост­ровок, и поэтому культурные слои его оказались замытыми песком. Кроме песка, поверх культурного слоя лежит мощный слой раковин мор­ских моллюсков, обитающих только на рифах и в полосе прибоя.

Затем море снова отступило, и островок оказался среди сырой и непригодной для обитания низины. Люди вынуждены были пересе­литься на возвышенность коренного берега. Здесь, в местности Каоли-чай, они и оставили мощные отложения культурных остатков, доказы­вающие оседлый образ жизни обитателей поселения и их длительное пребывание в данном месте. В нижней части этих отложений еще не­мало предметов, в том числе каменных орудий, близко напоминающих находки на островке Дандодзу. Каменные орудия встречаются даже и в верхнем слое. Это были такие же, как прежде, тесла и топоры, но­жи, наконечники стрел. Найдены также и образцы грубых глиняных со­судов черного цвета, вылепленных от руки, без применения гончарно­го круга.

Но чем дальше, тем заметнее становились признаки новых боль­ших перемен, затрагивавших все стороны жизни жителей поселений Каоли-чай. Прежде всего исчезли древние расписные изделия. Изме­нился орнамент. Появились неизвестные прежде сосуды. Формы этих сосудов типично китайские.

Среди них нередко встречаются треножники типа ли и дин, ха­рактерные только для древнейшей культуры китайцев и близко родст­венных им племен Восточной Азии.

В отличие от старой местной керамики, многие сосуды выделыва-лись уже на гончарном круге, о чем говорит правильность их формы.

Широко распространяется металл. Металлические вещи, и не толь­ко бронзовые, но и железные, стали привычным явлением в жизни местного населения.

Как и следовало ожидать, все новое шло из Китая. Введение гон­чарного круга и других технических усовершенствований способствова­ло массовому производству в Китае стандартной по формам глиняной посуды. Выйдя из мастерских китайских ремесленников, она находила сбыт не только в самом Китае, но и далеко за его пределами. Так, ти­пично китайские сосуды чжоуского и ханьского типа, а вместе с ними металлические вещи, в том числе железные орудия труда, оказались на Ляодунском полуострове.

Это объясняется общим ходом исторических событий в Восточной Азии.

Сначала связи Китая с соседними племенами были ограниченны­ми и случайными. В неолите, когда здесь еще не существовало государ­ства и предки китайцев жили в условиях первобытно-общинного строя, высокая земледельческая культура Китая еще не могла сколько-нибудь существенным образом повлиять не только на оседлых приморских рыболовов, но даже на ближайших соседей китайцев. Интересы жите­лей Китая тогда ограничивались узкими пределами родовых общин и самое большое — племенных объединений. Почвы для экспансии в другие страны еще не было, как не было и классов.

Земли для древних земледельцев в долине Хуанхэ было вполне достаточно.

Если племена неолитической культуры Китая и имели в то время тяготение куда-нибудь, то скорее всего в противоположную сторону, на запад, к нынешнему Китайскому Туркестану, где существовала еще более развитая земледельческая культура и находились залежи таких драгоценностей, как высоко ценившийся в то время нефрит.

Положение существенно изменилось лишь тогда, когда Китай окончательно вступил в эпоху металла, когда появилась письменность и созрело китайское государство.

Больше всего и раньше всего могущественную политическую и военную силу, а также культурное влияние Китая испытали его бли­жайшие соседи на юге Кореи и Дунбэя.

Согласно древним легендам, сразу же после падения династии Инь-Шан в 1122 г. до н. э. один из ее членов, князь Ци-цзы, бежал на bogtok и основал там в дальнейшем новое государство Чаосянь (Чо-сон — Корея)¹⁷⁸.

Это легендарное сообщение возможно имеет некоторые основания в древних этнических связях с Китаем. Для более позднего времени, для эпохи Чжоу, Цинь и Хань, эти связи являются бесспорным и вполне ощутимым фактом.

По словам И. Бичурина, еще в период «Брани царств» (Чжаньго) «жители нынешних губерний Чжили и Шаньдун принуждены были, бро­сив свои родные земли, искать покойного убежища на северных берегах Корейского залива»¹⁷⁹.

Следующее переселение китайцев на восток произошло в начале династии Хань в 195 г. до н. э., когда страна Чаосянь была занята выходцем из Чжили, Вэй-манем. А в 128 г. до н. э. северная часть Ко­реи и Ляодун временно вошли в состав грандиозной Ханьской импе­рии и стали ее провинцией¹⁸⁰.

Связи с Китаем имели теперь не только политический, но и более глубокий, экономический характер.

Об этом свидетельствует повышение роли земледелия. Не случай-но уже в IV—III вв. до н. э., когда образовался верхний слой поселе­ния Каоли-чай, население Ляодуна тяготело не к морскому берегу, как это было раньше, а к плато, где находились земли, удобные для об­работки. Замечательно, что здесь, как и в Китае, еще долго выделы-вались предметы вооружения из бронзы: части арбалета, ножи, кин­жалы, мечи, копья, наконечники стрел. Новый же металл — железо, шел только на изготовление земледельческих орудий: мотыг, тесел, серпов.

Сами поселки земледельцев, среди которых, вероятно, были коло­нисты-китайцы, приобретают теперь совершенно иной вид, чем поселе­ния рыбаков каменного века. Вместо первобытных полуземлянок, впер­вые появляются наземные жилища.

О глубоких переменах в хозяйстве можно судить и по тому фак­ту, что жители Ляодуна теперь постоянно пользовались китайскими монетами в виде «заступа», а также ножевидными. Китайские монеты стали обычным предметом в их повседневной жизни, иначе они не были бы найдены в таком значительном, количестве.

Это значит, что в экономической жизни населения Ляодуна и со­седней с ним Кореи произошел коренной сдвиг: вместо первобытного натурального обмена, распространяется обмен, основанный на денеж­ном обращении.

Таким образом, в отлйчйе от более раннего времени Китай всту­пил теперь в тесный контакт со своим ближайшим окружением на юге и на востоке.

В этом расширении внешних связей Китай был глубоко заинтере­сован. Крестьянство нуждалось в новых плодородных землях, реме­сленники и торговцы — в рынках, господствующий класс — в чужих богатствах и территориях.

На север и восток бежали угнетенные и эксплуатируемые, рассчи­тывая найти там свободу. В китайской летописи было записано, что, по словам беглецов из страны Хань, на юге Кореи жители китайского царства Цинь (223—206 гг. до н. э.), «уклоняясь от горькой службы, приходили в Хань». Надо полагать, что не меньше таких беглецов было и в других, близких к Китаю областях.

Но экспансия в примыкавшие земли китайцев, распространявших земледелие, металл, ремесла и новую культуру, была еще важнее для коренного населения этих стран, быстрее поднимавшихся на более вы­сокий культурный и хозяйственный уровень.

Такое же прогрессивное влияние китайская культура и государст­венность оказывали и на отдаленные страны.

Ярким примером этого явились, как мы видели, события, происхо­дившие во второй половине первого тысячелетия на Японских островах.

Если даже на Японских островах, отделенных морем от мате­рика, происходят столь крупные перемены, то не менее важные собы­тия должны были иметь место и на территории нашего Дальнего Во­стока, особенно Приморья. Здесь общий ход развития культуры и гео­графические условия, в которых жили местные племена, не препятство­вали, а только способствовали дальнейшему прогрессивному развитию населения Дальнего Востока.

Об этом достаточно определенно свидетельствуют отмеченные вы­ше археологические памятники Приморья и Приамурья, в особенности находки на Сенькиной Шапке.

Они рассказывают о важных изменениях в производительных силах древнего населения Дальнего Востока, о переходе от безраздельного господства неолитической техники к металлу, от древнего каменного инвентаря сначала к медным и бронзовым орудиям, а затем и к же­лезным.

Второй важнейшей чертой хозяйства и материальной культуры дальневосточных племен было дальнейшее развитие у них скотовод­ства и земледелия.

Росту производительных сил неизбежно должно было соответство­вать вызревание новых, более развитых, общественных отношений. И, действительно, на территории Приморья в половине первого тыся­челетия возникают зачатки классового общества, развивается новая культура, а затем, так же как и в других странах Европы и Азии, под­нимаются стены грандиозных укреплений, во рвах которых, по образ-ному выражению Ф. Энгельса, «зияет могила родового строя».

Первобытно-общинный строй уступает место новому, классовому строю. Древний родовой быт уступает место государству. В Приморье появляются сначала Бохайское царство, а затем государство чжурчже-ней — ровесники Киевской Руси.

Таковы общие линии этого исторического процесса, о которых свидетельствуют археологические источники.

Более детально и отчетливо представить историю дальневосточ­ных племен в первом тысячелетии до н. э., и особенно в первом тыся­челетии н. э., можно по китайским письменным источникам, сообще­ния которых с развитием политических, экономических и культур­ных связей населения Дальнего Востока с Китаем становятся все пол­нее и богаче.

Впервые такие связи отмечаются в китайских письменных источ­никах еще в очень отдаленное время, в третьем тысячелетии до н. э., где упоминаются полулегендарные сушени, или сишэни. В «Бамбуко­вой летописи» рассказывается, что сушени будто бы в 2225 г. до н. э. принесли в дар легендарному императору Шунь лук и стрелы с ка­менными наконечниками¹⁸¹.

Когда чжоусцы победили иньцев и положили начало новой ди­настии Чжоу, они вступили в соприкосновение с сушенями. В 1122 г. до н. э. чжоуский У-ван разгромил в Хэнани войска государства Инь и завладел большей частью его территории. Это приводит к усилению связей чжоусцев с их северными и восточными соседями, в том чис­ле с сушенями.

В китайских источниках сообщается, что когда У-ван победил ди­настию Инь, он открыл сношения с девятью восточными варварами (цзю-и) и восемью южными варварами. Тогда сушени пришли к его двору и принесли в качестве дани стрелы с каменными наконечник ками и древками из грушевого дерева¹⁸². У-ван приказал выгравиро­вать на древке стрелы слова «стрелы племени сушень», чтобы сохра­нить это событие в памяти потомков¹⁸³.

Сушени посылали затем послов в Китай при чжоуском Чэн-ване (1115—1077), «чтобы поздравить» императора с восшествием на пре­стол. Это было связано, как полагает Д. Позднеев, с походами Чэн-вана против племен, обитавших в Корее и воевавших с сушенями¹⁸⁴.

В китайском предании далее рассказывается, что знал о сушенях Конфуций: «Конфуций был в 495 г. в королевстве Чжень, и однажды во время завтрака у императора на террасу упала птица, пораженная каменной стрелой. Конфуций, спрошенный об этой стране, сказал: «Птица — род кречета, происходящего из страны Сушень, а острие стрелы напоминает то, которым император By наградил как эмблемой ранга того принца, в честь которого он превратил страну Чжень в королевство». После этого были произведены поиски в королевском арсенале, где действительно были найдены стрелы, хранившиеся как ре­ликвии»¹⁸⁵.

В 254 г. н. э. по случаю событий в Гаоли (Корее) сообщаются ин­тересные данные о древней стране сушеней. Ё летописи рассказывает­ся, что в этом году вождь племени Гаогюйли (Когурё) Вэйгун возму­тился и произвел набег на Ляо-си. Правитель Ю-чжоу My Цю-цзянь отправил в поход на него военачальника Ваньци, который «прошел через Воцзюй около 1000 ли, дошел до южных пределов сушеней, вы­резал на камне подвиги похода»¹⁸⁶. Здесь, конечно, речь идет о древней стране сушеней, так как в этого время обитавшие в ней племена дав­но уже не носили этого названия.

Таким образом, сушени вошли в древнейшую историю Китая как современники иньских и чжоуских императоров, обитавшие к северо-востоку от собственно Китая, в современном Дунбэе и соседних с ним районах нашего Дальнего Востока.

Сушени, по крайней мере, дважды — при У-ване и Чэн-ване — при­ходили к китайскому двору с подношениями. Но связи эти были крат­ковременными и эпизодическими, и китайцы, должно быть, очень смут­но представляли жизнь сушеней.

Очень характерна в этом отношении цитированная выше легенда, в которой приводятся слова величайшего философа и ученого древ­него Китая Конфуция о сушенях.

Конфуций отметил всего лишь два конкретных факта, относящих­ся к сушеням и их стране. Первый — наличие в их стране кречетов. Как известно, северные страны всегда славились своими ловчими птицами. Как мы увидим далее, полторы тысячи лет спустя, в чжурчженьское время, именно кречеты привлекали к берегам Великого океана кидань-ских послов, а вокруг знаменитой «соколиной дороги», по которой езди­ли киданьские послы, не раз вспыхивали острые и кровопролитные кон­фликты между ними и чжурчженьскими племенами.

Второй факт — употребление стрел с каменными наконечниками. Именно такие стрелы и приносили китайским императорам сушени.

В целом же страна сушеней окутана здесь уже дымкой легенды, и упоминания о ней связаны с чудесно прилетевшей из неизвестной дали стрелой. Не случайно должно быть и то, что эти упоминания ле­генда вложила в уста самого Конфуция. Уж если величайший ученый и мудрец не мог сказать о сушенях ничего более существенного, то, зна­чит, и на самом деле китайцы о них больше ничего не знали.

Связи с сушенями были, таким образом, окончательно прерваны еще в начале Чжаньго, если не раньше, сразу после Чэн-вана; «по­том, более через тысячу лет, хотя Цинь и Хань существовали, этого не достигали», — говорится в летописи династии Вэй¹⁸⁷.

В летописи Цзиньской династии описывается по сути то же самое:

«В то время, когда чжоуский Гун Фу стал ваном, послали послан­ника с поздравлениями. Далее на протяжении тысячи с лишним лет, в смутный период Цинь и Хань, приношений не было»¹⁸⁸.

Таким образом, известия в китайских летописях о народах Даль-него Востока дают основания археологические памятники Приморья и Приамурья, которые предшествуют Циньской и Ханьской династиям (т. е. III веку до и. э.), связывать с сушенями. К ним относятся и по­селения с раковинными кучами. Памятники эти, однако, не обязатель­но должны были принадлежать собственно сушеням, так как сушени могли быть только одним из племен, населявших данную территорию. В китайском источнике, относящемся к более поздним временам, к вре­мени уцзи или мюхэ (V век н. э.), указывается, что «черноречное по­коление— сильнейшее между прочими», «есть древнее владение сушень, сильнейшее между восточными иноземцами»¹⁸⁹.

В ханьское время обитатели страны сушеней были известны ки­тайцам под новым именем — илоу.

Китайские рассказы об илоу уже несравненно полнее и детальнее, чем сведения о сушенях. В них раскрывается характерная и богатая красочными бытовыми деталями картина жизни этих племен. Наибо­лее ранние сведения об илоу содержатся в Хоу Хань шу, летописи Младшей, или Восточной, династии Хань (25—220 гг. н. э.). Согласно Хоу Хань шу, «Илоу есть древнее царство Сушень; лежит за 1000 ли от Фуюй на северо-восток, на востоке прилежит к Великому морю; на юге смежно с Воцзюй. Как далеко простирается на север, неизвестно»¹⁹⁰. Страна Илоу, писали китайцы, очень гористая. И. Бичурин подчеркивал в своих комментариях, что «царство иолу заключало в себе восточную половину нынешней области Гиринь в Маньчжурии»¹⁹¹.

Н. В. Кюнер, проверяя перевод И. Бичурина, добавил, что в ки тайском тексте говорится о том, что страна Илоу смежна не вообще с Воцзюй, а с Северным Воцзюй. Жители страны Илоу, по словам летописи, «обликом походят на фуюйцев, но говорят отличным язы­ком»¹⁹².

Илоу, так же как и их предшественники, а может быть предки, су-шени, пользовались стрелами с каменными наконечниками; наконеч­ники стрел отравлялись ядом: «искусно стреляют из лука, так что мо­гут попасть в глаз человеку. Луки длиною в четыре фута, а туги, как самострел. Древко для стрелы длиною в 1,9 фута. Копьецо делают из черного камня и намазывают ядом, от коего раненый тотчас умирает»¹⁹³.

Эта своеобразная деталь очень любопытна, но не может, однако, считаться существенной и определяющей уровень культурного разви­тия илоу.

Такое подробное описание показывает, что китайцы видели ору­жие илоу собственными глазами, в том числе, должно быть, и камен­ные наконечники стрел. Но не исключено, что данная деталь относится к наиболее отдаленным северным племенам, жившим в низовьях Аму­ра и еще далее на северо-восток. На это может указывать одно инте­ресное место из летописного рассказа об уги, или мохэ, относящегося к шестому веку н. з. Сообщая об одном из мохэмких племен, Фонйе, летописец говорит: «от Фонйе на восток употребляют стрелы с камен­ными копьецами»¹⁹⁴. Как известно, у коряков и камчадалов (итель­менов) еще в XVII—XVIII вв. длился каменный век и неолитическая техника находилась в состоянии расцвета. Очень вероятно, что от этих северных племен и проникали в Китай сведения о стрелах с каменны­ми наконечниками. Возможно, что и сами стрелы производили на ки­тайцев большое впечатление, как удивительные предметы, овеянные легендарной славой в их исторической литературе еще со времени ди­настии Чжоу.

Во всяком случае Bice остальное, что рассказывается об илоу в летописях, говорит о том, что их жизнь и культура были несравненно более развитыми, чем жизнь и культура людей каменного века, в том числе камчадалов и коряков XVII—XVIII вв. н. э.

Илоу, по словам автора Хоу Хань шу, имели «все пять родов хле­ба», т. е. сеяли не только хлебные растения, но и бобовые. Основой хозяйства илоу было земледелие, а не охота или рыбная ловля. От­носительно скотоводства в Хоу Хань шу говорится только, что илоу «любят разводить свиней. Питаются мясом их, одеваются кожами их»¹⁹⁵.

В Сань го чжи добавлено, что илоу имеют «коров и лошадей» и де­лают свою одежду также из растительной ткани: «имеют пеньковую ткань»¹⁹⁶.

В летописи говорится далее, что илоу «летом ходят нагие, при­крывая зад и перед лоскутом холста... зимою для защищения себя от стужи намазывают тело свиным жиром толщиной в несколько линий».

Жили илоу «по горам и лесам». Так как «климат очень холоден», илоу в зимнее время строили полуподземные жилища, «обыкновенно живут в ямах, и чем глубже, тем почтеннее. В богатых домах делают до девяти ступеней».

Описывая быт и жилища илоу, автор Хоу Хань шу приводит одну интересную, но не совсем понятную деталь. Он пишет: «жители неоп­рятны и нечистоплотны, отхожее место делают посредине, а вокруг него семья раполагается»¹⁹⁷. Это сообщение напоминает обычай чук­чей пользоваться общим для всех членов семьи ночным горшком.

Интересно, что у мохэских племен в шестом веке н. э. отмечает­ся и такой же, как у чукчей XIX в., обычай умываться мочой: «умы­ваются обыкновенно мочою. Это из всех иноземцев самые гадкие (не­чистоплотные)»¹⁹⁸. Вероятно, чтобы собирать мочу, устраивалось и об­щее «отхожее место», т. е. горшок посредине жилища.

Относительно домашней утвари илоу в Сань го чжи сказано особо: «восточные варвары пьют и едят одинаково. Все употребляют кухон­ные доски цзу и сосуды для мяса доу. Только илоу не подражают обычаю, это крайне неблагопристойно».

Характеристика социальных отношений илоуских племен в Хоу Хань шу очень сжатая, но выразительная: «государя не имеют, но каж­дое селение имеет своего владетеля». Роды илоу были «малочисленны».

Китайцы особо отмечали воинственность илоу: «Хотя роды мало­численны, но храбростью и телесною силою превосходят прочих. Иску- -сно стреляют из лука, так что могут попасть в глаз человеку. Склон­ны к набегам и разбоям. Соседние владения страдают от них и ни­как не могут покорить».

О том, что это не пустая фраза, говорит сообщение о соседях илоу, жителях Северного Воцзюй: «илоусцы любят на судах производить грабительства, и северные воцзюйцы боятся их. Ежегодно летом укрываются в горных пещерах, а зимою, когда водные пути сделаются непроходимыми, они сходятся в селения»¹⁹⁹.

Однако, несмотря на свою воинственность, илоу оказались в, ханьское время под властью фуюйцев: «с того времени, как дом Хань на­чал царствовать, Илоу принадлежало к Фуюй»²⁰⁰.

История отношений илоусцев и фуюйцев дополнительно разъяс­няется в Сань го чжи, где речь идет о тяжелом гнете со стороны фуюй и восстании илоу: «Со времени династии Хань, когда Фуюй подчинили их, фуюйцы обложили их тяжелыми податями. В период Хуан-чу (222—226 гг. н. э.) они восстали. Фуюй несколько раз ходили против них карательными походами. Хотя их народ, обитающий в непроходи­мых горных местах, и малочислен, люди соседних стран боятся их лу­ков и, в конце концов, не могут покорить»²⁰¹.

Освободившись от гнета со стороны фуюй, илоу сразу вступили в прямые связи с Китаем. Об этом свидетельствует указание в Цзинь шу о том, что Китай и илоу «во время правления Вэнь-ди (220—227) взаимно обменивались дарами»²⁰².

В третьем веке н. э. отмечается, по крайней мере, четыре посоль­ства. Известно, что илоу приходили в Китай в конце правления Цзи Юань (260—264 гг. н. э.). Они «явились принести в дань стрелы из дерева ку. каменные наконечники, луки, панцири, соболиные шкуры и прочее. Вэйский император повелел вернуться в Сянь-фу, пожало­вал их королю (вану) парчу, шерстяные ткани, хлопчатобумажные ткани»^203.

Об этом приходе илоусцев к Вэйскому двору в летописи этой ди настии говорится, что юни принесли с собою произведения своей страны: «Во время Вэй (262 г. и. э.) тунгусское племя сушень (т. е. илоу) принес­ло дань императору Китая: 30 луков, стрелы из дерева ку, более 300 на­конечников стрел из камня, 20 панцирей из кожи, кости и железа и 400 леопардовых шкур»²⁰⁴.

Цзинь шу сообщает, что посольства были взаимны. В добавле­ние к перечню подарков, перечисленных в Вэй чжи, отмечается также, что вану илоусцев императором Китая были пожалованы постельные принадлежности и петухи.

В Вэйчжи отмечаются следующие посольства илоу в Китай: «в пер­вый год правления Тайкан (император Цзиньской династии У-ди, 280 г. н. э.) их| ван послал посла представить местное производство. Во второй год (281 г.) снова явились представить дань. В седьмом году (286 г.) так же приходили».

Связи с Китаем были не только политическими, но также имели и экономическую основу²⁰⁵.

Из страны Илоу в Китай доставлялись хорошие соболя и красная яшма (чи-юй)²⁰⁶.

«Это те самые», добавляется в Сань го чжи, которых «ныне на­зывают илоускими соболями»²⁰⁷.

Очень интересны материалы о стране илоу, содержащиеся в Вэйчжи.

В то время как тексты из Хоу Хань шу и Сань го чжи имеют общее содержание, этот текст явно представляет собой новый документ. Он, несомненно, возник на основе каких-то дополнительных сведений, мо­жет быть, полученных от самих илоу, приходивших в Китай, а может быть, и от китайцев, бывавших на северо-востоке уже в четвертом веке н. э.

Этот текст послужил основой для рассказа об илоу в летописи Цзинь шу, где приводятся некоторые данные, позволяющие полнее представить жизнь илоу в четвертом веке нашей эры, т. е. спустя сто лет.

В Вэйчжи страна Илоу отождествляется с древней страной Су­шень: «дом сушень, иначе называется илоу». Она отстоит на расстоя­нии около 60 дней пути от Фуюй, на востоке примыкает к большому морю, на западе примыкает («смежна») со страной Цзай, или Мань-хань-го. «На севере границей служит река Жошуй. Характер страны гористый, живут в глубоких горах и узких долинах, дороги круты и затруднены. Телеги и лошади не проходят»²⁰⁸.

В этой летописи содержится любопытное упоминание о место­рождении камня, «проникающего в железо». «В их стране на северо-востоке имеется гора, производящая камень. Его острие проникает в железо» желающие взять его непременно сперва молятся духу (го­ры)»²⁰⁹.

Упоминаются также «каменные самострелы (ши-шу), луки из крас­ного дерева (жань-гун) длиною в 3 фута 5 дюймов, стрелы из дерева ку длиной в 1 фут с лишком, а также кожаные и костяные панцири».

Летом илоу, по словам авторов Вэй чжи, живут в «гнездах (чао)», зимой — в «трещинах». Нужно думать, что «трещины» в летописи озна­чают углубленные в землю жилища, а «гнезда» — летние жилища на столбах вроде свай, какие и были широко распространены у народов Дальнего¹ Востока в недавнее время.

Относительно скотоводства сказано, что жители этой страны име­ют лошадей, но не ездят на них — «только считают имуществом, не более. Не имеют коров и баранов, много разводят свиней, едят их мя­со, надевают шкуры».

Кроме одежды из шкур, илоу делали одежду из шерсти: «сучат волос, чтобы сделать ткань». Еще интереснее, что в ходу у них была одежда из древесной коры: «имеют дерево по названию лочан... это дерево родит кору, которую можно надеть». Имелся также и холст; одеждой в летнее время служил кусок холста: «из холста делают .пе­редник (чай) по три фут с лишком, чтобы прикрыть перед и зад».

Характерной чертой илоу были косы: «по обычаю все плетут во­лосы на голове в косы».

Описывая образ жизни илоу, автор Вэй чжи указывает, что у них нет колодцев и очагов. Они «делают глиняный сосуд, большой гор­шок, вмещает 4—5 шэн. Чтобы есть... садятся на корточки, ногою жмут мясо и едят. Когда получают холодное мясо, то садятся на него свер­ху и делают теплым. В почве нет соли, железа. Жгут дерево и делают пепел, намочив (его), берут сок и едят (взамен соли)»²¹⁰.

В летописи Цзинь шу большие сосуды, которые упомянуты в Вэй-чжи, названы ли; это триподы с полыми внутри ножками — резервуара­ми. Сидят илоу, говорится в этом тексте, «на плетенках», т. е. на ци­новках, так же, как сидели в старину нанайцы-гольды.

Много внимания в Вэй чжи уделено брачным обычаям илоу:

«желающий вступить в брак мужчина перья втыкает на голову женщины. Если женщина согласна, то удерживает (перья) и возвра­щается, потом выполняет церемонии и обручается с ней». Ха­рактерной чертой отношений между полами у илоу была добрачная половая свобода: «жена честна, но девушки распутны, ценят сильных, но недостойных». Столь же детально описаны погре­бальные обычаи: «когда старик умирает, то в тот же день... хоронят его в поле. Связывая деревья (доски), делают малый гроб. Убива­ют свинью, кладут сверху гроба, чтобы сделать продовольствие умер­шего. По натуре свирепы и жестоки, так что нет соболезнования и вза­имного уважения. Когда отец и мать умирают, мужчины не плачут. Плачущих называют не мужественными»²¹¹.

Интересной, хотя и не совсем понятной, чертой общественных по­рядков илоу является обычай убивать совместно ворующих: «взаимно ворующих и грабящих, много или мало, всех убивают. Поэтому, хотя бы в пустынном месте, все же не взаимно совершают преступление».

О связях с Китаем говорится, что илоу «в светлые годы правле­ния Юань-ли прибыли в Цзян-цзо и принесли дань в виде наконеч­ников стрел». Во время Чэнь-ли (326—342) они также прислали дань.

Изложенные сведения об илоу обычно связываются» с памятниками культуры раковинных куч. Так поступал и я в первых своих работах по археологии Приморья, вслед за моими предшественниками. Однако накопленный в 1953—1958 гг. новый материал по археологическим па­мятникам Приморья II—I тысячелетия до н. э. и первых веков н. э. заставил пересмотреть этот традиционный взгляд. Как мы видели, культура раковинных куч датируется концом второго тысячелетия и первой половиной первого тысячелетия до н. э. Ее, а также хронологически следующую за ней культуру бронзово-железного века в бас­сейне Суйфуна (р. Чапигоу, поселение верхнего слоя), нужно, следова­тельно, отнести к тому времени, когда в китайских источниках го­ворится еще о сушенях, а не илоу. Что касается последних, то илоу жили в Приморье, согласно китайским источникам, в ханьское время. Их временем нужно датировать поэтому такие памятники, как описанное выше поселение на Сенькиной Шапке, т. е. основной, средний, культурный слой этого памятника.

Таким образом, в это время в Приморье окончательно побеждает железо, усиливаются связи с Китаем и складывается новая культура.