Хозяйство населения Приморья в эпоху раковинных куч

Для характеристики культурной и производственной жизни при­брежных племен Приморья исключительно важны раковинные кучи. Они свидетельствуют, что теперь в хозяйственной жизни населения при­брежных районов на первый план выступает ее неразрывная и глубо­кая связь с морем, выражающаяся, прежде всего, в самом характере культурных остатков, состоящих преимущественно из раковин съедоб­ных морских моллюсков.

Не случайно именно теперь по берегам бесчисленных бухт и мысов начинают громоздиться эти. огромные скопления раковин. Судя по оби­лию раковин, съедобные моллюски, главным образом устрицы и мидии, шли в пищу постоянно и в больших количествах.

Несмотря на обилие раковин, было бы, однако, неправильно счи­тать, что основным источником существования прибрежных племен, хо­тя бы только в летнее время, было простое собирательство, примитив­ный сбор съедобных моллюсков. Мощные наслоения раковин объяс­няются вовсе не тем, что здесь жили первобытные собиратели «даров моря», подбиравшие выброшенные морскими волнами раковины или трупы случайно погибших животных.

Конечно, в ряде случаев добыча этих съедобных моллюсков про­изводилась пюсле того, как море выбрасывало их на берег во время штормов. Но в основном жители поселений с раковинными кучами за­нимались добычей моллюсков как специальным, хорошо организован­ным и достаточно сложным для того времени особым видом морского промысла.

Об этом свидетельствует, прежде всего, то обстоятельство, что среди найденных раковин имеются и такие виды, которые принадлежат моллюскам, обитающим не у самых берегов, а в открытом море, на значительной глубине.

По свидетельству А. И. Разина, рожок волнистый, например, оби­тает на глубине 30—70 м и требует для своего сбора наличия лодок или судов⁹³. О том, каким образом люди раковинных куч могли добы­вать морских моллюсков и употреблять их в пищу, можно судить по наблюдениям А. И. Разина, осуществленным им в 1924—1927 гг. в свя­зи с исследованиями раковинных куч⁹⁴.

По данным А. И. Разина, в зал. Петра Великого одним из самых распространенных видов съедобных раковин является мактра, или ку­бышка сахалинская, по-корейски «бякхай», местное население назы­вает ее белой ракушкой.

Она встречается на глубине 1—4 м и более, в песчаных грунтах в ряде мест, от р. Монгугай до корейской границы как в северо-восточ­ной, так и в юго-восточной части зал. Петра Великого.

Корейцы и китайцы ловили мактру двумя способами — драгой и трезубцем. Драга состоит из двух дощатых пирамидальных боковин, скрепленных распорами. Нижняя, самая толстая распора снабжена огромными железными зубьями, образующими вместо дна гигантские грабли шириной 0,7—0,8 м и длиной 2 метра.

Во время хода драги зубья, благодаря своей кривизне, врезаются в песчаный грунт на несколько вершков. К задней раме привязан креп­кий сетяной мешок, в него набиваются поднятые граблями ракушки, а песок проходит в ячейки сети. Кррейцы-ракуижоловы рассказывали Ра­зину, что добыча моллюсков драгой производится в прохладное время года, так как весной и осенью легче сушить моллюсков. Драга забра­сывалась на длинном канате с шаланды и вытягивалась воротом.

Другой, более простой способ лова мактры — при помощи трезуб­ца, который состоит из легкой и тонкой деревянной палки длиною 5—7 м. Нижний конец ее имеет трехгранное утолщение. К нему, в же­лобки на ребрах, прикрепляются шпагатом три железных зуба длиной по 35 см, их концы заострены, а с внутренней стороны зазубрены. «Лов трезубцем, — писал Разин,— происходит почти круглый год и является в своем роде искусством».

«Извлечение моллюсков из раковины производится обоюдоострым ножом. Мактра кладется на левую руку, спинной стороной вниз, сифо­ном к себе. Засунув нож в сифон, нажимают его вниз и перерезают зад­ний мускул-замыкатель. Затем движением от себя, вдоль правой створ­ки, другой стороной лезвия разрезается передний мускул-замыкатель. Наконец, переведя нож на левую сторону, доводят его до сифона. Все эти манипуляции проделываются одним непрерывным поворотом ножа, и тело моллюска оказывается отделенным от раковины. Вся операция состоит из ловких и уверенных движений и длится не более 2-х секунд...»

Эти приемы лова и извлечения моллюсков мактры из раковин ин­тересны тем, что, судя по их простоте, они вполне могли применяться людьми культуры раковинных куч.

Устричные банки, по данным Разина, известны во многих местах. Массами устрицы встречаются в бухтах Экспедиции, Новгородской, в зал. Славянка, в северной части Амурского залива. Меньше встречает­ся их в Уссурийском заливе.

О важном значении устриц для древнего населения Приморья в эпоху раковинных куч «можно судить по обычному «соседству» раковин­ных куч первобытного человека с устричными банками. Это соседство едва ли случайно, так как известно, что доисторический человек выби­рал места для поселений близ рыболовных и охотничьих угодий. Осо­бенно это было важно человеку, питавшемуся моллюсками. Так, напри­мер, на косе, что в бух. Миноносок, находятся крупные остатки в виде громадных раковинных куч, до 70 саж. длиной. Эти кучи, состоящие из устричных створок, свидетельствуют, что в отдаленном прошлом поблизости были богатые устричные банки. Такое же предположение можно высказать о лагуне Лебяжьей (бух. Сидеми), где на м. Бринера раковинных куч из створок устриц встречается очень много».

По наблюдениям Разина, «лов устриц летом происходит о лодок, главным образом деревянными щипцами в 2—3 м длиной. Шипцы эти слегка изогнуты, на концах имеют проволоку или вбитые гвозди для более крепкого захватывания моллюсков».

Мидия, или «черная ракушка», по словам Разина, «в распростране­нии является крупным конкурентом мактры». Он перечисляет ряд мест в Амурском и Уссурийском заливах, где встречены большие колонии этого моллюска, живущего на скалистых участках. Ловят мидию на илистых грунтах кошкой, на скалистых — трезубым багром, а в мелких местах во время отлива просто отрывают руками.

Кошка состоит из двух крюков длиной в 40 см. Концы их стержней крепко соединены вместе и снабжены подвижным проволочным ушком.

Как пишет А. И. Разин, «удобнее кошкой ловить вдвоем, так как, если нет течения и ветерка, один слегка гребет, а другой забрасывает и вытаскивает кошку. Медленно и ровно она скользит по чистому дну. Достаточно задеть хоть за одну ракушку, и ловец чувствует по дрожа­нию веревки перебой или тяжесть в ровном ходе. Зацепившуюся кошку тянут медленно и осторожно, чтобы крепче зацепить и вытащить пучок мидий целиком. Во время извлечения добычи из воды гребец берет сачок и помогает захватить и вытащить пойманный пучок ракушек в лодку. Чаще всего захватывают 10—16 мидий, скрепленных друг с другом при помощи биссуса. Но попадаются пучки в пуд весом. В этих пучках среди ила находятся черви, мелкие крабы и другие животные. Иногда попа­даются и мертвые ракушки. Створки живых мидий часто бывают засе­лены большим количеством коричневых актиний».

Трезубый багор представляет собой длинную легкую палку, на кон­це которой имеется или изогнутая трезубая вилка, или другое какое-нибудь подходящее приспособление в виде зубастых клещей, приводи­мых в действие веревкой.

Лов происходит с лодки, стоящей на якоре. Вместе с пучками ми­дий вытаскивают и камни, иногда довольно крупные, к которым ра­кушки прикрепляются биссусом.

Морской гребешок (пектен) промышляется, по данным Разина, в бухтах Врангеля и Находка. Богата им бух. Безымянная в зал. Стре­лок. Морской гребешок встречается часто в бух. Абрек, в Славянском заливе и в других местах. На мелких местах, глубиною до 1,5—2 м, где вода слишком тепла для него, гребешок жить не может и нередко по­гибает, будучи посажен в садок на мелководье.

Для ловли гребешка употребляются однозубая и двузубая острога а также сачок, зеркало, драга и шнур.

В 1919—1920 гг. гребешок вылавливали корейские нырялыцицы-водолазы, которые ловили также мидию и трепанга. «Благодаря ловко­сти глубоко нырять, продолжительное время находиться под водой, даже холодной осенью, корейцы называли нырялыциц: «баба-нерпа».

Русские рыбопромышленники рассказывали Разину, что, отправ­ляясь за гребешком, кореец садился в лодку и брал в нее женщин-водолазов. В местах промысла он ставил на якоря по числу нырялыциц пустые банки-поплавки. Каждая женщина собирала раковины у своего поплавка. Раковины она клала в сумку, висевшую сбоку, а потом в сетяной мешок у поплавка».

Рапана водится на глубине 1,3—2,5 м, а иногда и на более мелких местах. Распространена она, по наблюдениям Разина, в бух. Экспеди­ции, между Барановским мостом и м. Янчихе, а также в бух. Новго­родской. Особенно много ее на устричных банках близ деревни Краббе.

Северной границей распространения рапаны была юго-западная часть зал. Посьет.

Относительно промысла моллюсков А. И. Разин писал: «Из всех ракушек самым примитивным способом добывается рапана. Этот брюхоногий моллюск имеет массивную спиральную завернутую раковину в виде пузатой репы. Ее наружная поверхность покрыта небольшими бугорками. Отверстие у нее широко раскрыто и красиво окрашено в розовато-желтый цвет. Русские ребята ловят рапану ради забавы, ны­ряя с лодок».

«Для повседневной пищи рапана добывается почти исключительно корейскими женщинами и детишками. Реже ее ловят мужчины-китайцы.

Поздним утром, когда уже хорошо согревает солнце, небольшая компания кореянок и ребятишек, не раздеваясь, бродит по грудь в воде, доставая с илистого дна сачком или руками рапану. В одежде теплее, да и меньше опасности от медуз и скатов.

Чтобы часто не возвращаться с добычей на берег, каждый имеет с собою плывущее корыто или таз, а иногда просто мешок. В эти посу­дины складываются все пойманные моллюски. Через несколько часов ловцы, наполнив свои плавучие суда, возвращаются на берег. Слегка отжав мокрую одежду, они приступают к чистке улова.

Раковину кладут на плоский камень раструбом вниз и слегка уда­ряют по ней округлым камнем так, чтобы часть завитка, противопо­ложная раструбу, разбилась. В получившееся отверстие легко извле­кается тело моллюска. Съедобной считается только нога, а все остальное выбрасывается».

Очевидно, такими же или подобными способами добывали съедоб­ных моллюсков и поздненеолитические жители Приморья — люди эпохи раковинных куч.

Не меньшее, а по существу, вероятно, большее значение в жизни древнего населения Приморья должно было иметь рыболовство.

Вместе с раковинами в «кухонных кучах» встречаются и кости рыб не менее чем восьми видов: трески, камбалы, бычка, морского ерша, морского японского судака, скумбрии, сельди, тунца⁹⁵. М И. Янковский нашел, по его словам, позвонок молодой акулы. Всё это кости мор­ских рыб; остатков пресноводных и проходных рыб в раковинных ку­чах на побережье зал. Петра Великого не встречено вовсе.

Показательно, по словам А. Таранца, что одним из главных объек­тов промысла «была треска, которая в настоящее время в зал. Петра Великого почти не промышляется. Ловились также тунцы и Lateolabrax, постоянного промысла которых в настоящее время не имеется»⁹⁶.

Особенно интересно наличие костей тунца, рыбы типично морокой. Тунцы, достигающие веса до 300 кг, группируются в большие косяки, обычно от 500 до 1500 штук. Время прихода их к Владивостоку совпа­дает с ходом кеты, горбуши, симы.

Кости рыб, которые найдены в раковинных кучах, показывают, что «вылавливались, главным образом, рыбы, для промысла которых при­годны грубые сети (треска, камбала, бычки), а также крючья (треска, тунец) »⁹⁷.

О важной роли рыболовного морского промысла свидетельствует и топография древних поселков, определенная закономерность в распо­ложении раковинных куч. А. И. Разин подметил характерную концент­рацию этих куч в определенных пунктах морского побережья и связь между ними. Поселения с раковинными кучами, согласно его наблюде­ниям, находились на мысах на небольшом друг от друга расстоянии (в 5—6—8 км). При этом поселения располагались таким образом,что вся группа соседних стоянок образовывала как бы одну общую систе­му» удобную для контроля за окружающей местностью и взаимной сиг­нализации огнем или дымом.

«Приходится удивляться, — писал он по поводу стоянки на Сухановской сопке вблизи устья р. Майхе, — с какой правильностью первообитатели Востока выбирали места, удобные для поселения. Они рас­полагаются так, что с каждой стоянки видно несколько других сосед­них, а также среди данного района стоянок можно указать одну, к ко­торой тяготеют все остальные. В данном случае господствующей яв­ляется сторожевой поет № 1, что на Сухановской сопке. Он господст­вует над всеми стоянками благодаря своему стратегическому положе нию. Площадь, с культурными остатками около него, располагается четырьмя различными по величине участками и превышает в отдельности и сумме все остальные. Надо полагать, чго последнее место является центральным, было обитаемо каким-нибудь административным лицом, распоряжавшимся окружающей группой древних поселков. Располо­жившись в таком порядке, население усиливало защиту своих поселков, так как могло быстро получить различные предупреждения благодаря разнообразной сигнализации. Днем первый обитатель мог извещать с главного пункта № 1 о каком-нибудь событии сильно дымящими кост­рами. Этот сигнал подхватывался другими стоянками и перебрасывался с одной на другую. Таким образом все население быстро оповещалось о случившемся. Ночью же дымовая сигнализация сменялась огневой. Яркое пламя еще резче приносило весть издалека. Так мысленно пред­ставляется связь стоянок между собой»⁹⁸.

Возможность существования такой связи, в данном случае между частями одного рода или племени, заселявшего определенный участок морского побережья, разумеется, очень вероятна. Еще более вероятно, однако, что расположение поселков с раковинными кучами определя­лось, прежде всего, потребностями производственной жизни их обита­телей.

Поселения эти располагались, как правило, в наиболее удобных для рыбной ловли бухтах и на далеко вдавшихся в море мысах, отку­да был широко виден морской простор.

Для морских рыболовов и охотников, вся жизнь которых так или иначе определялась морем и морским промыслом, такое расположение поселков было вполне естественным и закономерным.

Об этом очень убедительно писал и сам А. И. Разин, обративший внимание на связь раковинных куч с местами, где и в настоящее время находятся рыбалки, богатые рыбой. Такое расположение древних по­селков «не должно быть случайным, а объясняется тем, что доистори­ческому человеку нужны были рыбные угодья для пропитания, богат­ство которых давало ему более сносное существование»⁹⁹.

Такие характерные археологические памятники Дальнего Востока, как раковинные кучи, отражают, следовательно, важные события в хо­зяйстве и в жизни населения прибрежных районов Приморья.

Раньше, в неолитическое время, не было существенного различия между охотой и рыболовством в прибрежной полосе и внутри континен­та. Теперь впервые намечается переход прибрежных племен к всесто­роннему освоению природных богатств моря.

По сравнению с обычной континентальной охотой и рыболовством во внутренних водоемах, в реках и озерах, это был уже большой шаг вперед. Во всяком случае пищевые ресурсы моря несравненно обиль­нее и разнообразнее, а жизнь приморских племен могла быть в силу этого более обеспеченной, чем жизнь бродячих охотников и рыболовов лесных областей. Но для того чтобы использовать эти богатые, неисчер­паемые ресурсы, освоить «дары моря», нужно было иметь определенную техническую основу, располагать соответственно оснащенным морским промыслом.

Одним словом, нужна была особая техническая культура примор­ских жителей, такая, какую мы знаем по этнографическим данным у маори на юге или у эскимосов на севере Тихого океана.

Культура эта, целиком лежащая еще в пределах каменного века, может, правда, показаться недостаточно вдумчивому наблюдателю не­обыкновенно примитивной и простой.

Но на самом деле она является по-своему очень сложной и высоко специализированной, и даже в ряде случаев гораздо более высокой, чем культура континентальных племен, стоявших на том же неолитическом уровне развития.

Чтобы представить степень развития и сложность этой культуры по сравнению с культурой континентального населения, нужно иметь в виду, что, помимо специального, хотя и простого на наш взгляд, оснащения про­мысла съедобных моллюсков, в условиях морского рыболовства должна была рано развиться и особая техника добычи морской рыбы. Здесь тоже требовались, конечно, сети и невода, но совсем другие и по размерам и по устройству, чем те, которые употреблялись для ловли рыбы в континентальных водоемах, в реках и озерах внутри страны. В море нужны были также удочки иного вида, чем обычные удочки речных и озерных рыболовов — с иной лесой, несравненно более длинной и проч­ной, с другими по устройству грузилами и поплавками. У маори, напри­мер, в древности были морские удочки с очень длинными лесками¹⁰⁰. Крючки этих удочек отличались большим разнообразием размеров и форм. Столь же разнообразны были сети и другие приспособления мор­ских рыболовов южных морей, рассчитанные на ловлю рыб различных пород, в том числе акул¹⁰¹.

Интересны поэтому характер и состав рыболовных принадлежно­стей людей раковинных куч, о которых мы можем судить по сохра­нившимся от того времени остаткам.

Мы уже видели, что в раковинных кучах самыми многочисленны­ми изделиями из камня являются грузила. Они известны десятками и сотнями, как например на п-ове Песчаном, где культурный слой или, точнее говоря, заполнение землянок бывает буквально насыщено таки­ми гальками-грузилами.

В большинстве это грузила самого простого вида, представляю­щие обыкновенные плоские гальки овальной формы с выбоинами по бокам. Чтобы сделать такое грузило, достаточно было нескольких уда­ров камнем-отбойником по подобранной на берегу гальке подходящего размера и формы.

Такие грузила встречаются на многих неолитических поселениях на Амуре, а также по берегам Байкала, Лены и Ангары в Прибай­калье. Это наиболее широко распространенный и самый обычный вид неолитического грузила на континенте.

Среди грузил, найденных на поселениях с раковинными кучами, довольно часто встречаются тщательно изготовленные из специально подобранных галек ноздреватых лавовых пород массивные грузила, опоясанные одним или даже двумя пересекающимися желобками.

Аналогичных грузил мы почти не встречаем в археологических остатках на континенте, там юни — величайшая редкость. Но зато они совершенно аналогичны грузилам морских рыболовов.

Подобные грузила и удочки особенно характерны для рыболовов южных морей, таких как полинезийцы и меланезийцы. Они есть и в Се­верной Америке¹⁰².

Обилие этих грузил является свидетельством важной роли рыбо ловства и довольно значительных масштабов промысла, а также, дол­жно быть, внушительных размеров самих сетей.

У континентальных племен в ходу были обычно тяжелые и не­уклюжие невода или сети, сплетенные из древесной коры или полосок кожи. Они были неудобны в обращении.

Подобные сети, сплетенные из ивовой коры, существовали у жите­лей крайнего севера Якутии, в Жиганском и Булунском районах совсем недавно. Они поражали своей громоздкостью и грубостью. Сети этого рода были пригодны только для малых водоемов и не годились для употребления в море.

Для морских сетей и неводов требовался иной, более легкий и не менее прочный материал. Таким материалом скорее всего могли слу­жить волокна дикорастущих текстильных растений, в первую очередь крапивы.

Интересно в связи с этим наличие на поселениях с раковинными кучами многочисленных пряслиц. Пряслица эти свидетельствуют о том, что в жизни местного населения большое значение имела обработ­ка волокнистых растений с целью приготовления из них нитей. Вполне резонно предположить, что нити, сплетенные при помощи таких вере­тен, наиболее широко употреблялись, прежде всего, для изготовления морских сетей и неводов.

Мы видели далее также, что в костяном инвентаре из раковинных куч есть рыболовные крючки как цельновырезанные из кости, так и составные. Такие крючки и должны были употребляться для морских глубоководных удочек.

У континентальных и морских рыболовов и зверобоев, кроме удо­чек и сетей, важнейшее место в промысле всегда принадлежало гарпу­ну. Настоящих, бесспорных гарпунов обычного континентального типа в виде острия с зубцами по бокам, которые археология знает уже в верхнем палеолите, у мадленских племен, в раковинных кучах не встречено.

Отсюда, однако, вовсе не следует, что люди эпохи раковинных куч Еовсе не знали гарпуна и совершенно не пользовались им. Для добычи крупной морской рыбы и тем более морского зверя, конечно, нужно бы­ло иметь гарпуны, но гарпуны эти не обязательно должны были иметь вид простых стержней с боковыми зубцами. Наиболее совершенным видом гарпунов являются, как известно, гарпуны поворотного типа, в наиболее развитой форме существующие у морских зверобоев и охот­ников арктической Азии, Америки и Гренландии — эскимосов.

В Приморье среди костяных вещей из раковинных куч, однако, пока еще не найдено ни одного наконечника поворотного гарпуна раз­витых эскимосских форм. Такие наконечники есть только в соседнем островном мире Восточной Азии, на севере Японии — на Хонсю и Хок­кайдо, где найдены превосходные наконечники со шпорами, втулкой и отверстием для линя, орнаментированные резным линейным узором, очень близким к орнаментике гарпунов оквикского времени на Чукот­ке и юпитакских гарпунов «на Аляске. В Японии гарпуны эти относятся японскими исследователями к конечному этапу развития неолитической культуры дзёмон¹⁰³.

Но отсутствие поворотных гарпунов такого развитого вида не зна­чит, что орудий этого типа в Приморье совсем не было.

Мы уже видели, что во время раковинных куч твердый и острый обсидиан или кремень, как основной материал для орудий, неожиданно и вместе с тем решительно вытесняется несравненно более мягким ши­фером. Из шифера изготовляются мужские охотничьи ножи, кинжалы и наконечники, в том числе своеобразные широкие, часто имеющие в середине одну или две просверленные дырючки.

Этим новым шиферным наконечникам предшествовали другие, тес­но связанные с определенным укладом жизни.

Наконечники старого типа, кремневые, изготовленные приемом ретуширования, обычно употреблялись для охоты на дичь, реже для рыбной ловли — при стрельбе рыбы из лука. Они входили в классический набор вооружения континентальных охотников от Скан­динавии и до монгольских степей. Иногда они могли применяться и в других условиях, при охоте на крупную морскую рыбу и на морского зверя. Так было в культуре неолитического облика на Охотском побе­режье, и в этнографической культуре коряков XVIII—XIX вв., где в ка­честве носков для наконечников гарпунов употреблялись ретуширо­ванные острия из кремнистых пород, имеющие треугольное тело и че­решок. Эти острия можно назвать универсальными; они использовались в различных отраслях хозяйства.

Совершенно иное положение наблюдается с шиферными остриями типа тех, которые найдены в раковинных кучах.

Именно такие острия с просверленными отверстиями в верхней ча­сти, около кончика, обычные во всех приморских культурах морских зверобоев Арктики вплоть до недавнего этнографического прошлого, служили носками для наконечников гарпунов поворотного типа и ничем больше. Достаточно сравнить такие острия из раковинных куч При­морья с наконечниками гарпунов древних эскимосов и других при­брежных племен Тихого океана, чтобы сразу стало ясным их полное тождество. Это явно наконечники поворотных гарпунов или, точнее, их «носки» или копьеца.

Везде в архаических культурах, где есть поворотные гарпуны, есть и такие шиферные острия, и, следовательно, наоборот, где имеют­ся такие острия, мы можем встретить гарпун поворотного типа.

На это могут, конечно, возразить, что в Приморье еще не найдены такие же, как у эскимосов, костяные наконечники поворотных гарпу­нов с отверстиями для линя, втулкой — открытой в одних случаях и закрытой в других, а также с шипами, бородками или шпорами у основания.

Но такие наконечники вполне могли выделываться не из кости, а из твердого дерева и поэтому не сохранились; уцелели только их ши­ферные острия — носки.

Во всяком случае в этнографии хорошо известны поворотные гар­пуны южных морей как меланезийские, так и полинезийские, сделан­ные целиком из твердого дерева. Такие гарпуны отмечены в Полине­зии у жителей Маркизских островов, а в Меланезии — на Новой Гви­нее, в районе Торресова пролива¹⁰⁴.

Деревянные наконечники гарпунов в недавние времена употреб­лялись также андаманцами. Гарпуны этого типа (с носками из шифе­ра) могли применяться в Приморье.

Кроме того, на поселениях с раковинными кучами, например на п-ове Песчаном, как уже отмечалось выше, обнаружено восемь костя­ных изделий, которые по их облику вполне могут быть наконечниками поворотных гарпунов наиболее архаической формы.

Изделия эти стали известны уже с самого начала исследований раковинных куч Приморья. Их впервые нашел и рписал еще В. П. Маргаритов, который полагал, что это были орудия, употребляв­шиеся в домашнем обиходе. Не ближе к истине был и А. И. Разин, считавший их сверлами.

Действительное назначение этих вещей может быть понято только на значительно более широком сравнительном материале и на общем фоне истории культуры приморских племен севера Европы, Азии и Америки.

Самое крупное изделие такого рода имеет в длину 13,5 см; самое короткое — 7,2 см; в среднем длина их равна 10 см. Одно такое из­делие сделано из куска оленьего рога, одна сторона которого сохрани­ла губчатую внутреннюю структуру исходного материала, а другая имеет характерные углубленные желобки внешней поверхности рога. Остальные — из кусков расщепленных продольно-трубчатых костей жи­вотных. Форма этих изделий одинакова: одна сторона вогнутая, желобчатая, другая — выпуклая; один более длинный конец представ­ляет собою массивное и прочное острие. Он отделен от нижней части отчетливо выраженными боковыми перехватами, своего рода плечика­ми. Нижняя часть этих изделий расширена и заканчивается треуголь­ным концом, напоминающим Шпору. При взгляде сбоку, в профиль, ясно виден характерный выгиб ее в сторону, имеющийся у всех без исключения образцов. Чтобы понять назначение этих предметов, нуж­но обратиться к классификации наконечников поворотных гарпунов, этого распространеннейшего важнейшего орудия морского зверобойного промысла как Старого, так и Нового Света — Америки.

Леруа-Гуран в своей известной работе по археологии северной части Тихоокеанского бассейна, рассматривая типы поворотных гарпунов, вы­деляет среди них группу наиболее примитивных и архаичных изделий. По принятой им номенклатуре, «женские» наконечники гарпунов, т. е. наконечники, которые закрепляются на специальном выступе конца древка с помощью втулки, делятся на два основных вида — с открытым гнездом (втулкой) незакрытым гнездом. Гарпуны с открытым гнездом старше и архаичнее. В свою очередь, среди них выделяются наиболее примитивные, состоящие из одной костяной пластинки, большей частью слегка изогнутой, с углублением на одной стороне (со стороны брюш­ка). Это углубление и образует гнездо, или втулку, наконечника, куда прикрепляется древко при помощи поперечной обвязки — кожаной муфты.

Таким образом, здесь не было нужды в особом закрытом гнезде; его заменяла кожаная перевязка — муфта.

Линь, соединяющий наконечник с древком, у таких наконечников прикреплялся без отверстия; его просто обматывали и завязывали по­перек изделия.

Характерной особенностью этих гарпунов является отчетливо вы­раженный выгиб их нижней части, которая бывает заострена и образу­ет своеобразную шпору, нередко даже раздвоенную на два зубца.

Этот тип наконечника гарпуна Леруа-Гуран назвал типом А¹⁰⁵. Гарпуны типа А, по его данным, известны в северной Японии, на Хок­кайдо, а также на Сахалине и Курильских островах¹⁰⁶. В Америке Ле­руа-Гуран отметил стальные наконечники такого рода у племени Хайда и один экземпляр из Гудзонова залива. Они известны также в Британской Колумбии и на Алеутских островах. На северо-западном побережье Северной Америки имеются такие же гарпуны, но отличаю­щиеся от всех остальных одной, в высшей степени своеобразной чер­той. Они употребляются связанными попарно, т. е. сложенными вместе, плоскими сторонами внутрь, а выпуклыми наружу. Между двумя по­ловинками вставляется копьецо (носок) из камня или раковины. Эти наконечники северо-западные индейцы и эскимосы употребляли для ловли лососей. Подобные острия найдены также в древних раковинных кучах на р. Фрезер (Британская Колумбия) и в раковинных кучах в штате Вашингтон (США). Этот вид гарпуна Леруа-Гуран обозначил как тип С.

Наши приморские орудия, описанные выше как примитивные на­конечники гарпунов, обнаруживают бесспорное общее сходство с гарпу­нами типа А по схеме Леруа-Гурана. И в том и в другом случае мы видим простые пластинки из рога и кости. И в том и в другом случае их внутренняя сторона слегка желобчатая, вогнутая. У всех них имеется внизу на конце, противоположном острию, слегка искривленная наружу и заостренная шпора. Из-за отсутствия сверленого отверстия для при­крепления линя служили боковые выемки-перехваты. Не исключено, что приморские наконечники могли иногда употребляться как гарпуны типа С, т. е. связанными вместе, попарно¹⁰⁷.

Загадочная на первый взгляд смена обсидиана шифером, замена древних ретушированных наконечников шлифованными должна была, следовательно, означать нечто большее, чем простую перемену в тех­нике изготовления каменных орудий. Она должна была, в конечном счете, отражать изменения основного направления хозяйственной дея­тельности древних жителей приморских областей Дальнего Востока.

У обитателей поселений с раковинными кучами не просто появи­лись новые формы наконечников, а возникло принципиально новое охотничье и рыболовное оружие — гарпуны для охоты на крупную рыбу и морского зверя. У них уже был в зачаточной форме тот сложный гарпунный комплекс охотничьего вооружения, появление которого означало крупнейший прогрессивный шаг в развитии культуры примор­ских стран, важнейшее техническое изобретение морских рыболовов и охотников от Японских юстровов до Скандинавии.

Независимо от того, изобрели ли обитатели приморских раковин­ных куч это вооружение сами или получили его от других племен, са­мо по себе появление поворотного гарпуна должно говорить о мно­гом¹⁰⁸. Без такого вооружения не могла возникнуть высоко специали­зированная культура морских зверобоев, в некоторых отношениях оставившая далеко позади культуры континентальных рыболовов и охотников неолитического периода.

Без такого вооружения не могли быть заселены и по-настоящему освоены человеком огромные пространства побережий Тихого и Ледо­витого океанов и богатства моря, ранее почти недоступные человеку.

Наконец, морской промысел был невозможен без выезда в откры­тое море. Морской охотник и рыболов, а также собиратель ракушек, крабов, морской капусты должен был располагать для своего промыс­ла еще и соответствующим судном, способным выдержать морскую качку и устоять во время шторма.

Это были, нужно думать, не пассивные собиратели "даров моря" выброшенных на сушу после бури, а морские промышленники, бес­страшно выходившие, если потребуется, на значительное расстояние от берега. Они должны были иметь в своем распоряжении специальные мореходные суда, скорее всего в виде сшитых из шкур легких байдар типа эскимосского уммиака или алеутской байдары. Возможно, что у них были более тяжелые, но и более устойчивые суда южного типа, построенные из дерева, снабженные парусом и боковыми опорами— аутригерами, подобно судам маори и других обитателей островного ми­ра южных морей, осуществивших еще в каменном веке завоевание этой части света.

Соблазнительно поэтому ви­деть в одном из костяных пред­метов, найденных нами в устье р. Сидеми в 1953 г., не про­стую подвеску, а стилизован­ное изображение судна древних обитателей Приморья, имевшего высоко поднятые, как и пола­гается морскому судну, корму и нос. По крайней мере именно так, с высоко поднятым носом и кормой, с широкими поднятыми парусами выглядят на рисунках

XVIII в. боевые корабли маори — «мореплавателей солнечно­го восхода», еще не знавших металла. Кто знает, может быть, перед на­ми и на самом деле изображение ладьи каменного века, парус которой надувал соленый ветер Тихого океана более двадцати веков назад!

Перед нами вовсе не примитивная культура прибрежных собирателей и отчасти охотников, какая существовала, например, в XIX в. у отсталых обитателей Огненной Земли. Это не была также обычная охотничье-рыболовческая культура континентального типа

В эпоху раковинных куч в прибрежных районах Приморья возника­ет специализированная культура морских собирателей, рыболовов и зверобоев.

Существование такой специализированной культуры было первой характерной чертой хозяйства и образа жизни населения Приморья в эпоху раковинных куч, а возникновение ее означало важнейшую грань в их культурной истории. Выросло новое, иное, чем прежде, хо­зяйство. Сложилась новая культура.

Возникла, несомненно, и новая психология: оформилось новое ми­ровоззрение отважных мореходов, привыкших к безграничным океан­ским просторам. Появление на берегах Приморского края первых ра­ковинных куч явилось поэтому свидетельством не упадка, а, напротив, резкого продвижения местного населения вперед во всех областях жиз­ни и культуры.

Второе и не менее, если не более, важное обстоятельство, относя­щееся к экономической жизни населения Приморья в эпоху раковин­ных куч, заключается в том, что теперь здесь, в особенности у населе­ния континентальной части края, дальше развивается земледелие, начало которому, как мы знаем, было положено в неолитическое время.

Прежним исследователям раковинных куч, вероятно, не раз попа­дались вместе с черепками глиняных сосудов и каменными топорами странные камни овальной формы, как бы ладьевидные по очертаниям. Одна сторона таких камней выпуклая и более или менее гладкая, дру­гая — плоская и сплошь покрыта мелкими точечными выбоинами, своего рода насечкой. Однако, увлеченные поисками шлифованных орудий каменного века, археологи равнодушно проходили мимо таких кам­ней, грубых и невзрачных по внешности, не обладающих геометрически правильными очертаниями и не имеющих гладких шлифованных по­верхностей, которые сразу же показывают самым скептически на­строенным умам, что эти вещи сделаны искусной человеческой рукой. Такие предметы ни разу не отмечались поэтому в отчетах исследовате­лей и ни одного подобного изделия нет в коллекциях наших музеев.

Между тем научное значение их намного превосходит ценность самых изящных каменных тесел и топоров. По своей форме, размерам и характеру отделки поверхности они в точности повторяют древнейшие орудия, служившие для растирания зерен—каменные зернотерки. Именно такие зернотерки, предшествующие позднейшим ручным мель­ницам с вращающимися вокруг своей оси круглыми жерновами, посто­янно встречаются в древнейших земледельческих культурах земного шара¹⁰⁹. Именно такими орудиями мололи зерно женщины древнего Египта, статуэтки которых уцелели в древних гробницах «страны пи­рамид». Этот способ приготовления муки так же характерен для земледелия первобытно-общинной эпохи, как ручная мельница для феодального общества с сюзереном во главе.

На поселениях Приморья все чаще и чаще встречаются теперь зернотерки, вернее — куранты, ха­рактерной и вполне устоявшейся ладьевидной формы.

Зернотерки такого рода были найдены нами на п-ове Янковского, а затем и в ряде других мест, в том числе на п-ове Песчаном, где они встречены целой серией в древ­них жилищах. Они стали теперь обычной вещью в материалах из раковинных куч.

Вместе с ними встречаются плечиковые мотыги, обычно не шли­фованные, а обитые, что подтверж­дает их использование для обра­ботки почвы. Иногда их находят группами, даже десятками, как на­пример в районе устья р. Тетюхе, около пристани, или вблизи бухты Ольга.

Такие орудия обнаруживают ближайшее сходство с так называ­емыми плечиковыми топорами юго-восточной Азии и с древнейшими земледельческими орудиями Север­ного Китая, описанными в архео­логических публикациях в качестве мотыг¹¹⁰.

Там же обнаруживаются ха­рактерные шлифованные ножи-сер­пы из шифера, имеющие около

спинки специально просверленные отверстия для закрепления в рукояти. По своей форме, размерам и в особенности по наличию отверстий эти орудия аналогичны древнейшим жатвенным ножам китайцев, упо­треблявшимся для убор,ки урожая и, в частности, для срезания гаоляна.

Как показал И. Г. Андерсон, такие ножи являются прямыми предшественниками и родоначальниками металлических китайских серпов вплоть до железных серпов позднейшего времени.

Андерсон сравнивает прямоугольные и полулунные ножи китай­ского неолита с современными железными ножами из Жэхэ и северной Чжили — основного ареала, где культивируется гаолян и где такие ножи употребляются для среза­ния его стеблей. И. Г. Андерсон видит в таком совпадении одно из доказательств генетической связи древней, неолитической, и современной культур китайцев¹¹¹.

Налицо, таким образом, все необходимое для земледельче­ского труда: то, чем копали зем­лю для посева; то, чем жали вы­росший хлеб; и, наконец, то, на чем растирали зерно, чтобы раз­молоть его в муку для приготов­ления пищи.

Все эти вещи показывают, что если не всюду, то, по край­ней мере, в районе зал. Посьет, вблизи устья р. Сидеми и на п-ове Песчаном, а вообще, надо полагать, несравненно шире была распространена уже и земледель­ческая культура, находившаяся по своему техническому оснаще­нию примерно на уровне земледельческого хозяйства племен Яншао в Северном Китае.

Наряду с первобытным зем­леделием мотыжного типа у древних обитателей Приморья существовали и зачатки живот­новодства.

Замечательной особенностью фаунистических остатков из ра­ковинных куч является наличие костей свиньи. Так, на п-ове Пес­чаном при раскопках 1956 г. найдены кости собаки, оленя,

медведя, косули, свиньи. Больше всего здесь костей свиньи. Такая же картина обнаруживается и на других поселениях этого времени. Кости свиней встречаются на них повсюду. На п-ове Песчаном преоб­ладают кости молодых особей. Это, по-видимому, объясняется той важ­ной ролью, которая принадлежала свинье в хозяйственной жизни раз­личных племен южных морей, находившихся, к моменту первоначаль­ного соприкосновения с европейцами на уровне неолитической куль­туры. Разведение свиней представляло у них основной источник мясной пищи. Так, например, Н. Н. Миклухо-Маклаю в первый же день пре­бывания среди папуасов были принесены в дар кокосы, бананы и два очень диких поросенка, «у которых ноги были крепко-накрепко связаны и которые визжали без устали»¹¹².

В дальнейшем Н. Н. Миклухо-Маклай убедился в том, какое не­обычное, с нашей точки зрения, отношение к свинье существует у па­пуасов. Однажды он в селении Горенду услышал вопли и причитания, подобные тем, какие издавались при похоронах человека. «Голос был женский, и скоро показалась сама плачущая. Обеими руками она закрывала глаза или утирала слезы, шла медленно и крикливо, нарас­пев голосила какие-то слова; немного поодаль за ней следовало не­сколько женщин и детей, также понуря голову, но молча»¹¹³. Оказалось, что ночью издохла большая свинья, принадлежавшая этой женщине. «Такая привязанность женщин к свиньям может быть отчасти объясне­на,— пишет исследователь, — тем, что в этих странах... некоторые жен­щины кормят поросят грудью. Так было и в настоящем случае. Когда я, смеясь, заметил, что свиней много, она отвечала, указывая на груди, что она сама вскормила эту»¹¹⁴.

Свиньи, разводимые папуасами, представляют собою, по словам Н. Н. Миклухо-Маклая, потомков диких новогвинейских свиней, в мо­лодости они бывают полосатыми, с возрастом становятся черными. Они имеют стоячие уши, удлиненное рыло и длинные ноги. Случайно пойманные дикие поросята тоже одомашниваются в деревнях. «Зака­лывают свиней папуасы только в торжественных случаях, причем од­ной свиньи должно хватить не только на всю деревню, но еще и на го­стей из двух-трех деревень¹¹⁵.

Собаки тоже употреблялись папуасами только в пищу, но собачье мясо считалось худшим по вкусу и качеству, и такого отношения, как к свиньям, к собакам не было. Характеризуя жизнь папуасов, ученый писал: «Папуасы берега Маклая, хотя живут совершенно изолирован­но от других рас, хотя не были знакомы (до моего посещения в 1871 г.) ни с одним металлом, однако строили и строят своими каменными то­порами большие селения с относительно очень удобными, часто боль­шими хижинами. Вблизи от своих многочисленных .и красиво устроен-ных деревень они располагают свои плантации, круглый год снабжаю­щие их пищей, имеют домашних животных: свиней, собак, кур»¹¹⁶. В тех же выражениях описывает он жизнь населения островов, назван­ных им «архипелагом Довольных людей», которое «возделывает многие корнеплодные растения, разводит свиней и кур»¹¹⁷.

Таким образом, разведение свиней и примитивное земледелие хо­рошо уживались у папуасов друг с другом. Общий же уровень культу­ры папуасов был настолько близок к уровню людей, обитавших на территории Приморья в поселениях с раковинными кучами, что мы мо­жем с полным основанием предположить одинаковую роль свиновод­ства в их жизни, чем и объясняется обилие костей свиньи, особенно поросят, в отбросах вблизи жилищ.

В пользу такого предположения свидетельствует и наличие костей свиньи в поселениях людей земледельческой культуры Яншао; послед­ние тоже были, как известно, свиноедами и ели собак.

Следовательно, первобытное мотыжное земледелие приморских племен закономерно дополняется разведением домашних животных; по­ля дают растительную пищу, свиньи и собаки — мясную.